Бабочка и волк

Анжелика крепко спала, разметавшись по подушкам. Одна ее рука лежала у головы, другая соскользнула с кровати вниз. Волосы упали ей на лицо, губы были чуть приоткрыты. Она дышала глубоко и спокойно, и ее грудь, неприкрытая полностью батистовой рубашкой, мерно поднималась и опускалась во сне… Даже пушечный залп не смог бы ее потревожить. Он не понимал – зачем, проснувшись с адской болью в затылке в родном особняке на Фобур-Сент-Антуан; зачем он заглянул в ее спальню. В полной тишине вышел из своего крыла и теперь стоял здесь, выглядывая из-за дверного косяка, как малолетний школяр – зачем? Наверное, чтобы понять, что ему больше не хочется удушить жену за это чертово спокойствие и мирный крепкий сон, которого у него самого не было с момента этой чертовой женитьбы. Он ненавидел спать в чужих постелях и, как любой преданный своей будке пес, предпочитал спать на собственной соломе. И если уж приходилось ночевать где-то еще, Филипп переносил это с трудом и спешил сбежать, даже удрать, при первой же возможности. Он никогда не оставался спать с женщиной. Видел только, как они, сжавшись в комок, утыкаются истерзанными, опухшими губами в колени, сжимают пальцами, точно в агонии, свои разодранные платья; зарываются мокрыми от слез лицами в колючую солому… Или же, напротив, лежат на животе, распластавшись по постели, как морские звезды, среди разбросанных подушек, свалявшихся простыней, разбившихся ламп; они не могли пошевелить и пальцем: на их телах не было живого места… Он не мог смотреть на них, слышать их тихие всхлипы – он ненавидел чувствовать себя виноватым. А Анжелика… Анжелика причмокнула губами во сне, как маленький беспечный ребенок, и совершенно счастливо улыбнулась; светлая прядка волос на ее лице легонько вздымалась от размеренного дыхания. Наверное, ей грезилось нечто приятное… И внезапно он понял, что совсем не против видеть Анжелику здесь постоянно. Все женщины в его сознании механически распределялись по пяти категориям, которые в свою очередь складывалась в иерархию. И эта иерархия была, пожалуй, единственным крепким и нерушимым основанием его непутевой жизни. Все в ней было предельно просто. Будто на плане военной кампании. Будто его пальцы передвигают по нарисованной карте крошечных игрушечных солдатиков, распределяя по родам войск. И где всё подчинено строгим правилам, знакомым каждому рядовому солдату. Был он, Филипп. И его категории: Шлюхи, то есть женщины, которые отдавались прямо на сене, и сразу же после первой встречи они исчезали из его жизни. Впрочем, он был этому рад. Подружки, чаще это был месяц «отношений». Им двигала животная необходимость, интерес отсутствовал напрочь – зато они, как по крайней мере уверяли, просто терялись в его небесно-голубых глазах. Такие отношения умирали медленнее, и после этих отношений он часто ходил с расцарапанной физиономией. Друзья – там были Катерина Валантинуа и Анна Шикотьери, иначе говоря, те женщины, которые, носи они штаны и шпагу, слыли бы за добрых малых. С ними, например, можно было распить на троих бутылочку портвейна. Сестры – те, на которых лежало неподъемным грузом Табу. Это Нинон. С ней можно было поговорить о всякой ерунде, не боясь, что об этом потом будут трепать по всему Парижу. И, наконец, Запертая Дверь – за ней находилась маленькая девочка в смешном сереньком платьице, с пылающими щеками и восторженным взглядом… Филипп не любил вспоминать про эту категорию, но и никогда не забывал, что она есть. Думая об Анжелике, он осознавал, что она каким-то образом умудрилась втиснуться сразу в несколько категорий. Что с этим делать, он пока не знал, но решил, что со временем все как-то само собой устаканится и она где-нибудь да приживется. А до тех пор лучше просто об этом не думать. Но его заставляли. Упорно. Изо дня в день. — Вы надерзили королю, сделавшему вам честь, заговорив с вами. И эта самоуверенная дрянь даже не обернулась! Он видел ее лицо в зеркале. Спокойное. Она на мгновение подняла взгляд, а потом снова опустила его к шкатулке. Можно подумать, ей было смешно видеть его злость! — Всего-то? Обо мне говорят много чего, вы давно могли бы забеспокоиться. Правда, вы вспоминаете о своем положении мужа, лишь чтобы заставить меня почувствовать оковы брака. Он навис над ней – она отодвинулась, по-прежнему не повернув головы. И Филипп тут же ухватил ее за платье – легкую фигурку мотнуло в сторону, она едва не выронила свою шкатулку. — Вы дерзко ответили королю? Да или нет? — На то были свои причины. Он невольно бросил взгляд на свое отражение в зеркале. Глаза полыхают бешенством, ноздри раздуваются, гладко выбритый подбородок дрожит над воротником. Внутри него произошла короткая борьба. Между желанием поставить ее на место (удушить, как минимум! вцепиться в эту лебединую шею и - свернуть!) и не выйти из себя окончательно. Победило благоразумие. — Но… Вы же говорили с королем!.. — Пусть он король, это не дает ему права вести себя как мальчишка, которого стоит поставить на место, — просто отчеканила она. Она занималась какой-то мушкой! Она что, не понимает, что он готов ее убить?! И теперь просто решал, сделать ли это прямо сейчас или все же дать ей насладиться последним туалетом? Но бывало хуже… — Разве вы не считаете меня красивой? Она была так близко, что он мог видеть каждую ее ресницу, видеть свое отражение в широко распахнутых, настороженных глазах; они почти соприкасались носами. Филипп потерялся. Вот он был на месте, и как-то тикали секунды его жизни, одна за другой, и в одну из них он заглянул в глаза другого человека, и время остановилось. Кажется, он молчал неестественно долго. — Чересчур красивой. Опасно красивой. — Для вас? Он так крепко сжал ее пальцы, что она нервно сглотнула, но все также продолжала смотреть на него. Ее глаза блестели размытом полумраке. Черт! Ей, похоже, больно… — Для меня и для других. Но что за дело, раз вам нравится. Вы притопываете от удовольствия, понимая, что играете с огнем. Проще из ломовой лошади сделать чистокровного скакуна, чем перевоспитать потаскуху. И время пошло. Побежало. Понеслось. Только это были уже не часы, а обратный отсчет. А бывало хуже в разы… — Неужели вы никогда не любили… ни одного раза не любили особенным чувством… какую-нибудь женщину? У нее был очень грустный голос. Ему бы очень хотелось сказать вслух, что это забавно. Не получилось. Она мяла пальцами складки своего платья. — Любил, конечно… Кормилицу, но это было давно. — Тем чувством, — прошептала она, — когда в одном-единственном существе сосредоточено величие вселенной, сладость всех неосознанных мечтаний, порыв и могущество жизни… — Вы прекрасно говорите. Нет, право, не думаю, чтобы я когда-нибудь испытывал подобную восторженность… Впрочем, я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать. Однажды я протянул было руку, но мираж рассеялся… Это было в Плесси… Мне только что минуло шестнадцать лет, и отец купил мне полк. Мы занимались в провинции вербовкой. Во время праздника меня познакомили с девушкой, моей ровесницей, но, на мой искушенный взгляд, еще совсем ребенком. На ней было серое платьице с голубыми бантами на корсаже. Мне стало стыдно, когда мне представили ее как кузину. Но когда я взял ее за руку, чтобы повести танцевать, я почувствовал, что это рука дрожит в моей, и испытал какое-то новое, чудесное ощущение. Прежде я сам всегда дрожал перед властным желанием зрелых женщин или колким подтруниванием молодых придворных кокеток. А та девочка возвращала мне осмеянную власть. Ее восторженные глаза лили пьянящий бальзам в мою душу, я ощущал, что стал мужчиной, а не игрушкой; господином, а не лакеем… Однако я с насмешкой представил ее своим товарищам. «Вот, — сказал я, — баронесса Унылое Платье». И она убежала! Я смотрел на свою пустую ладонь, и меня охватило нетерпимое чувство. Я уже однажды испытал такое, когда пойманная мною птичка, которую я решил сделать своим другом, выпорхнула у меня из рук. Мне показалось, что вокруг все потускнело. Я хотел найти ту девочку, чтобы рассеять ее обиду и снова увидеть ее изменившийся взгляд. Но не знал, как приступить, потому что мои наставницы не обучили меня секретам обольщения пугливых юниц. Проходя мимо стола, я прихватил из вазы какой-то фрукт с намерением для приличия предложить ей… Кажется, это было яблоко, розовое и золотистое, как лицо той девочки. Я искал ее в садах. Но в тот вечер не нашел… Запертую дверь перед затуманенными глазами едва ли не разрывало от ударов. Казалось, еще совсем чуть-чуть – она разлетится в щепки. И птичка вылетит наружу из каменной тюрьмы. Из могилы. Маленькая девочка в смешном платье с растрепанными волосами стоит посреди комнаты, полной сияющих, слепящих глаза масок, и оборачивается. Маленькая девочка улыбается и закусывает губу, поднимаясь со своего места. Маленькая девочка злится. Смеется. Плачет. Больше ничего это не будет. Она больше не будет смеяться. Или злиться. Ее нет. Нет. Нет?.. Перепуганное лицо смотрит на него с земли. Она жива. Он только что спас ее от клыков волка. Странно, его всегда притягивали волки. Чем чаще острое лезвие входило в мягкую, податливую плоть, тем сильнее он чувствовал, как волчья кровь начинает бежать по его собственным жилам… «Не хотелось бы верить в это, Филипп». Она смотрит на него, не шелохнувшись. Она одергивает разорванное платье. Незаметно утирает слезы. Смеется, запрокинув красивую светлую голову. Плачет и злится. Тонкие пальчики перехватывают его запястья, у нее дрожат губы, глаза закатываются от боли… «Ничего не бойся, теперь ничего не бойся». У нее расширены затуманенные слезами глаза. — Вы больше никогда не встречали ту девушку? Она смотрит на яблоко в собственной руке. — Встретил. Через много лет. И понял, что юность дарит нам странные несбыточные иллюзии, особенно когда речь идет о первой любви. Та девушка стала злой, решительной и, в итоге, опаснее всех женщин, вместе взятых. Разве ты не устал врать, Филипп?