Бабочка и волк

20 сентября 1649 г., Плесси — Здравствуйте, мой дорогой! Филипп неприязненно вздрогнул, смежил веки и оглянулся. Первым делом он увидел сына маршала де Вилькье; тот тоже получил недавно звание полковника и теперь неустанно твердил об этом на каждом углу. В том, что отношения у них не сложились, не было ничего удивительного – ответный взгляд полоснул Филиппа, но сейчас, похоже, Вилькье не собирался выяснять эти самые отношения. Он бережно вел под руку какую-то старушку, которую, как будто притащили на прием прямиком из эпохи Генриха IV: юбка-абажур, волосы, уложенные в валики, громоздкие бусы и яркие перья. Сморщенная кожа и длинный нос придавали ей разительное сходство с ощипанной павлинихой. — Прекрасно выглядите, мой милый, — старушка улыбнулась так старательно и широко, будто у нее свело сразу обе челюсти. — Благодарю, вы тоже, мадам де Вилькье. — Слышала, вы решили посвятить себя военной службе. Когда уезжаете в действующие войска? — Через неделю, мадам де Вилькье. — И как вы находите текущую кампанию? — не снимая с лица улыбки, старая мать маршала почему-то радостно кивала на каждом слове. Филипп переглянулся с ее внуком. Безмолвно, но от души молодые люди пожелали друг другу всего самого наилучшего. — Замечательно, мадам де Вилькье. — Прекрасно! — воскликнула старушка, изящно взмахнув рукой в атласной перчатке, после чего уплыла в зал, а на ее месте спустя каких-нибудь три минуты появилась новая старушка с новым оскалом. Все задавали Филиппу примерно одни и те же вопросы, примерно в том же порядке, разве что концовка иногда менялась на «Превосходно!» или «Изумительно!». Вечер обещал быть захватывающим. Гости, это сборище бриллиантовых статуэток и чопорных индюков, заполнило весь замок, растеклось по комнатам, словно лужа холодной похлебки, которой ему частенько приходилось питаться в родительском особняке – том самом, что когда-то станет его собственным… Пажи, его сверстники, друзья, прилизанные, надушенные, кудрявые, бледные чертята копошились в отданном им углу и поглядывали на всех с видом такого неподдельного превосходства, словно это не они в обычной жизни, среди холодных стен и извращенных слуг, были похожи на бродяг. Он знал, что так было у всех. Но никто никогда не говорил об этом. Это было негласное правило – основа их дружбы от нечего делать. — Вы слышали, как коадъютор возил Бофора по Парижу? Право слово, вот умора! — О! Никогда еще о нем не говорили столько хорошего! Говорят, от криков «Да здравствует Бофор!» можно было оглохнуть. — Кричали мужчины, — заметил кто-то с авторитетом. — А женщины едва не зацеловали его до смерти, когда он вышел из кареты. Особенно торговки. Мало того, одна из торговок, имея хорошенькую семнадцатилетнюю дочь, подвела ее к де Бофору и торжественно объявила, что ее семейство сочло бы для себя величайшей честью, если бы он удостоил сделать ее матерью. Герцог отвечал возбужденной матери, что стоит только привести свою дочь к вечеру в его отель и он сделает все возможное, исполняя ее желание. Эти слова были покрыты громким лающим смехом. Филипп словно со стороны слышал собственный неестественный смех, который никак не вливался в их веселый хохот, – клочковатый, резкий… отвратительный, он кончался так же неестественно, как и начался, будто его выключили. Пажи же с удовольствием принялись обсуждать сальный анекдот. Один их них, вдоволь насмеявшись, неожиданно обратился к Филиппу: — Ты слышал об этом, Филипп? В ответ он насмешливо взглянул на него своими похожими на осколки льда глазами и добавил с полной превосходства ухмылкой: — Более того, я был свидетелем того, как Рошфор уверял маршала Грамона, что и та, и другая возвратились на другой день домой вполне удовлетворенными. Пажи расхохотались пуще прежнего… Пару раз Филипп видел мать. Впервые за несколько месяцев. Она носилось от одной кучки гостей к другой; унизанные кольцами пальцы сжимали складки платья с серебряными галунами, свободную руку она то и дело подавала для поцелуя входившим. Постарела, подурнела – похоже, внутреннее содержание медленно, но верно брало верх над внешностью. Глядя на нее, Филипп не почувствовал ничего, кроме горечи, как будто наглотался сажи и все никак не мог прокашляться. И хотя что-то там и трепыхнулось в намертво запаянном черном ящике, он совсем не хотел глядеть в ее сторону. От вида матери становилось только хуже. И не было вина, которым можно было бы прижечь свои раны. Точнее, оно было, но пили его только взрослые. Туда-сюда сновали подносы, полные напитков. Вино, шампанское, шотландский виски переливались на свету, точно расплавленные драгоценные камни. И отовсюду на Филиппа смотрели одни и те же пустые лица, сведенные судорогой фальшивой любезности, звучали одни и те же бессмысленные беседы… Филиппу удалось украдкой выпить полбокала под взволнованное сопение одного из товарищей. К сожалению, и намека не было на то, что он захмелел. Вдобавок еще его окружал бубнеж того самого товарища, который почему-то считал своим долгом посвятить всю их компанию в подноготную каждого гостя: кто купил отель, кто проиграл отель, кто – истинный слуга короля, а кто – явный мазаринист, кто с кем спит, кто не спит, снова и снова… «И почему мне – хотя бы! – не двадцать лет?» — мимоходом мелькнуло в его сознании, он улыбнулся криво, и снова его окружил плотный пузырь из биографий знаменательных людей. Потому появление перед собой де Бара он посчитал настоящим избавлением. Правда, на пару жалких секунд. — Там ваша мать, — сказал лотарингец учтиво. — Она требует вас. Филиппу показалось, что он ослышался, его губы разъехались в странной ассиметричной усмешке. Матушка? В самом деле? Они уже давно не были семьей – в том теплом смысле, который нормальные люди вкладывают в это слово. Пестрая лента танцующих пар, которая разделяла галерею и залу, разомкнулась на несколько мгновений, и он увидел небольшой кружок дам и в самом его центре – Алису дю Плесси-Бельер в великолепном платье небесно-голубой парчи, вышитой серебристыми галунами. Маленькие глаза мерцали на ухоженном гладком лице, как два сапфира, кремовые волосы были тщательно зачесаны – но как только она поворачивала свою изящную головку на тонкой шее, обнаруживался массивный пучок, обтянутый искрящейся бриллиантовой сеткой. Белоснежная и хрупкая, она была скорее похожа на диковинный цветок, чем на живую женщину. И все же черты ее лица сильно изменились с того момента, когда он видел ее в последний раз. Он не обманулся, когда наблюдал за ней в отдалении – мать и вправду постарела. — Месье дю Плесси? — аккуратно заметил Бар: похоже, он решил, что Филипп оглох. — Я уже иду, — Филипп повернулся к нему и поспешил изобразить на лице какое-то подобие благодарности, вдобавок еще небрежно взмахнул рукой, чуть приподняв ее над головой. Вышло ли у него выразить свою признательность или нет, черт его знает, но де Бар остался доволен. Нахмурившись, Филипп пошел к маркизе. Танцующие ряды сомкнулись, и он вынужден был невольно остановиться. Впрочем, он уже успел заметить, что мать прикрывала лицо веером, и уже успел вспомнить, что это был дурной знак. Волна раздражения и недовольства подкатила к горлу. Значит, она там опять ляпнула какую-то колкость, а ему отдуваться? Пары сходились и расходились. Они уже тоже принялись действовать ему на нервы. И когда перед ним возникла очередная яркая шуршащая преграда, разозленный Филипп резко вильнул в противоположную сторону и – с размаху врезался в могучий бюст какой-то неизвестной дамы. — О! Куда это вы торопитесь, дорогой? — громко и шутливо осведомилась она. Филипп поймал себя на мысли, что невольно благодарит ее за то, что она перевела все в шутку. Он смущенно потер шею и уже открыл было рот, чтобы как-то загладить неловкость… но слова извинения так и застыли у него на губах, когда дама совершенно беззастенчиво ему подмигнула. Игриво повела плечами, немного задержалась нескромным янтарно-карим взглядом на его лице и направилась к выходу, то и дело двусмысленно оборачиваясь и похлопывая в ладоши в такт музыке. Бесспорно, эти хлопки были слишком тихими, чтобы Филипп смог их услышать. Но отчего-то каждое ее движение отдавалось в его голове звонким ударом набата. Внутри него что-то шевельнулось – и тут же разбилось на тысячи осколков, каждый из которых раздирал изнутри жилы. … над ним склоняются, мрачно сдвинув брови, а потом вдруг оглушительно, заливисто хохочут. — Не может быть! — мадам де Бурж, эта громоподобная и беспардонная дама, которая ко всему прочему была лучшей подругой госпожи де Креки, даже в ладоши хлопнула. Хлопнула. Хлопнула… Точно по голове. —… Филипп, мой мальчик, неужели это ты? — она схватила его лицо когтистой лапой и заставила поднять голову. Филипп тяжело отдувался, волосы закрыли ему лицо, но он все равно с ненавистью взглянул в лицо мадам де Бурж и процедил сквозь зубы: — А не пошли бы вы… — Это точно ты! О, какой ты стал! Я помню, ты был похож на щенка, когда мы виделись в последний раз, — липкий взгляд смолянистых глаз жадно пробежался по его телу, мимоходом отмечая следы подружкиных когтей. — Да-а, ты был вылитый щенок, такой же худой и угловатый. А теперь… кажется, ты почти что стал настоящим мужчиной. Вот только кто же тому виной… — мадам де Бурж нежно поцеловала крохотный синяк на его шее. Она обнимала его так собственнически, что Филиппу вдруг захотелось со всей силы впечатать ее мерзкое похотливое тело в стену. Если вообще не ударить кулаком в лицо. — Но я надеюсь, вы успели получить удовольствие? Я уверена, мой милый паж умеет доставлять женщинам удовольствие, — она накручивала его волосы на палец, а потом силой заставила Филиппа повернуться к себе лицом и присосалась к нему, как пиявка. У него не было желания потакать ей – и он резко сжал зубы. Мадам де Бурж тут же отпрянула от него, вытирая окровавленный рот. Ее распирал смех. — Да это не щенок, а настоящий волчонок, — прошептала она, не переставая смеяться. — Обожаю… Филипп взглянул на нее (если бы он действительно был волком, то, пожалуй, перегрыз бы ей сейчас глотку), и от души харкнул ее кровью на пол… Комок мерзости подкатил к его горлу. Он задыхался. То ли от бешенства, то ли от внезапного приступа слабости. Резко захотелось сорвать с шеи тугой пышный воротник, который душил получше веревки на эшафоте. Грудь сдавливали неумолимые клещи, руки дрожали. На него вдруг накатил такой ужас, что он совершенно не знал, что с ним делать. Он чувствовал себя побитой собакой. Но только на брюхе он ни к кому не приползет! Лишь по внезапно окружившему его терпкому запаху цветочных духов Филипп понял, что он уже достигнул цели. Он даже не сразу сумел различить лица, собравшихся вокруг матери дам. Его глаза все еще смотрели назад, в прошлое. Матушкин голос отрезвил голову. — Филипп, это твоя кузина де Сансе. Проводи ее к танцам. В обществе молодых людей ей будет веселее, чем с нами, — мама изящно махнула веером, и тончайший шлейф ее духов раскинулся по воздуху еще шире. Трудно было сказать, что за чувство плескалось в ее глазах в тот момент, когда она обратилась к нему с этой просьбой. Она напоминала холодную и колкую версию Моны Лизы – ни улыбки тебе, ни ласкового слова. Можно подумать, они видят друг друга каждый день. Его так и подмывало скрестить руки на груди и язвительно, матери под стать, выдать: «Здравствуйте, маменька. Раз уж вы не интересуетесь, скажу сам: я жив-здоров, чувствую себя хорошо, и тоже очень рад вас видеть». И тут же где-то у самого уха скрипнул табурет. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять весь масштаб грядущей катастрофы.