Бабочка и волк

Они казались цветами. В платьях из тумана. Нижняя юбка из легчайшего белого тумана над озерами, потом голубоватый морской туман, потом розово-золотистый рассветный… и корсаж из темно-серого лондонского смога! И серые жемчуга на шее, в ушах, волосах — казалось, драгоценные нити обвивали стройные фигуры как диковинные виноградные лозы. Потусторонние… В лифах из морозных узоров на стекле. В юбках из свежевыпавшего снега. В корсажах из перетекающих друг в друга лесных ручьев. В платьях из молодой весенней травы — с живыми змеями на запястьях вместо браслетов… И даже одно платье, сотканное из… света! Переливающийся, сияющий, золотой свет невесть каким волшебным словом окутывал лилейную кожу, сверкающим потоком струясь до самого пола. Сквозь болезненное для глаз мерцание иногда темной тенью проступали очертания тела женщины: она нестерпимо сверкала, трещала, стреляла искрами, как изломанная молния! Они казались цветами, благоухающими, диковинными, даже не горными — неизвестными природе! Они степенно выплывали из глубин наивного детского сознания, которому до сих пор хотелось верить в нянюшкины сказки. Анжелика восхищенно смотрела на красные, как ягоды, губы, молочно-белую кожу, волосы… Их волосы! Их словно вырезали из белого мрамора, черного обсидиана или еще неизвестно чего и разложили по узким покатым плечам причудливыми волнами: они, как приклеенные, не трогались с места, как бы энергично ни двигались их хозяйки. Конфетно-красивые лица. Всеобщие умильные вздохи. М-да, рядом с такими-то чудами Анжелика выглядела полнейшей замарашкой. Внутри у нее что-то сжалось от непонятного чувства: она точно никогда не будет такой. Никогда ее платье не будет похожим на подарок феи из сказки, никогда руки не смогут так изысканно сжимать веер, никогда голосок не станет таким тонким. Досада ли это? Анжелика не знала. Ей просто нравилось смотреть на них без всякой задней мысли. Среди этих дам она чувствовала себя в райских садах. Такая маленькая девочка в монастырско-сером с растрепанными волосами — такая непохожая на них! — среди волшебных диковинных цветов. Но вот цветам, похоже, не слишком нравилось ее безликое соседство. Они окинули девочку кислотно-оценивающими взглядами, которые почему-то казались чужими на их конфетно-красивых лицах, и вынесли свой вердикт — платье смешно. Анжелика выгнула губы подковкой и кивнула, невольно соглашаясь. Платьице ее действительно выглядело совсем неуместно. А вот за вердиктом последовал настоящий врачебный диагноз — пропащая. Вот это уже было обидно. Когда совершенно незнакомые люди, ставят на тебе крест, только-только тебя увидев. И она ответила. Тоже что-то обидное. Такое, что графиню де Ришвиль на какое-то время перекосило от обилия эмоций. Пару секунд они смотрели друг на друга. Анжелика лучисто улыбалась, будто бы ей привезли с праздника сладкий леденец. Глаза ее — холодные, как упорно настаивала графиня, — приняли насмешливое выражение: «Вы, кажется, хотели научить меня манерам? Валяйте!». Вообще-то она не собиралась строить из себя королеву драмы. Но это было как-то… приятно… Она не двигалась, не моргала и чувствовала себя немного удавом, перед которым рослая и чуть пышная мадам де Ришвиль мялась, как славный жирный кролик. — Что ты сказала, девочка? — злобно и убийственно-тихо выдавила графиня. К ней начало возвращаться самообладание. Она с противным звуком захлопнула веер. И тут Анжелике стало страшно. Даже вода — и та журчала в фонтане как-то очень испуганно, и все дамы, кроме маркизы дю Плесси (ее льдистые глаза полыхнули неподдельным триумфом) разошлись перед графиней в разные стороны. Конфетно-ликерное выражение растаяло, рассыпалось, треснуло на лице мадам де Ришвиль. Она сделала несколько цокающих шагов по направлению к табурету, на котором замерла Анжелика. Сердце нырнуло куда-то к желудку и лихорадочно забилось прямо в животе. Анжелика смотрела на нее, и более ей не виделся тот чудесный ореол золотистого сияния, который еще несколько минут назад окружал ее фигуру. Ее платье, которое девичье воображение соткало из тьмы и света, больше не мерцало. И никто больше не казался диковинным цветком. Графиня оглядела Анжелику тяжелым давящим взглядом, ее глаза, похожие на две капли раскаленной смолы, ужасающе расширились. Похоже, она отчаянно боролась с желанием кинуться на маленькую нахалку и вцепиться ей в лицо ухоженными ноготками… или вообще стянуть со своего пояска вещицу поострее… Мадам де Ришвиль, порхающая между сладкими хихикающими цветочными гадостями, напоминала Анжелике гигантскую ядовитую пчелу. Не то ужалит, не то зальет медом уши. Особенно сходство усиливали несколько черных деталей — например, траурный бантик на роскошной груди. К мадам де Ришвиль подступила маркиза дю Плесси-Бельер, как бы невзначай становясь между ней и Анжеликой. — Ах, какая она выдумщица, правда, дорогая? — щебетала маркиза, даже не глядя на Анжелику. Она положила красивенькую ручку на оголенное плечо графини в успокоительном жесте, нарочито делая это так демонстративно, чтобы ее старания заметили все. Казалось, от золотистого рукава к перчатке маркизы потянулись крохотные когтистые молнии. Маркиза улыбнулась какой-то странно-кокетливой улыбкой и принялась вертеть головой так, что Анжелику то и дело хлестало по лицу ее терпкими духами. Правильно, оказывается, говорят: есть много сладкого — вредно… Наверное, она должна была обрадоваться. Успокоиться, счастливо выдохнуть. Она оказалась на безопасном расстоянии от мадам де Ришвиль и ее неестественно красной шеи. Но когда мадам дю Плесси-Бельер стала звать своего сына… Анжелике захотелось утопиться в стакане, который чья-то заботливая рука всучила трясущейся от злости графине. Филипп. Одно это имя и даже мысль о нем злила, выводила ее себя. После того обоюдно визгливого скандала, который произошел между ними в Монтелу, они не говорили, не смотрели друг друга — они просто больше не виделись. Кузен умотал в свой Париж — накрахмаливать бесчисленные кружева или что-то он там еще может делать? А самым ужасным было то, что Анжелика чувствовала себя брошенной сорокалетней женой… и почему только? Да кто он такой, этот Филипп дю Плесси де Бельер, чтобы унижать ее и ее семью! Нет, не так, кто он такой, чтобы влезать в ее жизнь вот так, чтобы грубо хватать ее за запястья и отшвыривать со своей дороги?! Кто он такой, чтобы она вообще о нем думала?! Он раздражает ее и ни капельки ей не нравится! Так Анжелика думала ровно до того момента, пока он не появился прямо перед ней. Маркиза продолжала говорить что-то, коготки мадам де Ришвиль скользили по хрусталю стакана и производили разрывающий нервы звук, но все это куда-то испарилось, исчезло — вечер сузился до одного-единственного пятна, и в этом пятне оказался Филипп, который сначала хмурил темные брови и смотрел на свою мать с таким всепоглощающим возмущением, что, будь Анжелика на ее месте, она бы попросила лучший флорентийский яд. А вот маркиза словно ничего не замечала: лишь осмотрела сына с головы до ног, а когда нашла его внешний вид вполне удовлетворительным для себя, одарила его беглой улыбка. Он нервно поправил манжету рукава, а потом нехотя, через силу скосил взгляд и посмотрел Анжелике прямо в глаза. В этот момент у Филиппа стал такой вид, словно ему дали под дых. Его холодные глаза напоминали голубые фиалки, по которым ночью ударил проказливый мороз, так что они покрылись тонкой пленкой изморози. И вдобавок он смотрел на нее так, словно Анжелика была мухой, нагло усевшейся точнехонько на его накрахмаленный манжет. Но между тем, когда он посмотрел на нее, у Анжелики невольно что-то дрогнуло внутри. В конце концов она девочка, и все-такое. Правда сейчас было не до сантиментов. Замешательство, отчаяние, злость, бешенство — все это пронеслось на его лице всего за пару жалких минут. Филипп вновь повернулся к своей матери, и Анжелика прямо услышала, как он мысленно наорал на нее. Во всяком случае, на лице у него отразилось все до последней запятой, а затем мигом скрылось под маской равнодушного презрения. — Идемте, кузина, — выдал он сквозь зубы. Голос, низкий и хрипловатый, оказался для нее полной неожиданностью. Она помнила, как он только-только начал ломаться и как высоко поднимался, дребезжа под самым потолком. У него были холодные руки. Чертовски холодные. А вокруг было так ненормально тепло. Было так много народу, вкусно пахло чем-то жареным, камин в соседней комнате бодро потрескивал дровами под замысловатые звуки скрипок: двери были распахнуты настежь и щедро изливали в коридоры и зал потоки музыки. Гости смеялись, болтали, поедали отменное мясо и кучу прочих вкусностей, легко передвигались от одной группы к другой. У всех в руках были бокалы — и после каждого нового глотка веселья становилось все больше и больше. А когда мимо проходили дамы, кто-нибудь обязательно оборачивался и причмокивал губами. Анжелика зябко повела плечами, словно боялась, что ледяные руки Филиппа ее заморозят. Весь зал и люди теперь казались ей очень-очень далекими, сердце колотилось как сумасшедшее, грудь, затянутая тугой серой тканью с этими идиотскими голубыми бантиками (и как только она раньше могла думать, что они нарядные?!), вздымалась все быстрее и быстрее. Анжелика посмотрела на кузена, и ее щеки плеснуло румянцем то ли досады, то ли еще чего-то: он не смотрел на нее вовсе. У него было очень красивое лицо — красивое той аристократической красотой вырождения, которую не встретишь в простом народе: сурово сдвинутые брови, темные, и это при светлых волосах, тонкие злые губы, странно-белые щеки, холодный непроницаемый взгляд. Как же, наверное, он ее ненавидит… И тут же Анжелика возненавидела себя: это она должна его ненавидеть! Чего такого она ему сделала? Оделась, не так, как, видите ли, подобает? Ну, по крайней мере, она не ведет себя так, будто бы ее окружают сплошные червяки! Но все же было в нем нечто такое, что заставляло ее хотеть прижаться к твердому боку. По коже пронеслась волна предательских мурашек. В голосе ли дело? В глазах-лезвиях? Или просто в нем, в Филиппе? Танцующие пары расступились шумным шуршащим фейерверком… Кузен чуть насмешливо взглянул на нее льдистыми глазами и демонстративно посторонился, пропуская вперед. На губах его играла противная, полная превосходства ухмылка. Раньше в подобной ситуации ей захотелось бы огреть его чем-нибудь тяжелым прямо по голове. Но не сейчас… И еще он был выше. Намного выше, так, что смотреть на него приходилось снизу-вверх. Она собрала всю свою злость и, наградив его свирепым взглядом, стремительно шагнула вперед. — Расступитесь! Расступитесь! — воскликнул Филипп, снова раскрыв перед ней узкую красивую ладонь, и Анжелика с готовностью вцепилась в нее. От звука его голоса у нее волосы шевелились на затылке. Она покорно замерла, уже приготовившись все-все простить ему… но, видимо, кузен послал ее прощение к черту: — Друзья, представляю вам мою кузину, баронессу Унылое Платье! И тут же, точно по взмаху волшебной палочки, возник звонкий, высокий, едва ли не девчачий смех. Он собрался где-то по углам комнаты, потом подкатился к самым ее ногам, как прибрежная волна — и ее окатило. С головы до ног. Так плохо, так паршиво, что, казалось, если она сейчас не сбежит, произойдет нечто ужасное… Вот она — маменькина колкость! Только усиленная, умноженная в разы, ведь он не мог прикрыться веером или невинно хохотнуть, завуалировав все своим очарованием. Филипп даже не смеялся, как другие, он чуть свесил голову на бок, вдруг даже улыбнулся. Улыбка его уж очень сильно походила на звериный оскал. А его взгляд… Она видела такой однажды. У маленького мальчика из какой-то захудалой деревеньки, который мечтал стать великим ученым. Он надрезал собаке горло ножом, чтобы просто посмотреть, что будет дальше. И все же Анжелика справилась с собственным возмущением. Почти. — Вы умеете танцевать, мадемуазель? — один из пажей, товарищей Филиппа, подошел к ней, предварительно нацепив на лицо крайне серьезное выражение. Он выглядел очень смешно в этих своих штанишках с буфами. Впрочем, как и другие. Они окружили ее душным хохочущим кольцом. Обычно с юных господ с такими физиономиями деревенские мальчишки сбивали спесь рогаткой. А если уж так просто не сбивалась — в дело шли кулаки. — Немного, — Анжелика приложила все свои усилия для того, чтобы ответить максимально спокойно и учтиво, совсем как те дамы из кружка маркизы дю Плесси. — Правда? — паж моргнул, потом подавился смешком и, вероятно, из-за этого переспросил на всякий случай. — А какие танцы? — Бурре, ригодон, умею водить хоровод… — начала перечислять Анжелика, но по лицам окружающих ее пажей, поняла, что лучше бы она и вовсе промолчала. Они заржали, как кони. Тот паж и вовсе потер подбородок, глядя на нее так, словно она была полной дурой и не понимала ни слова, о чем вообще говорит. — Филипп, что за птицу ты нам привел? А ну-ка, мессиры, давайте тянуть жребий! Кто будет танцевать с этой пастушкой? Есть любители бурре? Уф!.. Уф!.. Уф!.. Анжелика почувствовала, как кровь хлынула в лицо. От возмущения у нее отнялся язык. Филипп добился своего. Победил. Снова. И ей оставалось только выдернуть у него свою руку и бросится прочь. Жаль, что не было двери. Уж она бы ее захлопнула! Руки и ноги словно изнутри набили иголками, пальцы плохо гнулись, так, что, когда она неслась к выдоху, случайно врезалась в кого-то. Сердце нырнуло. Анжелика метнулась крутой дугой. — Осторожнее, дикарка! — возмущенно завопил какой-то музыкант, отпрыгивая от нее так, как будто она была чумой. Истошно, как кошка с отдавленным хвостом, взвизгнула его скрипка, следом в ужасе захрипела соседняя труба. У Анжелики же в голове что-то перепугано бухнуло. Музыка замолчала. И тяжелая, как могильная плита, тишина навалилась на зал. А сильнее всего — на растрепанную девочку. Анжелика испуганно вжалась спиной в стену, даже лопатки заныли от боли. Она потерялась. Лица музыкантов смотрели на нее с нескрываемым гневом. Как будто она не просто столкнулась с одним из них, а забила с особым пристрастием — скрипкой! — предварительно всунув в рот смычок! От этих мыслей у нее вдруг нервно разъехались уголки рта. Захотелось расхохотаться — совсем как те глупые, похожие на тощих цапель, пажи. Она устало прикрыла глаза и откинула назад голову, пытаясь успокоиться. Вдох. Сердце по-прежнему билось где-то под языком. Казалось, выскочит наружу и булькнется в местный фонтан. Нельзя же было просто стоять на месте. Что ей делать? — Из-звините… — пролепетала она, отклеиваясь от влажной холодной стены. Но вопреки ее ожиданиям музыканты ничего не сказали, даже не кивнули, не повернули голов, не скосили осуждающих взглядов. Снова раненным зверем завизжала многострадальная скрипка. Анжелика прошла несколько шагов, и тут же ноги понесли ее снова, еще быстрее. Мозаичный пол внизу превратился в одну сплошную серую полосу, а лежащие на бархатных подстилках собаки только лениво подняли умные морды и распахнули влажные черные глаза — они блестели в свете множества свечей. Впервые она подумала, что собаки, похоже, много лучше людей. Ее собственные глаза увлажнились. В ушах поселился странный звон. Одна секунда, другая… Секунды капали в звенящей тишине и тихо, безмолвно, словно кислота разъедали остатки ее по-детски хрупкого, разрушенного мира. Вот и все — выдержка ей изменила окончательно. Анжелика снова застыла перед очередной дверью. Перед глазами замелькали круглые желто-рыжие огоньки. Сразу две ее тени, подрагивающие от неровного света, опустили плечи. Она повела носом, как те собаки на подушках. Пахло чем-то приятным и родным. Очень свежим, капельку сладким и — хвоей. Пахло лесом. Анжелика вздрогнула, подняла опустившуюся голову и вышла наружу. Это был сад. Она шла по саду. Начало осени шумело вокруг нее глубокой насыщенной зеленью. Влажный воздух сгустился и замер. Всего на миг все вокруг застыло, вслушиваясь в таинственный небесный рокот, а уже через секунду гигантская лиловая масса над головой треснула и разразилась стеной теплого шумящего дождя. Серебристые ласковые гирлянды упали в озеро, и вода пела — но не искусственно, как скрипка или труба. Наверное, именно так выглядел мир, когда в нем не было людей. Анжелика оторвала несколько сухих веточек из ближайшего куста рододендрона (Гильом называл его багульником) и, прижав их груди, чтобы не намокли, вернулась к холлу с мозаичной плиткой. Продрогшие, озябшие плечи снова опустились, волосы облепили виски. Она подошла к одной из свечей и поднесла с трепыхающемуся огоньку розовую ветку. Кончик задымился, полыхнула крохотная искра — Анжелика поднесла к нему дрожащие мокрые пальцы. Тепло покалывало ее, как хвойная иголка. Нос защекотал сладковатый вересковый запах. Она счастливо улыбнулась и вернулась в сад, прикрывая от дождя сгорающую ветку ладонью. Капли стекали по лбу, щекам, плечам… Анжелика остановилась под кроной дуба — такого огромного, что под ним можно было бы спрятать целый дом, и дождь попадал на нее лишь изредка. Кончик веточки по-прежнему искрился, крохотные язычки пламени спускались все ниже и ниже. Она смотрела на притихшие деревья, и на нее вдруг накатило странное чувство — она была едва ли не уверена, что они смотрят на нее в ответ. Анжелика вдохнула поглубже свежий запах дождя, совмещенный со сладким запахом вереска. Она сползла вниз по стволу, усаживаясь между корней так, как бывало сидела в ногах няни. Руки у нее дрожали, она смотрела на крадущийся к ним огонек не в силах пошевелиться. С каждым мгновением становилось все теплее, жарче. Когда первая ветка почти уже догорела, она поднесла другую — огонек медленно-медленно, как улитка, перекочевал на новое место, жадно вцепляясь в розоватые лепестки. Анжелика так сильно увлеклась, что совсем не чувствовала окружающего холода и сырости. Она смотрела на поднимающийся вверх дымок. Казалось, что белый замок на заднем фоне искрился. Красно-желтая капелька спускалась… Что-то треснуло совсем рядом, послышались невнятные чертыханья — Анжелика обернулась, и бешено колотящееся сердце снова ухнуло в живот. Филипп в своем богатом, вышитом серебром наряде (он стоил, вероятно, с десяток отличных мулов), зацепился ногой за пенек и чуть было не упал не землю. Она бы совсем не отказалась от варианта без этого «чуть», но Филипп устоял. Наверняка маменька отправила за незадачливой беглянкой… Анжелика тихо фыркнула и принялась с еще большим усердием жечь пахучие ветки. Огонек бежал к самым рукам… бежал… еще чуть-чуть — ужалит… — Вы обожжетесь. Дружелюбно посмеиваясь, Филипп обратился к Анжелике, и улыбка его, такая непривычная, соскользнула с лица, как только он взглянул ей в глаза. Анжелика представила себе, как это выглядит со стороны. Наверное, такими же глазами подстреленная, но недобитая лань смотрела бы на охотника с ружьем. Он протянул ей руку, предлагая помощь, но Анжелика, закусив губу, чтобы не взвизгнуть: она все-таки обожглась, — лишь выкинула дымящиеся ветки в сторону. — Вы в порядке? Игнорируя его вопрос, она стряхнула несколько капель с платья и поправила воротничок. Филипп смотрел на нее, а она в свою очередь чувствовала, как наливаются жаром ее щеки. Мысли и чувства, и без того запутанные вконец, сорвало с места, прямо как ворох сухих листьев. Внезапно кузен протянул к ней руку. Она шарахнулась от него как от огня и увидела, как быстро на его лице пронеслось удивление, непонимание и легкое раздражение. — У вас лист в волосах, кузина, — прохладно произнес он, опуская руку к мокрому от дождя жюстюкору. Анжелика нетерпеливо смахнула с головы лист, поднялась и, собрав все свое недовольство в кулак, уставилась на него так, будто бы он был самой бездушной в мире скотиной. — Мы можем поговорить? — тихо спросил Филипп. — Нет, — отрезала она, обошла его, как дерево, но он перехватил ее руку. … он хватает ее за запястья, крепко, по-мужски, а потом отталкивает к стене… — Подо… — Не трогайте меня! Вы думаете, что это нормально — выставить на посмешище, а потом еще за руки хватать! — она выдернула ладонь, а потом подняла еще тлеющую ветку и выставила перед собой, словно это было очень и очень грозное оружие. Филипп, уже шагнувший было следом, уперся в нее грудью и опустил взгляд. На лице у него при этом расписалось такое недоумение, что Анжелика невольно почувствовала стыд. Погодите-ка. Стыд? Перед ним?! Филипп вдруг тяжело вздохнул, и у Анжелики екнуло сердце. Если у нее и была какая-то оборона, то рядом с ним она рушилась так стремительно, что ей стало страшно. — Да не собираюсь я над вами смеяться, — немного уставшим голосом произнес он и поднял взгляд. — Я просто хочу поговорить. Она молчала, боясь сказать что-нибудь, боясь даже опустить ветку. — Ну ладно, что дальше? — он дернул уголком губ, и Анжелике захотелось заскулить. — Проткнете меня наконец, или еще постоим? Анжелика впала в ступор. Как же глупо она себя чувствовала! Шпагу себе нашла! А потом, будто справившись со всем своим волнением, прищурилась, опустила ветку… и стремглав бросилась в замок. Филипп рванул следом. И какого черта, он сделал это так быстро?! Анжелика, все детство бегавшая наперегонки с ватагой мальчишек, всегда считала себя ловкой и быстрой, но ее расфранченный кузен догнал ее, да так легко, словно это вообще не представляло для него никаких усилий! И вот мгновение — и она уже прижата к стене. Ее окатило новой дождевой волной. Кап-кап… Вода дробью стучала по крыше. — Зачем вы постоянно убегаете? — спрашивал он, пока она отчаянно рвалась на свободу. С его рук ручейками стекала вода на ее руки. — Вам не кажется, что это необоснованно и странно? — А зачем вы за мной постоянно бегаете? — ввернула она, тщетно пытаясь вырваться. Она упорно сверлила глазами дверь… так близко и так далеко. — Вам не кажется, что это необоснованно и странно? — Кузина! — голос его взорвался было и снова опустился до шепота. Это «кузина» звучало как самое откровенное ругательство. — А как вы думаете, по какой причине хозяин вечера может оставить своих гостей? — Совершенно не представляю! Может быть, потому что он нахал, не имеющий понятия о правилах приличия? — Не имей я понятия о правилах приличия, оставил бы вас здесь в полном одиночестве и в темноте вы бы точно свалились в какую-нибудь свежевыкопанную клумбу! — О, да вы бы не перенесли такого позора! Навязанная вам девчонка теперь еще и грязная! В острых глазах-льдинках при этих словах загорелось такое огромное пугающее чувство, что Анжелика запаниковала и снова попыталась высвободиться. Она дернула руку на себя, но вырваться не смогла, и началась безмолвная отчаянная борьба. — Если вы бы не были такой дикой, Сансе, вам бы жилось гораздо легче, поверьте мне! — смеялся Филипп, легко подавляя ее попытки высвободиться. Как он это делал? Или это все ее друзья по играм поддавались ей, а кузен и в самом нелепом сне этого бы не сделал? — Пустите! — крикнула Анжелика, отмеряя расстояние до двери. — Я сказала, пустите! — Я просто хочу, чтобы вы вернулись в зал, — выдохнул он в ее шею, когда ей уже было некуда деваться, и она оказалась в самой настоящей ловушке, обездвиженная и беспомощная. Она отвернулась от двери, очень осторожно посмотрела на зависшее совсем рядом лицо, и тогда он добавил: — Со мной. От этого уточнения Анжелика, утихшая было, испуганно встрепенулась. — Нет! — Вы боитесь туда возвращаться? Да как он мог такое подумать! — Нет! — Тогда будьте добры назвать мне истинную причину, почему вы отказываетесь возвращаться? — Нет! — Посмотрите хотя бы на меня, когда я с вами разговариваю! — Нет! — капризничала Анжелика, но ей очень, очень хотелось на него смотреть. Тем более, когда он был так близко. Но Филиппу это знать совершенно не к чему! — Вы же понимаете, что я от вас не отстану? — Нет! — повторила распаренная и мокрая от дождя Анжелика. Внутри нее от одного смысла этой фразы вдруг словно взорвался горячий бочонок меда. — И вы совсем не понимаете, почему я здесь? — его глаза-резцы настороженно сверкнули в сырой темноте, но Анжелика давно распалилась, ее было не остановить: — Нет! — Вы не устали говорить «нет»? — Нет! — Ах, да идите вы к черту, кузина! Но словно бы противореча сам себе, Филипп вдруг сцапал ее за талию, коротко толкнул на себя, и не успела Анжелика возмутиться, как он уже прижался к ней губами.