Гладиатор

      — Можешь отдыхать! — позволяет Тэус, смеясь в спину, когда Джонин спешит ретироваться на несколько мгновений раньше того, как его действительно отпускают.       — Спасибо, — доносится уже откуда-то со стороны кухни, и старший альфа смеётся: этот мальчишка порою как ребёнок. А Джонин тем временем проскальзывает мимо кухни и выходит на задний двор, где обычно возятся слуги, радуясь, что сейчас там никого. Подходя поближе к каждой из стен, альфа жадно втягивает носом воздух, ощущая совсем близко дурманящий, довольно сильный запах луговых цветов, и сознание того, что Джунмён, который совсем близко, может пахнуть так, — кружит голову. Альфа крутится словно юла, пытаясь понять, с какой из сторон доносится дивный аромат и какая именно из стен граничит с соседней виллой. Он впервые осознал, что омега настолько близко, когда ветер сменился на западный и принёс в кухню, где он сидел на тот момент, аромат васильков и ромашки. Прикрывая глаза, чтобы не отвлекаться, альфа дышит полной грудью, чтобы сосредоточиться, а затем разворачивается в нужную сторону и шагает к стене, открывая глаза и понимая, что та поросла плющом, но кажется, словно за стеною луг. Джонин оборачивается через плечо, убеждаясь, что на заднем дворе никого, и бродит вдоль стены взад и вперёд, пытаясь наспех придумать способ, как оказаться за нею по ту сторону, как хотя бы заглянуть. И пока ходит, он прикасается кончиками пальцев к гладким листьям плюща, подобным на звёздочки, когда пальцы вдруг чувствуют ещё что-то постороннее. Джонин замирает и возвращается к тому месту, осторожно разнимая пальцами заросли плюща и понимая, что в каменной стене брешь. Выдыхая почти с облегчением, альфа ещё раз оборачивается, чтобы понять, что всё ещё один, да вынимает из кладки небольшой камушек, приникая к образовавшейся щели, и понимает, что перед ним термы. Джунмён сидит на своей кровати, укутанный в халат по самую шею, и прижимает к груди коленки. Всё внутри ноет от боли и недомогания, бёдра сводит от судороги, и голова кругом от одной мысли о том, что скоро придётся вставать. Лежать куда приятнее и менее болезненно, чем сидеть, но подниматься лишний раз — тоже вызывает почти физическую боль. Омега гонит мысли о причинах такого неожиданного недомогания прочь и трёт переносицу. Ему всего девятнадцать, и за всю жизнь так сильно впервые хочется утопиться в термах, которые ему готовят.       — Мой господин, — мягко зовёт Флавий, прикасаясь к его плечу, и Джунмён вздрагивает, устремляя взгляд на чужие пальцы, а потом и на слугу. — Термы готовы.       — Угу. — Джунмён кивает, опираясь о руки Флавия, когда тот помогает слезть с кровати.       — Я буду у двери, мой господин, если нужна будет помощь — зовите, — предупреждает он. Джунмён выбирается из халата, едва закрывает за собой дверь на засов и на ватных ногах скорее опускается в мраморную ванну. Вода идеальная, в меру тёплая, Джунмён по привычке укладывается на небольшую подушечку, расслабляясь. Отчего же эструс так мучает его в этот раз, отчего вяжет всё внутри в узлы. Вода исцеляет и очищает, омега прикрывает глаза, отдаваясь её тёплым объятиям. Наслаждаясь лёгким ненавязчивым ароматом роз и собственными фантазиями, которые непрошеными гостями скачут перед глазами, едва стоит их закрыть. Он видит, словно почти чувствует, крепкие смуглые руки на своей коже, которые обнимают за талию и мягко опускают на перины среди балдахина его ложа. В комнате свежо и даже немного прохладно, шелка неспешно развеваются, простыни холодят кожу, а горячие пальцы, наоборот, распаляют. Джунмён вздыхает и распахивает глаза, болезненно выдыхая и рассматривая расписной потолок, — нет никакого смысла поддаваться этим картинкам в его голове, этим фантазиям, они никогда не станут реальностью, и то, что тело умирает, изнывает и просит ласки, просит прикосновений конкретных рук, — никогда и никого волновать не будет, потому что совсем скоро наступит время, когда единственными руками, которым будет позволено касаться его тела, станут руки Императора. Джонин отпрянывает, выдыхая сбивчиво, следом улыбается — так вот почему лугом пахнет так сильно, так головокружительно сладко. Джонин оглядывается по сторонам, переносит поближе к стене кресло, в которое опускается, чтобы не подавать виду. Восхитительный тонкий нежнейший аромат луговых цветов наполняет воздух так явно, что игнорировать его практически невозможно, и когда, пропуская вздох, альфа вновь замирает напротив небольшой щели в стене, — в очередной раз понимает, откуда и почему. Мраморная ванна наполнена лепестками роз, алый красиво контрастирует с восхитительной, почти прозрачной, наверняка нежнейшей на ощупь белоснежной кожей. Тонкие запястья — одно лежит у щеки, другое покоится на бортике ванны — светятся сеточкой вен. Он разнеженный и расслабленный, выглядит немного сонным и вскоре поднимает голову. Большая пушистая губка легко разминается в тонких пальчиках, отчего становится пенной, и альфа понимает, что омежка — не разбалованный ребёнок и сам может за собой поухаживать. Совсем ленивыми движениями омега растирает плечи и руки, лодыжки, икры и колени. Следом вновь мостится на небольшой мягкой подушечке полулёжа и оставляет мочалку на груди, откуда ладонь сбегает мыльной пенной дорожкой вниз по животу да исчезает в воде. Джунмён пропускает вдох и следом склоняет голову к плечу, слегка улыбаясь, покусывая нижнюю губу, и Джонин, так невоспитанно и нагло подсматривая, бессильно прикрывает глаза, выдыхая так же сбивчиво, как и омега мгновенье назад. Он сказка. Он любовь. Он счастье. Он нежность. Он удовольствие.       — Мой господин, — слышится из-за двери чужой голос, и Джунмён дёргается, выбрасывая мочалку прочь куда-то в воду, недовольно фыркая. Джонин прячет смешок в кулак.       — Что? — отзывается.       — Вы в порядке? — Голос, что зовёт, звучит взволнованно.       — В порядке. — Джунмён вздыхает, вновь прикрывая глаза. — Был бы, если бы вы все просто оставили меня в покое, — выдыхает совсем тихо, приподнимаясь на одну ступеньку выше и усаживаясь на неё так, что из воды слегка показывается и плоский животик. — Я позову, когда ты понадобишься. Омега вновь мылит мочалку, поливая пеной худые плечи, и вздыхает периодически, жмурясь от боли, когда собственные пальцы то тут, то там, попадают по болевым точкам на собственной шее и плечах. Продолжая разминать, Джунмён блуждает взглядом по выложенной мозаикой стене, и Джонину на мгновенье кажется, что омега смотрит точно на него, замечая, но вскоре понимает, что это невозможно. Омега складывает руку на плечо, а на неё подбородок, глядя следом куда-то в сторону, и замирает, вздыхая, прикрывая глаза. И пока альфа с упоением рассматривает потемневшие от воды пряди и красивый профиль, Джунмён вдруг отчего-то чувствует острый и совсем явный запах хлеба, запах пшеницы, что окутывает с головы до ног, вызывая восхитительно сладкую дрожь.       — Успокойся, Джунмён, — просит он себя едва слышно, почти шёпотом, и вновь опускается на подушечку, погружаясь в воду почти полностью.       — Мой господин, — очередной взволнованный зов. Альфа и омега по разные стороны от стенки в унисон фыркают, Джонин снова прячет в кулак смешок, Джунмён закатывает глаза.       — Да заходи уже, — позволяет. — Ну что? — интересуется у вошедшего. — Думаешь, я утоплюсь здесь с горя без тебя?       — Венера великая, о чём вы? — служка фыркает, забирая мочалку из тонких пальцев. — Просто вижу, как тяжело вам в этот эструс.       — Делай своё дело, — слегка раздражается омега, подставляя плечи лёгкому массажу и прикрывая глаза в очередной раз. Джонин отстраняется, вышагивает из зарослей плюща и вдруг улыбается — есть ли вероятность и какова она, что эструс тяжёлый оттого, что это он так близко?

***

      — Ну, как он? — интересуется Минсок, измеряя шагами коридор у комнаты младшего брата.       — Уснул после травяного чая, — отзывается Флавий, прикрывая за собой дверь и отчитываясь перед хозяином.       — Хорошо. — Минсок удовлетворённо кивает. — Проследи, чтобы он не ходил дальше терм, Флавий. Пускай всё, о чём просит, ему приносят в комнату, и только омеги.       — Да, хозяин. — Флавий в пояс кланяется. — Я предупредил Ясона, чтобы поменял служек с бет на омег на это время.       — Молодец. — Минсок хлопает по плечу. — Ты свободен, — отпускает следом. Дожидаясь, пока голоса на пороге его комнаты стихнут, Джунмён распахивает глаза и ещё несколько мгновений прислушивается, а затем садится. Сбрасывая с плеч тонкий, но довольно тёплый плед, омега вздрагивает, окидывая свою комнату взглядом, и спешит подняться на ноги. В полупрозрачном шифоновом белоснежном халате, босой, выходит на веранду своей комнаты, чтобы прижаться бедром к прохладному мрамору одной из колонн здесь, держась за неё, и выдохнуть с облегчением. Устремляя взгляд вверх, ввысь, омега всматривается в синь неба несколько мгновений.       — Венера, за что? — интересуется он у неба, устало прикрывая глаза, прижимаясь к мрамору колонны и щекой тоже. — Чем я провинился? — интересуется вновь, вскидывая взгляд после лёгкой передышки. — Чем прогневал тебя? Откидывая голову назад, омега вдруг чувствует, как уплывает сознание, и не успевает понять, когда крепкие руки брата ловят его буквально над полом.       — Джунмён, — выдыхает Минсок секундой раньше, прежде, чем не позволить упасть. — Глупый мальчишка. В нос бьёт тошнотворный запах крапивного отвара, смешанный с чем-то таким ещё, что тут же приводит в чувство и заставляет отвернуться, прикрывая нос и губы тыльной стороной ладони, — Джунмён кривится.       — Убери эту гадость, — просит, распахивая глаза и понимая, что он вновь в своей комнате, в своей постели.       — Я ещё и выпить заставлю, — грозится Минсок, сидя на низком пуфике возле его ложа, пока Флавий поспешно затыкает флакончик и прячет прочь.       — Ну что? — Джунмён окончательно приходит в себя и поворачивается к брату. — Можешь рассказать мне, какой я глупый, беспечный и безответственный. А ещё бесчестный.       — Я испугался, Джунмён, — вместо нравоучений выдыхает брат, накрывая его ладонь своей. Омега ничего не отвечает, только отворачивается на бок, прочь от брата, вырывая ладонь из плена его пальцев.       — Флавий, и на мгновенье его одного не оставлять! — следует строгий приказ, и служка тихо угукает. Хлопает дверь, Флавий вздыхает и усаживается на край чужой кровати, в ноги, заключая тонкие лодыжки в пальцы и следом складывая белоснежные стопки на свои колени, берясь мягко неспешно разминать. Джунмён не шевелится, прислушиваясь к ощущениям, и вскоре понимает, что напряжение слегка уходит, переворачиваясь слегка на спину, чтобы взглянуть на служку.       — Как думаешь, если я в таком виде выйду на улицу и отдам себя первому встречному, Император решит, что я грязный, и не возьмёт меня замуж? — бурчит он, интересуясь.       — Убереги от беды, великая Юнона! — Флавий откровенно фыркает. — Да я слово в слово перескажу хозяину, и он не выпустит вас из комнаты до самого переезда в столицу!       — Но я не хочу за Императора. — Джунмён прячет тяжёлый вдох в подушку, в которую утыкается носом.       — А за кого хотите? — спрашивает в отместку служка, продолжая разминать чужие стопки. Джунмён молчит, поджав обиженно губы, но ответа и не нужно, всё и так без лишних слов давно понятно. Омега полноценно переворачивается на живот, спуская стопы с чужих коленей, и топчет простынь своего ложа, стараясь избавиться от судороги в бёдрах.       — Он нужен мне, Флавий, — шепчет Джунмён в подушку, приглушая таким образом свой голос. Служка вздыхает, ни слова больше не роняя, возвращает его стопки к себе да вновь берётся разминать, избавляя от судороги.

***

Джонин в очередной раз оступается и падает, следом дёргается, чувствуя холодный металл кончика гладиуса соперника, когда тот щекочет его шею.       — Да что с тобой сегодня? — интересуется Тэус. — Сконцентрируйся.       — Не получается. — Джонин трёт переносицу.       — Это всё потому, что ты чуешь чей-то эструс, да? — старший альфа хмыкает с улыбкой, замечая, как младший прячет взгляд. — Учись контролировать себя, доступ к омеге не всегда есть, даже к желанному. И когда обретёшь определённую роль в обществе этой великой Империи, поймёшь это куда лучше, чем я пытаюсь вталдычить в твою голову сейчас, когда ты едва ли не в два раза моложе меня и всё твоё нутро подчиняется зову тела, а не разума. Джонин выслушивает, выдыхает и поднимается, выставляя вперёд руку с гладиусом.       — Давай выпад снизу. На мгновенье задумываясь о своей стратегии, Джонин крутится вокруг своей оси, нападая снизу, как и приказывают, и уже через несколько режущих ударов выбивает меч из рук напротив, пользуясь эффектом неожиданности.       — Молодец! — выкрикивает похвалу старший альфа. — Направляй свою энергию на дело — и ты достигнешь результата. И рано или поздно заслужишь того, кого так желаешь, — хлопает он по чужому плечу, подхватывая свой гладиус. — Продолжаем. Притул выходит на задний двор, чтобы позвать своих бывшего и нынешнего воспитанников отужинать с ним, да замирает у конца портика, наблюдая.       — А если сверху буду бить — как будешь защищаться? — интересуется Тэус. Альфы стоят друг напротив друга с мечами, но рубиться не спешат.       — Заслоняться, — отвечает Джонин. — И нападать, когда руку опустите.       — А если у меня два меча?       — Тогда через бедро попытаюсь один выбить.       — А если у меня копьё и меч, а у тебя — открытые бока и ноги?       — Не буду подпускать вас слишком близко.       — Как?       — Буду нападать со спины и боков: с копьём вы будете менее расторопны, чем с гладиусом.       — Хорошо. — Ланиста принимает ответ и приветственно кивает Притулу, Джонин оборачивается, делая то же.       — Вижу, вы заняты делом, — выдыхает с улыбкой старший альфа. — Даже на ужин со стариком времени не найдёте?       — А вы продолжаете наговаривать на себя, — Тэус вздыхает. — Найдём, конечно. Только переодеться нужно.       — Не смею задерживать. Джонин спешит в свою комнату, чтобы сменить тунику и всего на мгновенье опускается на край кровати, сплетая пальцы и сжимая запястье между коленей, когда, сморённый этим днём, просто засыпает тут же.

***

      — У меня идея! — выдыхает Тэус, воодушевлённый, усаживаясь напротив наставника следующим утром во время завтрака на внутренней открытой веранде. — Джонин, — очерчивает он сразу тему разговора, когда Притул поднимает на него взгляд. — Я заберу его с собой в Помпеи. Он сильный, умелый, и у него голова работает как надо. Его ум можно применить вместе с его силой. Он далеко пойдёт. Его нужно отдать в военное дело, он может мыслить как стратег, планировать наперёд. Я думаю, он справится.       — В Помпеи? — удивляется Притул. — Уже? — фыркает. — Но он многому ещё не научен. Читать и писать — это мало. Он должен учиться истории, философии, поэзии, алгебре, астрономии, стратегии, в конце-то концов. Он должен закалять своё тело и питать свой ум.       — Вот вторым как раз вы и займётесь, — Тэус кивает. — Я везу своих бойцов на игры в честь весенних Виналий в столицу, а после смогу заняться им. Это где-то шесть месяцев, этого времени будет достаточно, чтобы он познал хотя бы азы? — интересуется ланиста и прежде, чем наставник успевает подсчитать и ответить, продолжает. — Как только достигнет нужной физической формы, я отдам его на военную подготовку там же, в Помпеях. Прокуратор — мой давний друг, он посодействует его зачислению на службу. Он будет обучаться там и военному делу, и наукам. К тому же столица совсем близко, а там возможности неограничены. И Притул задумывается, подпирая щёку кулаком.       — Я всё обдумаю и отпишу тебе в письме, — отвечает он в итоге, получая кивок в ответ.       — Доброе утро. — Джонин с порога коротко кивает обоим присутствующим альфам и занимает своё место за столом, не замечая внимательных взглядов в свою сторону. — Прошу прощения, я вчера немного не рассчитал с уровнем своей усталости, — выдыхает он.       — Мы так и поняли, — ланиста добродушно хлопает по плечу.

***

Сводящий с ума аромат полевых цветов сходит на нет уже три дня спустя, и, просыпаясь утром, Джонин выдыхает с облегчением. Он долго лежит в постели, наблюдая через окно, как оживает город, и думает о том, как так же просыпается в это самое мгновенье и Джунмён. Тэус, альфа, с которым Джонин успевает найти общий язык, уезжает сегодня, возвращается домой, в Помпеи, и Джонин спешит попрощаться. На веранде у ворот людно, служки завершают последние сборы, в тени в своём кресле ожидает Притул, когда Джонин появляется за его правым плечом.       — А, ученик, — Тэус видит его, помахав рукой, и Джонин с улыбкой кивает в ответ. — Мы с твоим наставником кое-что решили касательно тебя, — подходит старший альфа, и Притул кивает, подтверждая его слова и позволяя рассказать. — Я занят подготовкой к играм до апреля, а потом смогу забрать тебя к себе в Помпеи. С твоим талантом мы с господином Притулом решили отдать тебя на военную службу.       — Меня? — Джонин удивляется совершенно искренне, указывая на себя рукой. — Но силы и скорости недостаточно….       — Я займусь этим, — перебивает Притул, привлекая его внимание. — Нанял для тебя учителя, будешь учиться, чтобы тебя взяли в легионеры.       — В легионеры? — следом вновь удивляется Джонин.       — Ты далеко пойдёшь. — Тэус хлопает по плечу, следом обнимает. — Я буду держать твоего наставника в курсе событий, — обещает ланиста, поворачиваясь к хозяину дома, и тот, понимая, что с ним готовы прощаться, поднимается. — А вы берегите себя.       — Если вы не доведёте меня до могилы, — с улыбкой кивает пожилой альфа, принимая объятия. — Ты тоже береги себя, мальчик мой. Будь осторожен. Пускай боги даруют тебе удачу.       — Буду, конечно, — Тэус кивает.       — Я проведу, — вызывается Джонин, открывая ворота, и несколько слуг с нагруженными багажом лошадьми стремятся прочь; альфа, держа своего белоснежного жеребца за поводья, выходит следом за ворота, которые Джонин закрывает за ними. Оба идут рядом вниз по улице к Столичной дороге. — Наверное, хотите скорее в путь — устали от нас? — интересуется он, пока они прогуливаются улицами городом.       — Знаешь, сейчас я больше всего хочу уже оказаться дома — ожидание ненавистно для меня. — Ланиста пожимает плечами, следом улыбается, устремляя взгляд на собеседника. — Хочешь, считай меня сентиментальным слабаком, но мечтаю поскорее обнять супруга за хрупкие плечи, прижать к себе, вдохнуть его аромат.       — Понимаю. — Джонин хмыкает, но улыбчиво соглашается, придерживая лошадь за поводья, когда старший альфа забирается в седло. — Тогда, до скорой встречи?       — Учись прилежно, мальчишка, а там, гляди, когда-то станешь имперским генералом. Тэус привычно хлопает по плечу да пришпоривает лошадь. Джонин провожает его улыбчивым взглядом и возвращается на виллу.

***

      — Ну, сын шл…       — Мой господин! — одёргивает Джонин, берясь следом хохотать. — Вы же знатного рода.       — Не исправляй меня, негодник, — Притул грозится подзатыльником. — Выпороть этого… — указывает он рукой на омегу, который выворачивает на пол всё содержимое подноса с завтраком. Сегодня дождит, камень, которым вымощен двор, довольно скользкий, вот омега и не удерживается на ногах.       — Мальчишка просто оступился, — настаивает он, приседая на корточки, чтобы помочь собрать на поднос обратно хотя бы посуду. — Зачем его сразу пороть?       — Не воспитывай меня. — Джонину всё-таки прилетает подзатыльник. — Это мой дом и мои правила, и не смей вмешиваться, иначе и тебя прикажу выпороть.       — Вместо него? — находится Джонин. — Тогда согласен. И Притул вдруг замирает, вглядываясь в его лицо и понимая, что мужеству, справедливости и доброте Джонина учить не надо, а вот чувству такта и манерам — не помешало бы. Очень не помешало бы!       — Негодник! — Очередная затрещина. — Вон с глаз моих. Оба! — Притул спешит скрыться в своих покоях. — И принесите своему хозяину, наконец, завтрак! — слышится уже оттуда, и Джонин снова смеётся вслух, вызывая негромкие смешки и у других слуг на веранде.       — Спасибо, — выдыхает омежка, не поднимая взгляда.       — Будь порасторопней в следующий раз, — просит Джонин. Он сам приносит господину завтрак на большом подносе и себе за компанию, усаживаясь у низкого столика на пол, чтобы позавтракать вместе. Притул хмурится, глядя на него исподлобья, но молчит.       — Хочу извиниться, — нарушает тишину Джонин. — Я наверняка унизил вас своим непослушанием и попытками перечить в вашем доме, тем более перед слугами. — Он пожимает плечами. — Я не хотел этого, ненамеренно. Просто боги всем нам посылают испытания, и наказывать за это, по-моему, несправедливо.       — Откуда ты взялся? — в ответ интересуется Притул. — Что помнишь о своём детстве? Расскажи.       — У меня был папа и пара младших братьев, омежек, — начинает Джонин. — Мы жили на западе Империи, у истоков Тибра, когда варвары напали на деревню — разграбили, разбили, альф забрали в пленники, омег изнасиловали. Стариков забили до смерти, остались только дети. Не знаю, почему пожалели их. Мне было шесть, братьям по четыре года. После ухода варваров ни у нас, ни у кого в деревне ничего не осталось, и папа не нашёл ничего лучше, как продать нас. Сначала младших братьев — прислуживать в публичные дома, ибо омежки. Потом меня — ланисте, что проезжал мимо. Я прослужил в доме ланисты одиннадцать лет — учился и запоминал всё, что видел, там же обучился писать и читать, и однажды мне выпал шанс показать себя. Хозяин не оценил, сказал, что я больше гожусь в роли мальчика для битья. Через год его рабы подняли бунт, но он был подавлен силами легионеров, школа гладиаторов была закрыта и распущена, гладиаторов продали на торгах и меня вместе с ними. Там меня купил очередной ланиста, только уже не в служки. Так я оказался на арене. Сражался на мелких провинциальных, но учился. А потом, когда хозяину наскучила моя обыденность и строгость в бою, он продал меня — так я попал в Аквилею, на очередной рынок, где снова был куплен.       — И почему же, когда я спросил, откуда ты, ответил, что не знаешь? — Притул прищуривается.       — Я только помню, что мы жили на западе Империи — это всё. Ни земли, ни названия деревни, ни даже имени родных — не помню. Говорили, что деревню вновь разграбили и всех вырезали, а бордель, где были братья, и всех его обитателей увезли за море.       — Ума не приложу, как в таких условиях, в которых ты рос, пребывал так долго, ты сумел остаться человеком. — Притул сжимает в пальцах чашу с нектаром и откидывается на спинку своего кресла. — Твоя обыденность и строгость в бою, о которых ты упомянул, твоя сила и твоя манёвренность, Тэо верно подметил, — приведут тебя к великому будущему. Ты должен использовать это себе на руку.       — С вашей великодушной помощью. — Джонин склоняет голову в поклоне, потянувшись за второй чашей с нектаром.       — Подхалим, — Притул хмыкает улыбчиво. — Всё задаюсь вопросом — кто же этот человек, что купил тебя, чтобы освободить, — выдыхает он, и Джонин заметно напрягается, опуская взгляд. — По голосу слышно было — он довольно юн, но и довольно богат. Из хорошей знатной семьи. Но, скорее всего, не гражданин Аквилеи, а приезжий, ибо всех, имеющих на руках такие суммы, я знаю в лицо. — Притул чешет затылок. — Но, видимо, это золото не избаловало его, и он остался таким же человеком, как и ты, решив безвозмездно подарить незнакомцу свободу.       — Возможно. — Джонин кивает и прячет улыбку, пробегаясь пальцами по полоске браслета. — Или у него были на это совсем личные, только богам известные причины.