Гладиатор

      — Райский луг, — зовёт Минсок, разводя руками, когда Джунмён появляется на веранде, кутая продрогшие плечи в тогу.       — Брат, не называй так. — Джунмён тушуется, алея щеками.       — Почему же? — альфа хмыкает добродушно, заведя руки за спину, улыбаясь хитро, и омега понимает, словно есть подвох.       — А что ты там прячешь? — любознательно интересуется он, пытаясь заглянуть старшему за плечо, но тот не позволяет. — Минсок.       — Ну так почему нашему соседу ты позволяешь себя так называть, а родному брату — нет? — настаивает альфа.       — Брат, покажи, — Джунмён почти канючит, хлопая ресницами, зная прекрасно, что на старшего подействует. — Покажи, что ты прячешь от меня?       — Подарок, — альфа улыбается совсем широко.       — Подарок? — Джунмён слегка удивляется. — Снова господин Притул заходил?       — Нет, — уклончиво отзывается альфа, и Джунмён мысленно радуется лисьему, совсем счастливому прищуру глаз брата. — Посланники из столицы заходили.       — Из столицы, значит? — Омега улыбается довольно, отвечая брату таким же хитрым взглядом. — И что за подарок?       — Ну рассматривать уже тебе. Мне открывать запретили. — Минсок наконец отходит в сторону, демонстрируя большой, украшенный драгоценными изумрудами в золоте ларец. Рядом у ларца, запечатанное привычной алой императорской печатью, — письмо. — Откроешь? — кивая на ларец, интересуется брат.       — Отнесите в мою комнату, — оборачиваясь через плечо, приказывает Джунмён стражникам, которые подхватывают ларец за обе ручки по бокам да делают, как велят. Провожая подарок взглядом, Джунмён заключает ладонь брата в свои обе и тянет следом за собой в комнату, чтобы открыть присланный подарок вместе. Минсок усаживается в большое кресло в углу комнаты, Флавий на ступеньку у ложа, пока Джунмён приседает возле ларца, чтобы открыть его, и следом охает.       — О Венера! — смеётся следом, выдыхая совсем довольно, когда поднимает из ларца вслед за собой дивной красоты пурпурную тунику.       — Юпитер великий! — охает так же Флавий следом, прикрывая губы ладонью. — Красота какая! Алая!       — Достойно, — Минсок хмыкает довольно. — Тут и тога уж не нужна.       — А рукава! — продолжает восторгаться Флавий, рассматривая тонкие золотые шнурки для запястий на длинных рукавах с разрезом от плеча и до пальцев. — Красота! — не сдерживается вновь, вызывая смех у обоих присутствующих кроме него здесь людей. — Вот это подарок!       — Тебе хорошо будет в красном, — кивает Минсок, подпирая щёку кулаком. — Но она парадная. Наденешь в столице для особенного повода.       — Хозяин, мне кажется… — подаёт голос Флавий неуверенно, рассматривая золотые фибулы на плечах. — Мне кажется, она не парадная, она…       — Свадебная, — понимая, о чём речь, завершает за служку Джунмён, всё ещё прижимая тунику к себе.       — Мода в столице трижды поменяется до твоей свадьбы, — замечает альфа. — В том, что свадебная будет алой, — я не сомневаюсь. Но явно не эта и явно не без примерки.       — Мне нравится. — Джунмён снизу вверх рассматривает тунику. — У меня ещё никогда не было красных.       — Это потому, что вам синий идёт, мой господин, — Флавий пожимает плечами.       — И белый, — соглашаясь со служкой, кивает и Минсок тоже. — Что там ещё, в ларце? — интересуется следом. Джунмён вручает пурпурный шифон и шёлк Флавию в руки, чтобы тот совсем по-особенному сложил его, как умеет только он, и вновь приседает возле ларца. Мгновенье спустя он поднимается на ноги с очередными волнами великолепных тканей в руках.       — О Боги! — теперь охает Минсок, и омеги смеются с него. — Император решил задарить тебя роскошью? Куда ты всё это носить будешь? — Альфа даже выбирается из своего кресла, чтобы подойти поближе и осторожно сжать в пальцах золотой шифон, убеждаясь, что тот настоящий, а не с плеча самой Венеры.       — Каждый день — новую. — Джунмён прячет смешок, прижимая тунику поближе к себе, и крутится вокруг своей оси, отчего воздушная ткань вьётся следом, путаясь в ногах.       — А мне кажется, вы с этой сливаетесь, — Флавий пожимает плечами и тоже протягивает руку, чтобы коснуться ткани. — Она красивая, богатая, но солнце в ней такое же, как и в ваших глазах, волосах. Вы в ней потеряетесь.       — В столице будешь её носить, — подытоживает брат, возвращаясь в кресло. — Когда от южного солнца выгорят волосы.       — Договорились. — Джунмён послушно кивает, откладывая очередной подарок.       — Этот ларец что, без дна? — удивляется Флавий, заглядывая внутрь и совсем довольно улыбаясь. — Ну наконец-то! — выдыхает служка не менее восторженно, и Минсок тоже может увидеть причину его довольного лица. Джунмён улыбается совсем широко и почти обнимает синюю-синюю ткань, прижимая к себе, даже глаза прикрывает от радости.       — Куда мы без сапфира. — Минсок смеётся негромко, пока Флавий удивлённо дёргает за край туники, в которую одет Джунмён, чтобы привлечь его внимание. Откладывая понравившуюся тунику, Джунмён вновь обращает внимание на ларец и так же охает следом.       — Сапфиры, — выдыхает поражённо, вынимая вслед из ларца золотую шкатулку, которую уже успел распахнуть. Он приседает на свою кровать, и служка тут же приносит зеркало.       — Император всё продумал, — Минсок улыбается довольно, Джунмён бы сказал — самодовольно, даже немного гордо. — Балует тебя.       — Отчего бы ему этого не делать? — переглядываясь с хозяином, довольно интересуется Флавий, выглядывая из-за зеркала, чтобы взглянуть на совсем нежный в белом золоте кулон с насыщенно-синим сапфиром. — Он довольно длинный, — замечает омега. — Наверное, вырез на груди позволяет его не прятать, — хихикает он, обмениваясь улыбками с Джунмёном.       — Мне стоит написать Императору и выразить мою обеспокоенность столичной модой? — задаётся вопросом вслух Минсок, вызывая у омег смех. — Мы и так едва боремся здесь с твоими капризами, — грозится он младшему брату пальцем. — Тогу там не прислали? — уточняет, отчего омеги снова смеются. — Складывай всё это обратно и пойдём обедать. Брат ласково целует в лоб и уходит, когда Джунмён продолжает сидеть напротив зеркала.       — Император знает вашу любовь к сапфирам и всему, что с ними связано, — осторожно роняет Флавий, складывая туники обратно в ларец и спеша тот закрыть.       — Знает. — Джунмён пожимает плечами, пряча украшения назад в шкатулку, и бросает взгляд на письмо на прикроватном столике.       — Я проконтролирую, как накрывают стол на обед. — Флавий почтенно кланяется, пряча на дне глаз улыбку, замечая, как его господину хочется скорее прочесть присланное Императором письмо. Едва служка прикрывает за собой дверь, Джунмён искусно раскрывает письмо, срывая с одной стороны печать, и поспешно разворачивает, примостившись на подушках удобнее, чтобы углубиться в чтение. «Джунмён, На днях я вспомнил, как не позволял ты мне звать себя по имени в нашу первую встречу, как противился тому, как твоё имя звучит из моих уст. А сейчас мне бы хотелось позвать тебя по имени, хотя бы в этом письме, потому что сделать это в твоё всеуслышание пока не представляется возможным. Мне всегда нравилось, как оно звучит — мягко и одновременно сильно. Раньше я не задумывался об этом, но недавно начал, думая, как бы позвал тебя по имени, встретив в портике дворца. В ларце, что стражники доставили из столицы, — ты обнаружишь сапфиры. Ты ассоциируешься у меня с ними. Сапфир — это камень мудрости. При этом он глубок, он безудержно красив. Он — любимец Сатурна, праотца богов. Сапфир — камень верности, скромности и чистоты. Он защитит тебя от имени богов, если ты будешь носить его не снимая. И пока этого не могу делать я, хочу, чтобы это делал «любимец Сатурна». Я часто думаю о следующей встрече, которая нас ждёт. О том, каким ты стал, как изменился с мгновенья, когда я имел счастье купаться в твоей красоте в прошлый раз. Остались ли те же хитрые искры на дне твоих карих глаз? Улыбка всё такая же, словно ты заглянул в лицо Апполону*? В волосах заблудилось солнце, а на белоснежных щеках нежный розовый румянец? Порою мне кажется, я так тоскую по тем временам, когда мог представлять тебя таким, каким мне угодно. Таким, чтобы не молить богов вернуть мне рассудок, что я терял каждый раз, вспоминая, какой ты на самом деле, а не в моих фантазиях. Мрамор колонн в галереях дворца — ледяной, как лавки, как веранды, беседки, и никакое южное столичное солнце не в силах согреть их, не в силах согреть и меня тоже. Меня греет лишь мысль о том, что с каждым днём я всё ближе к тебе, так, словно Аквилея приближается к столице или наоборот. Знаешь, порою мне хочется вскочить на коня и гнать его, пока с ног не свалится, на север, сквозь поля и луга, Столичной дорогой прочь от дворца, туда, где ты улыбаешься кому-то, говоришь о ком-то, туда, где дышишь и оказываешься каждый поздний вечер в объятиях Сомна. Порою я так завидую самому Сомну. А бывает, и себе завидую, и богов благодарю. За тебя. Думаю о тебе без устали, по утру в лучах солнца, что Аполлон воздвиг; по вечерам, когда Сомн обещает прислать о тебе весточку в моих снах. Так, словно ты недосягаем, как сами боги, словно столица и Аквилея не два конца одной Империи, словно я пишу вовсе не тебе и ответ приходит невесть откуда. Но я точно знаю, что это твоя рука будет писать ответ. Я знаю каждый изгиб букв, что лягут тенью из-под твоей тонкой кисти на пергамент. По этим изгибам, если сам ты мне не откроешься, я пойму, хорошо ли ты спал накануне, не буял ли твой нрав сегодня пионами цвета закатной звезды, пойму, с охотой или нет ты отвечал на моё письмо. Таю большую надежду, что подарки, присланные тебе, правда придутся по вкусу — столичные матроны уверяли меня, что я был бы у твоих ног, узрей тебя хотя бы в одной из туник, но я уверен, что и так был бы там, носи ты даже самую простую льняную тунику, которые так любишь знойными летними днями. Надо мною властны только боги и ты. В ожидании ответа, И.» Джунмён дочитывает и несколько мгновений глядит в письмо, крепко задумавшись — письма Императора всегда довольно длинные, искренние, и он никогда не подписывает письма иначе, как простой «И» с точкой. Всё-таки их переписка не есть официальная дипломатия. Пряча очередное послание в шкатулку, где Джунмён хранит остальные, он обещает себе написать ответ позже и поспешно влезает в сандалии, чтобы двинуть в столовую, где уже наверняка ждёт брат. Минсок и правда в столовой, восседает за столом, просматривая глазами документы, принесённые рядом стоящим Ясоном, который уважительно кланяется, едва Джунмён появляется. Омега обходит стол, который почти накрыт, когда замечает в одном из блюд что-то знакомое, ароматное и, главное, настолько вкусное, что, не доходя до своего места, Джунмён цепляет лакомство двумя пальцами, тут же отправляя в рот.       — Дрянной мальчишка! — выглядывая из-за бумаг, замечает это брат, откладывая их. — Где твои манеры?       — Я ведь дома. — Джунмён пожимает плечами и почти укладывается животом на деревянную поверхность стола, чтобы дотянуться до пиалы с ароматным копчёным сыром, который тоже, он знает, привезли для него из столицы. Отчего-то вкуснее, чем столичный, омега не ел его нигде.       — Скоро твоим домом станет дворец — ты будешь такое же вытворять? — не унимается Минсок.       — В присутствии гостей или нет? — уточняет Джунмён.       — А это имеет значение? — старший брат хмыкает.       — В присутствии Императора — да, — омега кивает.       — Джунмён! — гремит голос брата, когда тот снова тянется за лакомством. Омега усаживается на своё место напротив брата и берётся поглощать лакомство, разделяя то на маленькие кусочки, следом облизывая свои пальцы после каждого.       — Флавий, унеси это прочь! — хозяин дома взрывается, указывает на блюдо с сыром, и служка, что появляется в столовой, поспешно подхватывает его, но, прежде чем уйти, успевает оставить в пальцах Джунмёна ещё один небольшой ломтик. — Флавий!       — Уже уношу, хозяин, — отзывается служка уже из коридора, что ведёт к кухне.       — Он меня обожает, — Джунмён довольно улыбается.       — Тебя в этом доме все обожают, а ты этим пользуешься, негодник, — брат грозится пальцем и отдаёт документы своему управляющему, приступая к трапезе. После обеда, возвращаясь в свою комнату, ещё на пороге Джунмён обнаруживает блюдо с сыром на прикроватном столике и довольно смеётся.

***

      — Джонин! — гремит голос Притула. — Ну же, ленивый мальчишка! Джонин стонет сквозь зубы и опускает голову на стол, обхватывая ту следом руками.       — Ну! — настаивает старший альфа.       — «Политика» Цицерона, — выдыхает он неохотно.       — Аристотеля! — прилетает крепкий подзатыльник. Джонин поднимает голову, обхватывая лицо руками, и вздыхает.       — У меня такое ощущение, что вы готовите меня не в легионеры, а в сенаторы, — кривится.       — Ты мне тут не умничай! — грозится кулаком господин. — Будешь лениться — пойдёшь торговать на рынок!       — Я никогда особо ничему не учился, поэтому и не выходит. — Альфа пожимает плечами, устремляя совсем виноватый взгляд на своего наставника. — Я умею работать только руками, а не головой.       — Тебя научили читать и писать довольно поздно, и ты говоришь, что учиться неспособен? — Притул отвешивает очередной подзатыльник. — Тэус сказал, ты смог бы с умом использовать свою силу, а он в людях редко ошибается.       — Ну, видимо, я — тот самый случай. — Джонин пожимает плечами, но от очередного подзатыльника уклоняется, довольно улыбаясь       — Хитрый мальчишка! — Притул грозится пальцем, но улыбается тоже. — Давай проверим, что ты запомнил! — Притул берёт одну из книг, вынимая из неё закладку, и открывает на необходимой странице. — Это — основы действия нашего общества, — предупреждает он. — И не знать Цицерона с Вергилием, Сенеку — позор, — зыркает он на воспитанника. — Что Вергилий говорил о мужестве? Джонин вздыхает, но напрягается, пытается вспомнить, следом неуверенно:       — Не поддавайся несчастью, но иди ему навстречу с удвоенным мужеством.       — Молодец, — Притул кивает. — Ещё про мужество что мне расскажешь? Мужество — это залог службы легионера.       — В мужестве два главных проявления: презрение к смерти и презрение к… — Джонин запинается, забыв. — К боли?       — К боли, — кивок. — А это кто сказал?       — Вергилий, — уверенно выдыхает Джонин и получает очередную затрещину.       — Сам ты Вергилий! — закипает Притул.       — Было бы неплохо, — Джонин смеётся. — Марк Аврелий? — предполагает вновь и снова получает затрещину.       — О, великий Юпитер, дай мне терпенья! — молит наставник богов, возводя взгляд и руки к небу. — За что ты послал мне такое испытание?       — Цицерон! — выкрикивает Джонин довольно, вспомнив.       — Слава всем богам, — выдыхает Притул. — Цицерон! — соглашается. — Ещё!       — Ещё Цицерона? — уточняет Джонин.       — Ещё про мужество и храбрость.       — Добродетель, которая противится грядущему злу, называется храбростью, — выдыхает Джонин совсем неуверенно. — Тоже Цицерон? — прикрывая голову руками.       — Тоже Цицерон, — кивает Притул и вновь замахивается, но не бьёт. — Угадал, дрянной мальчишка?       — Да у него всё какое-то однотипное. — Джонин без интереса пожимает плечами и следом взрывается хохотом.       — Ну я тебе сейчас устрою! — Притул замахивается книгой, но, вспоминая, что та дорога ему, опускает. — Цицерон! Ещё!       — Живёт свободно только тот, кто находит радость в исполнении своего долга.       — О каком долге речь? — пытается уточнить наставник.       — Да чёрт его знает! — младший альфа пожимает плечами.       — Джонин! — Очередная попытка к подзатыльнику.       — Отрадно и почётно умереть за отечество. Это Гораций, — тут же находится Джонин. — Долг перед отечеством.       — Хорошо. — Притул на глазах успокаивается, усаживаясь в своё кресло ровно. — Гораций считал, что действия — главный двигатель человеческой жизни. Согласен? — наставник вскидывает бровь, внимательно глядя на воспитанника.       — Жизнь ничего не дарует без тяжких трудов и волнений, — отзывается Джонин. — Боги не даруют нам ничего просто так, всё нужно заслужить.       — Хорошо, я тебя понял. — Углубляясь в книгу, Притул посматривает поверх неё на взбалмошного альфу, который в этот раз достался ему в воспитанники. — А если я скажу, что терпеть эти испытания не собираюсь?       — Любые невзгоды следует превозмогать терпением, — звучит в ответ.       — И кто так считал, Джонин? — Притул прищуривается.       — Вергилий. Он говорил ещё, что в движении сила растёт и набирает мощь и что смелым помогает судьба.       — Но Цезарь бы с ним не согласился, — Притул хмыкает.       — Цезарь был политиком и военным, а Вергилий — поэтом и философом. — Джонин пожимает плечами, подпирая щёку кулаком.       — И, хочешь сказать, Цезарь не смыслил ничего в философии? — подталкивает наставник.       — Он видел её через призму военную. Иногда, мне кажется, и не думал глубоко над последствиями своих действий.       — Джонин! — одёргивает Притул. — Дрянной мальчишка!       — А человек думавший сказал бы, что великие начинания даже не надо обдумывать? — Джонин фыркает возмущённо. — Он отобрал всю власть у Сената и превратил страну в чистую империю со своим безоговорочным авторитетом. Это его и погубило.       — Имей в виду, что любой день может оказаться для тебя последним, — отвечает на его высказывания старший альфа.       — Гораций, — теперь кивает Джонин. — И он оказался прав. Может, имел в виду более глубокий смысл, но нигде это не чувствуется так, как на арене.       — А о ней? Об арене можешь мне что-то сказать? — цепляется за его слова старший альфа, откладывая книгу прочь, заинтересованно глядя на Джонина.       — Публий Теренций сказал, что первый бой — труднейший бой! Выдержишь — потом как хочешь можешь маневрировать, но я не думаю, что он когда-либо знал бой в том истинном, сокровенном его смысле; что когда-то участвовал в нём.       — Ты прав, он был драматургом, — Притул кивает. — И страдания испытывал только, марая бумагу. А Сенека? Что ты скажешь мне о нём?       — Не чувствовать страданий несвойственно человеку, а не уметь переносить их не подобает мужчине.       — Хорошо, я доволен. — Притул, наконец, благосклонно улыбается. — Знаешь, есть одно его изречение, которое я наверняка мог бы назвать девизом своей жизни, и он…       — Жить — значит бороться, — перебивает Джонин.       — Как ты узнал? — Притул хмыкает с лёгкой улыбкой.       — А разве вы не это делаете с тех пор, как не канули в пучину отчаяния в результате гибели вашей семьи? — интересуется в ответ Джонин.       — Именно это. — Притул сжимает чужое плечо. — Мы порою забываем, что люди существуют друг для друга.       — Кто это сказал? — любознательно спрашивает Джонин.       — Марк Аврелий, — отвечает Притул. — Думаю, он тоже боролся всю свою жизнь. Думаю, люди, отдавшие свои жизни и души ради этой Империи, — были воинами, не меньше, — выдыхает он, откидываясь на спинку своего кресла. — Складывай книги и вели, пусть подают ужин, — разрешает господин. — Мы хорошо сегодня поучились, несмотря на твою лень. Джонин вслух не говорит ничего, только кланяется благодарно, подхватывая всё с небольшого столика на открытой веранде, да уходит прочь. Время после ужина плавно перетекает в позднее ночное, вечерами всё более холодно и хочется кутать плечи в тогу, вилла погружается в плен Сомна, только редкие факелы горят по всему периметру портика и на заднем дворе, также в коридорах. Стоя у заднего двора на краю портика, Джонин посматривает на заросшую плющом стену и думает о том, как нежится среди шёлковых простыней и меховых покрывал во сне Джунмён. Пускать его в свои мысли впервые за день, когда тот неуклонно подходит к концу, — приятно. Лёгкий нежный аромат луговых цветов тут же наполняет до краёв, и Джонин улыбается, прикрывая глаза. А в следующее мгновенье отступает на несколько шагов назад, чтобы взять разгон, и перемахивает через стену, замирая на корточках по другую её сторону, поспешно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться — никто его не видел. Осторожно поднимаясь на ноги, альфа ещё раз оглядывается по сторонам и доверяется своему обонянию, которое неизменно приведёт его к желанному человеку. Двигая неслышно по каменному двору в сторону мраморных колонн виллы, Джонин прислушивается и присматривается ко всему очень внимательно до того самого мгновенья, как не оказывается у дверей в нужные покои со стороны открытой веранды. И едва входит, Джонин понимает, что оказался в нужном месте — за шифоновым полупрозрачным балдахином широкого ложа, укутанный по самую шею в мягкое меховое покрывало, спит его счастье. Альфа, ступая неслышно, преодолевает расстояние от выхода на веранду к ложу, и осторожно отводит балдахин, чтобы присесть на край кровати. Рассматривая нежные черты лица благодаря горящим на веранде факелам, Джонин прижимает руки к своей груди совсем крепко, сдерживаясь, но всё-таки тянется навстречу хрупкой красоте, пропуская мягкие каштановые пряди сквозь пальцы, берясь совсем ласково, едва ощутимо гладить по волосам, иногда касаясь большим пальцем тёплой бархатной щеки и маленького ушка. А омега продолжает сладко спать, совсем безмятежно, едва заметно улыбаясь: видимо, Сомн послал в его сны что-то совсем светлое, тёплое. Может быть, тёплые летние дни, бриз, или охапку луговых цветов, или его тонкие запястья в смуглых пальцах. Не в силах противиться, Джонин наклоняется к нему совсем близко, ощущая на лице его спокойное тихое дыхание, наклоняется до тех пор, пока не прижимается носом к чужому, задевая ресницами чужие ресницы, и Джунмён в это мгновенье, словно почувствовав, начинает ворочаться во сне. Альфа отстраняется тут же, поспешно поднимается и в два шага прячется за ширмой, прижимаясь щекой и следом носом к белоснежному шёлку чужой туники, прекращая дышать, чтобы не выдать себя.       — Флавий, — сонно зовёт Джунмён, вырываясь из плена Сомна. — Это ты?       — Всё нормально, мой господин, — служка, названный Флавием, появляется в комнате через другие двери. — Я берегу ваш сон, всё нормально. Засыпайте, — омега-служка поправляет балдахин и, дожидаясь, пока Джунмён снова окунётся в дрёму, вновь исчезает за дверью. Джонин едва слышно выдыхает с облегчением и вышагивает прочь из-за ширмы, окидывая комнату взглядом. Он, рискуя, шагает обратно к ложу, замечая выглядывающую из-под покрывала розовую пяточку, и ласково целует её, тут же устремляясь прочь через веранду, и тем же путём, которым пришёл, преодолевая с разгона стену, оказывается уже у себя, на необходимой вилле. Не оборачиваясь, Джонин уходит спать, лелея мысль о том, что, как сказал Платон, любимое часто ослепляет любящего. Но плевать, боги, плевать!

***

      — Джонин! — голос Притула вырывает из сна, и альфа тут же садится на кровати, устремляя осмысленный взгляд на наставника.       — Мой господин? — зовёт.       — Пришло письмо от Тэо. — Притул улыбается довольно, и Джонин понимает, что ничего не случилось. Он выдыхает с облегчением, чем вызывает у наставника смех, и ожидает, пока тот усядется в кресло у его кровати.       — Что-то важное? — интересуется, потерев со сна глаза.       — Он написал, что его супруг при надежде. Ожидают сына, — с улыбкой совершенно счастливой отвечает на поставленный вопрос Притул, и Джонина самого тянет разулыбаться.       — Это здорово, — кивает он. — Куда там я ему ещё для учёбы?       — Не выдумывай. Он умеет отделять одно от другого. К тому же не нянчиться же ему с омегой все сорок недель? — старший альфа фыркает.       — В вашем ответе на его письмо передавайте от меня поздравления, — просит Джонин, плюхаясь назад на подушку и накрываясь одеялом с головой.       — Я? Передавать от тебя? Мальчик мой, ты не попутал ли наше положение в обществе? — Притул хмыкает, схватываясь с кресла. — Ишь, чего захотел, негодник, — бурчит альфа, удаляясь, и Джонин смеётся в подушку. Он переворачивается на спину и думает о том, как же повезло Тэо — боги даровали ему счастье в полной мере, в то время как ему, Джонину, не позволено даже без страха, открыто взглянуть на любимое создание.

***

Минсок как обычно слов не жалеет, когда напоминает о его долге. В этот раз об обязанности дать ответ Императору на его письмо. В последнее время он делает это так часто, что Джунмёну кажется, словно брат больше него ждёт переезда омеги в столицу. Конечно, думается ему, уедет, и ответственность с плеч брата переляжет на плечи Императора — тогда не нужно будет нянчиться с ним, следить постоянно, воспитывать. Но разве он не будет скучать? Джунмён хмыкает и выходит на задний двор, который завешан тканями — сегодня четверг, а это значит, что была стирка и все балдахины, шелка и шифон, что служат в летнее время дверьми, — сейчас развеваются на ветру, высыхая. Джунмён обходит несколько деревянных балок, между которыми закреплены верёвки, где висят покрывала, и поднимает глаза вверх, глядя в бледную голубизну неба — оно манит ввысь, манит к себе. Джунмёну хочется жить, глядя в это небо. Жить свободно и счастливо — по-своему, так, как ему это видится. Всматриваясь ещё несколько мгновений, омега опускает голову и вдруг слегка вздрагивает, замечая кого-то напротив в нескольких метрах от него так же за слоями шёлков. Пугается на мгновенье, но сердце в груди тут же прекращает трепыхаться в испуге, и, всматриваясь в знакомые, как оказывается, черты лица, Джунмён понимает — почему. Он смотрит неверующе, недоверчиво, следом тут же улыбаясь. Потому что напротив Джонин. Глаза альфы здороваются с ним безо всяких слов, окидывая взглядом, и он улыбается в ответ едва ли не одними уголочками губ — мягко, осязаемо тепло и ласково. Джунмён следит за ним глазами и вдруг смеётся, когда альфа отступает на шаг назад и прячется за ещё одним слоем шёлка, от чего его становится почти не видно, но следом выглядывая на него с другой стороны. Вновь прячется. Джунмён принимает правила игры и отступает так же на шаг за ещё один слой тонкого, почти прозрачного в этот раз шифона. Так же выглядывает, вновь прячась, следом снова выглядывая из-за шёлкового покрывала, словно из-за вуали. Теперь уже Джонин негромко смеётся, снова исчезая из виду. Джунмён крутится вокруг, следя за его тенью, и тянется навстречу, когда альфа, проходя мимо, задевает кончиками пальцев его пальцы, и снова скрывается за шелками. Джунмён уверенно шагает следом, но никого не находит, пока Джонин не проходит среди шифона сзади, на мгновенье соприкасаясь с ним плечами, отчего омега снова оборачивается, но видит только тень, без труда узнавая силуэт. Джонин несколько раз обходит его по кругу, любуясь, и замирает за тонкой преградой напротив, глядя в глаза. Белоснежный, с лёгким золотым оттенком шифон золотит каштановые локоны, карие глаза и белоснежную кожу, Джунмён в синем, что безумно ему идёт, в фибулах золото, и улыбка мягкая, едва заметная, на щеках румянец. Джонин шагает совсем близко к нему и прикасается тыльной стороной ладони к его щеке через слой шифона, но омега всё равно чувствует тепло его руки, неотрывно глядя в чужие глаза. Тёмный взгляд Джонина пленит, завораживает. Альфа опускает руку и следом буквально сгребает Джунмёна в охапку за талию, крепко прижимая к своей груди и давая возможность почувствовать себя. У омеги сбивается дыхание, и он шумно выдыхает, прикасаясь носом к чужому всё ещё через шифон, что разделяет их. Его ресницы дрожат, и он слегка дрожит, но эта дрожь восхитительно сладкая, и альфа не может этого не чувствовать. Тонкие белоснежные пальцы ложатся на крепкое плечо, опять-таки через ткань. Несколько, кажется, долгих мгновений уходит на то, чтобы просто насмотреться друг другу в глаза, ловя каждый взмах ресниц человека напротив. Джунмён чувствует, как, кажется, теряет сознание от счастья, когда альфа неспешно льнёт к его губам, почти прикасаясь к ним, когда откуда-то со стороны дома слышится зов брата. Джунмён выдыхает в чужие губы, поднимая голову вверх, с наслаждением прикрывая глаза, когда Джонин прижимается носом к его шее, шумно втягивая его аромат, и следом отступает на шаг, отпуская из своих рук, что омега едва не теряет равновесия.       — Джунмён, с кем ты там? — звучит голос брата совсем близко, и омега отшатывается на шаг.       — Ни с кем! — выдыхает слегка хриплым голосом, и через мгновенье брат показывается у выхода на задний двор.       — Ты что там делаешь? — Джунмён выглядывает из-за балдахина со своей кровати, показываясь брату.       — Стою, — отвечает просто. — В небо смотрю, — указывает рукой вверх, молясь, чтобы брат не заметил его алеющих щёк.       — От меня прячешься? — Минсок добродушно хмыкает.       — Прячусь, — кивает омега, двояко отвечая на вопрос.       — Приходи в мой кабинет, поговорить, — брат кивает да исчезает из виду.       — Сейчас, — Джунмён соглашается и, как только брат уходит, тут же устремляет взгляд вперёд — но Джонина уже нет. Омега ждёт несколько мгновений, оглядываясь по сторонам, но альфы и правда нет. Омега вздыхает, но всё же улыбается и спешит за братом. В это мгновение Джонин за стеной соседней виллы, наблюдая за ним через привычную щель между камней, тоже улыбается — этих моментов вместе должно хватить теперь на те, наверняка, несколько лет, что они больше не увидятся, на то время, что Джонин станет достойным его. А один раз почувствовав его в своих руках, ощутив его трепещущее навстречу сердце, он больше не сможет от этого отказаться. Никогда!

***

      — Мой Император. — Слуга в пол кланяется, вынимая из-за спины сувой. — Письмо из Аквилеи, — улыбается следом. Император устремляет на своего секретаря взгляд, улыбаясь ему в ответ, и молча протягивает за ним руку. Едва шершавый пергамент оказывается в его пальцах, он молча кивает слугам, и те поспешно ретируются. Несколько раз глубоко вздыхая, альфа разворачивает письмо и берётся читать. «Мой дражайший Император, Я польщён Вашими подарками и удивлён чести носить «любимца Сатурна» — мне кажется, что Вы льстите мне. Отдельное спасибо за шифон цвета сапфира: брат говорит, он идёт мне больше всего. Думаю, когда-то и у Вас будет возможность в полной мере оценить это. И, конечно, пурпур — величайшая честь. Надеюсь, возможность примерить и его тоже — ещё подвернётся в моей жизни. У нас дожди, Юпитер словно гневается, шлёт грозы и ливни, будто мы все здесь, в Аквилее, чем-то вновь провинились перед ним. Но я люблю дождь — пусть и холодный. Мрамор колонн северным солнцем не греется, а на юге наверняка хорошо. Из Ваших рассказов я уже могу представить себе столицу — её вечный белоснежный мрамор, золото песка в её дорогах, шум арены и бесконечность стройных станов богов. Верю, что боги подарят возможность, и для себя я тоже отыщу уголок, который смогу боготворить так, как Вы. В Ваших словах я вижу, что Вы любите место, в котором находитесь, что считаете его домом. Мечтаю тоже когда-то назвать столицу домом. Уверен, Вы приложите для этого все усилия. Я часто перечитываю Ваши прошлые письма, пытаясь отыскать в них Вас настоящего, а не гордого юнца, который предстал передо мной в нашу прошлую встречу. Я могу с уверенностью сказать — Вы изменились, стали другим человеком, Вы повзрослели. Потому ли это случилось, что груз власти лёг на Ваши плечи? Но Ваши письма с каждым разом становились всё воздушнее — так, словно Вы, Ваша душа покидала тело, как во сне, во власти Сомна, и держала путь куда-то далеко на север, возможно, в мои сны? Ваши письма я держу в большой резной шкатулке, что прячу под кроватью — не смейтесь, там надёжнее всего. И, знаете, одно люблю особенно — держать в руках и перечитывать. Вы отправили его мне в день Вашей коронации — там Вы совсем другой, там я впервые увидел Вас таким другим. И в том письме Вы ни слова не сказали мне о себе — все Ваши слова были адресованы мне одному. В тот момент, когда почувствовал Вашу заботу, Вашу защиту, я решил, что буду отвечать Вам. Прошу прощения, если горожу лишнего. Наверное, сейчас такое время, раз я заговорил об этом. Иногда брат говорит, что мне не хватает манер и воспитания для столицы и дворца, и порою я с ним согласен — дворцовый этикет, сенаторы, матроны, приёмы. Я далёк от этого, это чуждо мне, непонятно и пугающе. А держаться подле Вас, держаться достойно — кажется сейчас непосильной для меня задачей. Надеюсь, в будущем, когда мы с Вами, наконец, будем иметь возможность вновь встретиться, я смогу гордо стоять рядом, а Вы неизменно будете дарить мне Вашу безграничную милость. Мы ведь оба знаем, что этот день настанет, правда? Боги решили это за нас многие годы назад, а нам остаётся просто подчиниться их воле и смиренно ждать, когда предначертанное станет реальным. А пока, надеюсь, Вы в добром здравии и тяготы управления нашей великой Империей не слишком давят на Ваши мужественные плечи. С глубокой признательностью к Вашему Императорскому Величеству, Джунмён.»