Гладиатор

      — Возьмите ещё слугу, — настаивает Минсок, наблюдая, как Флавий золотым гребнем расчёсывает брату волосы у зеркала.       — Флавий возьмёт корзину, не волнуйся, — отзывается Джунмён.       — Я настаиваю.       — Мы справимся и так, — отзывается служка. — Хозяин, поверьте. Я всегда сопровождаю господина, когда мы ходим на рынок, и после именно я тащу всё, на что он тратит половину месячного жалования. — Флавий негромко смеётся, переглядываясь с Джунмёном.       — Вы наберёте много, и Джунмёну придётся помогать нести, а ему тяжести тягать нельзя, — Минсок не унимается.       — А Флавию, значит, можно? — Джунмён фыркает, поворачиваясь к брату. — Он, вообще-то, тоже омега.       — Поэтому и говорю — возьмите слугу! — Минсок слегка повышает голос, упирая руки в бока.       — Мы возьмём большую корзину, — служка кивает, откладывая гребень. — И господин пообещает много не брать, правда? — Флавий слегка сжимает чужое плечо.       — Обещаю, — торжественно приносит клятву Джунмён. — Уже пора идти, иначе всё разберут. Минсок закатывает глаза, но выдыхает покорно, когда любимый младший брат целует в щёку и утягивает своего служку за руку прочь из собственной комнаты. Флавий и правда берёт поистине огромную корзину, и Джунмён довольно рассматривает её у того в руках. Он шагает рядом и, даже пользуясь размером корзины, цепляется служке под руку — в детстве, будучи мальчишками, взрослые относились к их сплетённым ладоням лояльно, но сейчас всё переменилось, хотя порою так хочется. На рынке шумно и людно. Люд шныряет туда-сюда, слышны возгласы споров, торги, чьи-то восторженные вопли. В такое время перед Виналиями рынок поистине оживает, и Джунмён обожает бывать здесь в такие дни. Из всех богов он всегда доверялся больше всего только Венере, в чью честь — а ещё в честь Юпитера — и были созданы Виналии. Наконец-то зима проскользнула мимо, заставляя кутаться в тёплые тоги, и пригрело весеннее солнышко, не слишком частый гость северного полиса Империи. Флавий только несколько дней назад спрятал тяжёлые махровые тоги и меховые воротники назад в тяжёлый сундук в углу его комнаты, брат едва-едва позволил надеть лён — теплее шёлка, но уже совсем не зимнюю тунику. Зима была прохладной, и, хотя Джунмён видел снег всего пару раз в жизни и в эту зиму его не было, тёплые дни, что маячили впереди, всё равно сулили чем-то прекрасным, неизведанным, чем-то таким, что Джунмён не смог бы объяснить, даже если бы и постарался.       — Мой господин, — довольно тянет Флавий, дёргая за руку, что в колечке его. — Попробуйте этот, — указывает он свободной рукой на большие пузатые ягоды розового цвета. — Мне кажется, это тот, южный, который вам нравится. Флавий послушно ждёт, пока Джунмён отрывает тонкими пальцами одну ягоду и отправляет в рот, следом кривится. Служка хохочет.       — Кислый, — кое-как сквозь зубы отзывается Джунмён, зажмуриваясь.       — Но вы ведь любите кислый, — щиплет он за бок.       — Кисло-сладкий, — исправляет Джунмён, благодарно улыбаясь купцу и двигая к другому прилавку. — Мне кажется, в городе винограда нет только у нас, — вздыхает, пока они прохаживаются мимо прилавков.       — У нас здесь, на севере, мало кто выращивает виноград. — Флавий пожимает плечами. — И то лишь зимние сорта. Всё везут с юга.       — По вкусу винограда мне больше нравятся летние Виналии, — Джунмён хмыкает. — Тогда виноград зрелый, сочный и вкусный, а не это. — Омега машет рукой в стороны спелых красивых гроздей, которые на вкус оставляют желать лучшего.       — Зато, — Флавий улыбается совсем довольно от уха до уха, — только на весенние Виналии привозят… — служка отворачивается прочь к одному из прилавков, а поворачивается назад уже с нежно-розовым пушистым цветком в руках. Джунмён ничего не говорит, так же довольно улыбается в ответ, принимая цветок из чужих пальцев.       — Пионы, — выдыхает восторженно, следом тут же вешая нос. — Но брат не отпустит нас вечером на празднества. Флавий пожимает плечами, отворачиваясь, и вручает купцу несколько золотых монеток, берясь выбирать цветы по своему вкусу. Джунмён с лёгким прищуром наблюдает, как служка проверяет, довольно ли длинные и плотные стебельки для венка, и хмыкает довольно, когда служка возвращает выбранные цветы в руки купца, чтобы тот завернул их во влажный ситец, дабы сберечь их свежесть и красоту до вечера. Словно он пришёл один, Джунмён отступает на несколько шагов, пропуская Флавия, когда тот забирает цветы и двигает прочь, но вскоре нагоняет, вновь цепляясь ему под руку.       — Никто не узнает, если мы вдруг сбежим в окно, — замечает шёпотом служка, пряча цветы в своей огромной корзине, а Джунмён прячет смешок на его плече. Перед Виналиями на рынке кроме цветов можно найти едва ли не всю Империю: со всех её уголочков свозят ткани, специи, украшения, диковинные фрукты, яства, вина, сыры. Флавий смеётся не прекращая, наблюдая, как его господин мечется от одного прилавка к другому, то обнаружив свой любимый сыр, то хлеб, который привозят только в честь Венеры и Юпитера два раза в год. Джунмён примеряет летние тоги, несколько шалей, Флавий выбирает вычиненную кожу, из которой сплетёт две-три новых пары летних сандалий для своего господина. Омеги успевают объесться винограда, пока пытаются распробовать тот, который в итоге возьмут. На весь рынок пахнет засахаренными ягодами, коржиками в сиропе, в котором измазывается Джунмён, меняя монетку на лакомство. Уличные музыканты сегодня особенно живы, аквилейцы пританцовывают на узких улочках рынка, здороваются друг с другом и останавливаются, чтобы поздравить с грядущими Виналиями. Флавий даже умудряется потеряться в толпе, но только потому, что обнаруживает что-то жутко необходимое. Когда Джунмён находит его, глядя наигранно грозно, служка подмигивает, пряча на дно корзины небольшую амфору. Господин знает, прекрасно знает её содержимое — это молодое вино привозят откуда-то с запада Империи, но вкуснее этого Джунмён в своей жизни ещё не пил. Тысячи голосов звучат на рынке, переплетаясь в новые мелодии, сотни разноцветных туник яркостью цветов мелькают то тут, то там, десятки запахов мешаются в воздухе. Мешаются и не дают в полной мере обнаружить друг другу ступающих по соседним проулкам людей, связанных между собою далеко не проживанием в одном городе Империи.       — Джонин, что больше: когорта или центурия? — интересуется Притул, расхаживая между прилавков, пока воспитанник шагает следом с корзиной, складывая туда всё, что приказывает господин.       — Легион, — находится Джонин, довольно улыбаясь, когда улыбчивый Притул оборачивается к нему.       — Я рад твоей сообразительности, но вопрос остаётся открытым, — настаивает старший альфа.       — Центурия? — совсем неуверенно тянет Джонин и уклоняется от подзатыльника.       — А если подумать?       — Когорта? — звучит следующее предположение, и Притул вздыхает.       — Сколько там солдат?       — А зачем мы это учим? Разве Тэус не будет мне этого рассказывать? — Джонин вздыхает, принимая из рук господина большую амфору с вином и пряча в корзину.       — Тэус будет учить тебя не теории, а дисциплине. И практике.       — А где тогда я буду учить это? На военной службе? — интересуется Джонин, поравнявшись со своим господином.       — На службе ты уже должен знать базовые вещи, — Притул кивает. — Давай продолжим, — настаивает. — Итак: когорта.       — Ну, 360 человек? — предполагает Джонин, заламывая бровь. — В тех книгах, что вы дали, числа слишком разнятся.       — И сколько это — 360 человек? — продолжает выспрашивать Притул.       — 8 рядов? — раздаётся совсем неуверенный голос из-за его плеча.       — 8 рядов. — Притул кивает. — В каждом ряду…?       — По 45 солдат, — отзывается Джонин.       — Хорошо. — Наставник удовлетворённо кивает. — Когорта — это что?       — Пехота, — совсем буднично отзывается Джонин.       — У меня впечатление, словно ты читаешь, — Притул рывком оборачивается, но книг в руках у воспитанника не находит. — Какие когорты ещё бывают, Джонин, кроме пехотной?       — Конная, — первое, что приходит на ум, выдыхает альфа.       — Ещё, — требует Притул, складывая в корзину большие бруски сыра.       — Вспомогательная. — Джонин задумывается. — Пожарная, разведывательная, преторианская.       — Кто это? — Притул зыркает за своё плечо. — Преторианцы — кто они?       — Личная охрана Императора и высокопоставленных представителей династии да Империи.       — Ты точно как изречение из тома по Политологии, — Притул смеётся. — Только их, только Императора?       — И столицы, — находится Джонин.       — Что — столицы? — Притул хмыкает.       — Преторианцами называют столичную гвардию. Тех солдат, что охраняют рубежи столицы, дворца.       — Молодец. — Притул хлопает по плечу. — Выбери себе, что захочешь, — позволяет он, вкладывая в чужую ладонь несколько золотых монет. — А я пока посижу в тени, — господин кивает на каменные лавки под навесами, где отдыхает обычно городской люд. Джонин опускает корзину рядом с Притулом и коротко благодарно кланяется, устремляясь назад, теряясь среди прилавков рынка. Сначала он вспоминает о вкусе винограда, потом находит взглядом полоску золотого браслета на своём запястье и тут же думает о том, что, возможно, стоило бы найти что-то для омеги, следом его взгляд натыкается на расписную маску Бахуса — бога виноделия, которому тоже поклоняются сегодня, в Виналии, да двигает точно к ней. Что-то тянет его, зовёт, словно сами боги подталкивают в спину, и альфа замирает напротив, снимая ту с крючка и рассматривая. В Виналии омеги носят цветочные венки, а альфы — маски. Молча вручая купцу монеты, Джонин уходит, забирая маску с собой.

***

      — Поблагодарим же Венеру и вознесём почести Юпитеру за мир, процветание и достаток этой Империи. За мир, процветание и достаток этого дома. — Брат поднимает чашу с вином, и Джунмён делает так же, поддерживая. — Нашёл что-нибудь интересное сегодня на рынке? — интересуется следом, поглядывая на младшего. Джунмён тупит взгляд, думая о том, что Флавий, спрятавшись в кладовке, сейчас плетёт для него венок.       — Мы взяли несколько красивых шалей, — отвечает Джунмён. — Небесно-голубых и тёмно-синих.       — Под твою любимую тунику? — Минсок улыбается совсем ласково, глядя на него и получая кивок в ответ. — У меня есть для тебя кое-что, — замечает альфа, и Джунмён вскидывает на брата удивлённый взгляд, наблюдая, как тот поднимается со своего кресла напротив да двигает в его сторону с небольшой золотой шкатулочкой. — Это папино, — выдыхает брат, распахивая ту, и Джунмён видит тонкое золотое колечко, словно змейка вьющееся вокруг пальца. — Когда ты родился, папа показал его мне и велел преподнести тебе в твои девятнадцатые весенние Виналии.       — Почему именно в это время? — интересуется омега, протягивая руку и позволяя брату надеть на его указательный палец правой руки кольцо.       — Папа говорил, что в Виналии Венера благословляет на любовь, кольцо подарил ему отец в одни из Виналий. Велел отдать тебе. — Минсок ласково гладит по щеке, следом целует в лоб и возвращается в своё кресло, принимаясь за поздний ужин. В подставке загораются факелы, снаружи становится шумно и светло, доносится музыка, омега старается не выглядеть особо заинтересованным, пока рассказывает брату о том, что весной хорошего винограда у них на севере и не найдёшь. Когда брат отпускает его, пожелав спокойной ночи, и скрывается в своей комнате, Джунмён едва ли не со всех ног спешит к себе, где уже ждёт Флавий с готовым венком и необходимой туникой. Пока спешно переодевается, Джунмён мысленно молится Венере, чтобы они с Флавием не были пойманы и остановлены. Особенно в тот момент, когда они через веранду выбираются через окно прочь из виллы, спускаясь по зарослям плюща, словно по лестнице, да устремляются прочь, скорее на центральную площадь, где в самом разгаре празднества в честь весенних Виналий.       — Пойдём туда, — тянет за руку Джунмён, устремляясь в гущу толпы, где играет музыка и слышен смех.       — Мой господин, но… — Флавий противится до того самого мгновенья, пока Джунмён не утягивает его за руку к себе. Здесь целое театральное действие, посвящённое великой Венере. Играет музыка, Джунмён любит и знает эту песню, посвящённую богине плодородия и любви, и омеги танцуют. Джунмён прикасается кончиками пальцев к цветам на своём венке и тянет своего служку к остальным в круг, присоединяясь к танцу. Музыка мелодичная и красивая, кажется, что нежная, но довольно вдохновляющая. У омег на запястьях широкие алые ленты, и несколько мгновений спустя себе такие добывает и Джунмён. Довольно людно, многие носят венки из виноградных листьев и мелких зелёных ягодок, из цветов, кто-то в масках Бахуса, и, хотя праздник посвящён не ему, но вину, образ этого бога оказывается вполне себе уместным. Музыка позволяет почувствовать себя свободным, никто из знатных горожан никогда не узнает его здесь, не поверит, что старший брат мог бы отпустить его одного только со служкой на Виналии, а он и не отпустил. Тонкие запястья в алых лентах рисуют изящные дуги; кончиками пальцев, поднимая руки над головой, Джунмён прикасается едва ощутимо то к лицу, то к волосам, то к шее, закрываясь руками вовсе, слегка ведя бёдрами, когда чувствует на себе взгляды, и один особенно. В груди становится приятно тепло. Джунмён ищет его глазами и находит — даже в маске его взгляд нельзя спутать ни с чем другим. Его взгляд не изучает, его взгляд прикасается вслед за кончиками пальцев там же, где касается и омега. Пряча улыбку в изгибах белоснежных запястий, Джунмён чувствует, как приятно греет костёр, и наконец ощущает, как приятно кружит голову выпитое вино — совсем немного, но достаточно. Песня затихает, люд, собравшийся вокруг, хлопает, а Джунмён оборачивается прочь и ждёт, не дыша. Ждёт и дожидается, когда на плечи ложатся горячие ладони. Он прикрывает глаза и почти охает, пока его почти рывком разворачивают к себе лицом. Джонин вновь смотрит в его глаза совсем близко и понимает, что омега — прекрасен в своей искренности желаний, в своей свободе. Его глаза смотрят доверчиво, в самую душу, считывая всё, что альфа прячет внутри. Губы приоткрыты и ловят едва заметные вдохи. Он смотрит так, словно безумно ждал этой встречи. И Джонин знает, что ждал, потому что он тоже маялся от ожидания, зная, что он так близко. Обещал себе, что больше нельзя, что нужно быть стойким и готовить себя, но голова снова и снова бралась кругом, когда он оживлял в памяти распахнутые губы совсем близко, которые он мечтал целовать с первой их встречи. Альфа подаётся совсем мягко к чужому лицу, и взгляд Джунмёна меняется — предвкушает. Джонин накрывает его щёку ладонью, а губы накрывает поцелуем, растягивая его, целуя совсем мягко, смакуя каждое прикосновение так, словно Виналии не праздник в честь Венеры и Юпитера, посвящённый сбору урожая винограда. Так, словно Виналии посвящены Джунмёну, исключительно ему, и Джонин — тот, кому дано испить этот нектар. Его губы мягкие и податливые, влажные, и он плавится, словно воск свечи в огне, когда альфа обнимает за талию, поцелуя не разрывая. Совсем неспешно, растягивая каждый поцелуй в такой же, но более сладкий следующий, целуя его губы снова и снова, переплетая с ним дыхание. Джонин отстраняется после поцелуя и глядит, как дрожат пышные ресницы и неспешно распахиваются карие глаза напротив. И Джунмён снова смотрит так, как Джонин объяснить не может, но ему кажется, что его взгляд такой же — полон не любви, не обожания, не восторга, не счастья, а только боги знают чего — чего-то большего. Облегчения и благодарности небу за то, что он есть. За то, что он здесь, за то, что на него можно смотреть, что к нему можно прикасаться. У альфы кружится голова от понимая, насколько же омега его. Мир вокруг теряет значение, сливается в одно размытое цветное пятно, весь смысл его существования вмиг сосредотачивается в этих карих глазах. Джонин чувствует, что из его рук может принять смерть и без его рук может. Альфа едва прикасается к его губам, но не целует, следом так же губами к щеке и скуле, к кончику носа, к виску, и Джунмён вновь чувствует, словно теряет сознание, слегка откидывая голову и прикрывая глаза, распахивая губы и улыбаясь — прикосновения совсем нежные, почти осторожные. Альфа и омега снова встречаются глазами.       — Танцевать край неба и беречь надежду… — одними губами проговаривает Джунмён слова песни, которая, оказывается, повторяется где-то за пределами их восприятия кого-либо и чего-либо кроме друг друга. Джонин улыбается и связывает их ладони красной лентой, обвивающей до этого запястье омеги.       — И вязать алые ленты, — продолжает за него альфа слова из песни, сжимая тонкие пальчики в своих.       — Мы ещё встретимся? — Джунмён тянется кончиками пальцев свободной руки к чужому лицу и снимает маску, оставляя в руках, вновь обнимая за плечи.       — Я найду тебя, — обещает Джонин, глядя в его глаза всё так же пьянительно близко, так же пленительно. — Где бы ты ни был. И Джонин вновь льнёт к его губам, сминая в мягком сладком поцелуе, чувствуя, как Джунмён улыбается в его губы. Альфа шагает прочь, отпуская омегу из объятий, но оба понимают вдруг, что их запястья всё ещё связаны. Джонин ловит его ладонь в плен своих пальцев и тянет обратно, прижимая к себе совсем близко. Джунмён, глядя вниз, наблюдает, как Джонин развязывает ленту, оставляя её в пальцах и освобождая чужую руку. Джонин вновь шагает от него и через мгновенье скрывается в толпе. Джунмён с улыбкой наблюдает, как загорается оставленная в костре лента — традиция Виналий, доверяя себя и свою судьбу всецело богам, и оборачивается, ища глазами Флавия. А служка, краснощёкий, шокированный и перепуганный почти, смотрит обиженно, растерянно. Он ничего не говорит, только хватает за руку и поспешно ведёт куда-то за собой, Джунмён поддаётся. Поддаётся до самого речного берега, куда его приводит Флавий.       — Что вы творите? — Он оборачивается, глядя на Джунмёна. Теперь его взгляд жалостливый, в нём столько боли, но Джунмён пока не понимает, на кого она обращена. — Что вы творите? — повторяет Флавий. — Вы совсем обезумели? — зовёт, подходя и опуская руки Джунмёну на плечи. — Очнитесь, мой господин, прошу! — встряхивает. — Вы обещаны другому! — напоминает. Джунмён прекращает улыбаться и вдруг удивлённо моргает. Джонин уходит, и вся пленительная магия между ними рассеивается, оставляя вместо себя только реальность, что больно хлещет по щекам, пытаясь привести в чувство.       — Вы помолвлены с самим Императором! Вы не можете принадлежать никому, кроме него, в какой бы то ни было мере, разве не понимаете? — Флавий смотрит в глаза, пытается дозваться. — Вы не можете отдать этому рабу своё сердце, даже если он — предначертанный вам богами!       — Ты знаешь? — выдыхает ещё более удивлённо Джунмён.       — Конечно, этого только слепой бы не заметил, — Флавий вздыхает. — Придите в себя, прошу! — снова слегка встряхивает. — Вы погубите себя! Погубите! Вам нельзя больше видеться, нельзя разговаривать и тем более ничего больше этого, упаси вас сама Венера великая, прошу! — Флавий отшатывается на шаг. — Весь город знает о вашей помолвке, спаси нас Юпитер, если кто видел вас, если кто узнал. Преторианцы уже утром будут у вашего порога, разве вы не понимаете? — Флавий настаивает. — Не смейте, слышите? — Он вновь шагает к своему господину. — Не смейте влюбляться в него! Не смейте, я вас умоляю! Пока не поздно! — Служка-омега заглядывает в чужое опущенное лицо и вдруг понимает, что Джунмён льёт слёзы. Не просто плачет, а откровенно говоря рыдает совсем тихо, но отчаянно. — Уже поздно? — Флавий вздыхает, наклоняясь к нему, и Джунмён часто-часто кивает, всхлипывая, поддаваясь чужим рукам, когда служка обнимает его за плечи, прижимая к себе.       — Что же мне делать, Флавий? — зовёт сквозь слёзы. — Что же мне теперь делать?       — Жить своей жизнью, а не мерить на себя чужие маски, — отзывается служка. — Вы с ранних лет помолвлены с Императором — сосредоточьтесь на этом. Я уверен, он на всё ради вас пойдёт и сумеет покорить ваше сердце, только вы должны дать ему шанс и больше не думать об этом человеке, не искать встречи с ним. — Флавий вновь заглядывает в чужое лицо. — Обещаете, что будете беречь себя? Джунмён коротко кивает, складывая голову на чужом плече. Флавий отстраняется, накидывая на его плечи тогу, которую всё это время держал в руках, и прячет в ней словно в капюшоне, да ведёт под руку назад на виллу, домой.

***

Он держится день после Виналий. Два, три, неделю, и даже две, три, месяц, а потом Флавий замечает, потому что с ужасом ожидает этого, сдаётся. Устаёт быть сильным, улыбаться людям в лицо, мерить маски эмоций и лгать. Флавий понимает это, когда утром приходит будить его, а Джунмён лежит в постели, отвернувшись от двери и замотавшись в одеяло по самый нос, да бездумно глядит куда-то перед собой. И Флавий пытается как умеет привести его в чувство до тех пор, пока Джунмён не огрызается, прося оставить его в покое. Так продолжается два дня, пока не вмешивается старший брат.       — Мой господин, — служка зовёт с порога совсем мягко, входя. — Обед готов, хозяин ожидает вас.       — Я не голоден, — безжизненно отвечает из-под одеяла Джунмён, прячась туда с головой. Лето начинается сезоном дождей, а потому в комнате далеко не жара.       — Мой господин, надо пойти, иначе ваш брат будет о вас волноваться, вы же понимаете. — Флавий осторожно присаживается на край кровати и заглядывает Джунмёну за плечо, когда тот уже выбрался из плена одеяла. — Прошу, ради вас самого, поешьте хотя бы немного. У вас уже три дня и крошки во рту не было.       — Но я не голоден. — Джунмён укладывается на спину, чтобы видеть служку, и глядит прямо ему в глаза. — Не хочу есть, — отрицательно качает головой. Флавий глядит на него, вздыхает, и следом накрывает чужую ладонь своей.       — Вы всегда были храбрее нас всех, жителей и слуг этого дома. Никогда не боялись вести себя как-то неправильно, непозволительно или нескромно. Не волновались о чужом мнении и поступали так, как велит вам ваше сердце. И сейчас оно, я вижу, полно боли, но она призрачна, — Флавий кивает. — Вы поддались природе, поддались вашей сущности, позволили ей утопить себя в эмоциях, которые вас всю жизнь учили сдерживать. И вот результат. Но это пройдёт, обещаю вам, это пройдёт. Вы долго не виделись — и ваше сердце успокоилось. Так будет и в этот раз тоже, поверьте. — Флавий гладит большим пальцем тонкую ладонь. — Просто дайте себе немного времени. Вы справитесь. Вы сильнее, чем вам кажется, чем видится нам всем. Джунмён молчит, глядя служке в глаза и пытаясь впитать его слова, но те шипят и никак не хотят доходить до его сознания. Флавий кланяется хозяину с порога и молчит, чувствуя, как дрожат пальцы, ибо понимает, что Минсок поинтересуется.       — Ты позвал его? — звучит вопрос, и служка замирает.       — Да, хозяин, — короткий кивок, пряча глаза. — Он…       — Приятного аппетита. — Джунмён появляется у входа в столовую и молча проходит на своё место, опускаясь в кресло; Флавий, ставя возле него кувшин, незаметно сжимает чужие пальцы в своих совсем благодарно.       — Оставь нас, Флавий, — просит служку хозяин дома, посматривая на брата.       — Да, хозяин. — Омега поспешно кивает и спешит исчезнуть из кухни. Джунмён неохотно ковыряется вилкой в своей тарелке и съедает от силы несколько кусочков, следом примостившись в кресле поудобней и подпирая щёку ладонью.       — Джунмён. Джунмён. Брат! — повышает голос Минсок, и это срабатывает — омега устремляет на него скучающий взгляд. — Ну что случилось, что такое? — Глаза Минсока глядят взволновано, совсем ласково. Джунмён глядит в его глаза в ответ и пытается подобрать слова, когда понимает, словно, что бы он ни сказал, брат всё равно не поймёт.       — Я устал. Пойду к себе, — едва давая брату хоть какие-то объяснения, омега поспешно соскальзывает со стула да спешит закрыться в своей комнате. Флавий, наблюдающий из соседней комнаты, кусает губы и решает, что поговорит с хозяином, когда его молодой господин уйдёт спать вечером.

***

      — Это твоя идея, да? — Джунмён оборачивается через плечо, опуская подушку на кровать. Флавий тоже оборачивается к нему, прекращая вынимать из сундука туники.       — Помпеи или поездка? — уточняет служка, и Джунмён фыркает, вновь хватаясь за подушку Не то чтобы Джунмён считает это плохой идеей, нет. Совсем нет! Он видел море последний раз слишком давно, и сейчас, едва они приехали в дом прокуратора Помпеев, которому с просьбой принять его написал сам Император, Джунмён тут же заспешил на побережье.       — Вы же любите море, — Флавий то ли спрашивает, то ли утверждает, накидывая на худые плечи тонкую полупрозрачную шаль цвета сапфира. — Разве здесь не здорово? — обнимает за покрытые плечи совсем неуверенно.       — Здорово. — Джунмён, вздыхая, соглашается, накрывая чужие руки на плечах своими и добродушно служке улыбаясь. — Пойдём к морю?       — Конечно, мой господин. — Флавий почтенно кланяется и пропускает вперёд. Супруг прокуратора — довольно молодой, красивый и добрый омега, провожает их по портику взглядом и просит вернуться в течение двух часов к ужину. С берега видно величественный Везувий, что тенью накрывает город, побережье песчаное, и, опускаясь на один из нагретых солнцем камней, Джунмён спешит снять сандалии, отставив в сторону, чтоб опустить стопки в тёплое море, что лижет пятки, стучась о камни. Омега складывает руки на колени и на них голову, глядя на лазурные волны, которые неспешно накатывают на берег.       — О чём вы думаете? — интересуется мягко Флавий. Джунмён смеряет его взглядом и хмыкает.       — Ты не хочешь знать, — отвечает, и оба смеются. — Об Императоре.       — И что вы о нём думаете? — уточняет Флавий, чем снова вызывает смех.       — Не твоё дело. — Джунмён показывает ему язык, но улыбается. — Думаю, был бы я другим человеком, разве меня бы приняли так просто в доме прокуратора? — Омега устремляет взгляд на своего служку.       — Не будь вы наречённым Императора, были бы сыном столичных сенаторов, а то и прокуратора Аквилеи. Поэтому, думаю, это не составило бы труда, — Флавий пожимает плечами. — А почему вы об этом задумались? Вас что-то волнует? — Служка подсаживается поближе на соседний камень и устраивается в такой же позе, чтобы взглянуть Джунмёну в лицо.       — Задумался, потому что понял, что все оценивают меня в первую очередь по моему статусу. Никого не волнует, какой я, что у меня есть или чего нет, что мне нравится, а чего я не переношу.       — Кажется, я знаю, к чему вы клоните. — Флавий хмурится на мгновенье. — Но будьте уверены: если бы он знал правду — оценивал бы так же.       — Ты так думаешь? — Джунмён всматривается в глаза напротив. — А не было бы ли ему всё равно? Флавий вздыхает, устремляя взгляд на море.       — Вы никогда этого не узнаете, — выдыхает после паузы. — Потому что больше не встретитесь. А Император будет вас любить. — Флавий довольно кивает, вновь устремляя взгляд на своего господина.       — Он уже меня любит, Флавий. — Теперь наступает очередь Джунмёна вздыхать. — Как и все, по тем же причинам. Не знает, но любит. Потому что мы обручены, потому что у нас выбора нет.       — Это не так. — Флавий садится ровно. — Он мог получить любого омегу в Империи и вне её, он мог расторгнуть помолвку и сделать так, как хочется ему, но он этого не сделал. Потому что он вас хочет, не кого-то другого.       — Я не хочу, чтобы меня любили только потому, что так надо. — Джунмён зажмуривается на мгновенье.       — А вы разве влюбились в этого раба не так? — Флавий фыркает и тут же негромко охает, накрывая губы ладонями, понимая, что сморозил глупость. Джунмён глядит в его глаза с сожалением и горечью да встаёт на ноги, подхватывая одной рукой свои сандалии, а другой держа подол туники, чтобы не намочить.       — Уходи назад на виллу, — просит, двигая к воде. — Я хочу побыть один. Служка, глядя с сожалением, провожает хрупкую фигуру взглядом, наблюдая, как Джунмён бредёт вдоль берега по щиколотку в воде, и вздыхает, накрывая щёки ладонями. Дурак же! Ну как можно было проронить такие слова?! Солнце клонит к горизонту и красит воду в алый, Джунмён плюхается на песок, оставляя сандалии, и складывает под себя ноги. Неужели он сделал что-то запретное, неверное или греховное с точки зрения богопоклонения или морали? Неужто он позволил себе что-то такое, что в мгновенье лишило его всех возможных ценностей и правил приличия? Когда и почему в этом мире любовь оказалась менее значимой социальных статусов, положения в обществе и предрешённости их судеб? Пальцы находят на шее цепочку, и омега вынимает из-под одежды подарок Императора, сжимая тот в ладони и в очередной раз разглядывая. «Любимец Сатурна» в золоте красиво контрастирует с его светлой кожей и подходит ко всем его любимым иссиним туникам, но на деле не несёт совершенно никакого смысла для него, кроме миловидной побрякушки, присланной Императором. Знал бы он, что Джунмён ненавидит вычурные украшения, разве бы прислал его? Сапфир прекрасен — глубокий, синий, таинственный, но он огромный, и тонкая шея и ключицы, кажется, едва выдерживают его вес. Джунмён снимает подвеску с шеи, крутя в пальцах, и, размахнувшись, кидает ту в море в надежде, что какой-то бедный рыбак выловит его вместе с рыбой и наконец сможет накормить семью не только рыбной похлёбкой. Джунмён, задумавшись, вдруг вздрагивает от неожиданности, когда рядом на песок плюхается большая корзина. Поднимая взгляд вверх, Джунмён замечает Флавия, который вынимает из корзины большой мягкий свёрток и обходит его, чтобы расстелить тот на песке и вытрусить из него несколько небольших подушек и мягкий плед.       — Подайте корзину, — просит служка, опускаясь на край покрывала и протягивая руки, и Джунмён, всё ещё немного удивлённый, вручает тому корзину. — Идите сюда, — махая рукой, подзывает служка. Оценивая его взглядом, Джунмён усаживается на подушку на покрывале и смиренно наблюдает, как его кутают в принесённые плед. Флавий, что неудивительно, начинает вынимать из корзины блюда с, судя по всему, ужином.       — Что ты делаешь? — интересуется Джунмён, следя глазами за всеми его движениями.       — Сказал на вилле, что вы соскучились по морю и не хотите уходить с пляжа, тогда супруг прокуратора приказал собрать ужин для вас, — отзывается служка, наполняя небольшую резную чашу столовым вином и протягивая ту своему господину. Джунмён принимает и делает несколько глотков, всё ещё глядя на море, когда чувствует, как осторожно его гладят по волосам, и устремляет взгляд на служку. Флавий глядит виновато, разбито. — Простите меня, — выдыхает, продолжая наглаживать. — Я не хотел обидеть вас. Джунмён, помедлив, несколько раз кивает, поддаваясь, когда служка складывает на своих коленях подушку, и омега опускается туда.       — Мы все в твоей власти, великая Венера, — выдыхает он, и Флавий устремляет на него взгляд сверху вниз. — Дай нам немного счастья.       — Мой господин, — зовёт Флавий, ожидая, пока на него взглянут. — А хотите… — задумывается на мгновенье. — А хотите, двинем завтра в столицу? Джунмён тут же меняется в лице.       — В какую столицу? — переспрашивает на всякий случай.       — Как «в какую»? — Флавий улыбается совсем широко. — В нашу, конечно! Она ведь так близко, — кивает часто-часто.       — Зачем в столицу? — Джунмён откровенно теряется.       — Никого не предупредим там. — Флавий, видно, загорается. — Побродим, погуляем, посмотрим. Всё-таки это ваш будущий дом, не думаю, что после переезда вам будут давать так просто выходить на улицы города.       — Я не хочу. — Джунмён отрицательно качает головой.       — Почему же? — Флавий вешает нос.       — Я не хочу в столицу, я не готов, — Джунмён фыркает, садясь.       — Но мы же никому не скажем. — Служка удивлённо моргает, растерявшись. — Никто не узнает вас, мы будем простыми горожанами.       — Я не хочу в столицу! — настаивает Джунмён, слегка повышая голос.       — Но почему? — Флавий теряется ещё больше.       — Не хочу и всё, — обрывает Джунмён. — Не допытывай.       — Простите, мой господин. — Флавий окончательно вешает нос и приглашающе хлопает по подушечке, призывая к тому, чтобы Джунмён снова на неё опустился. Когда это происходит, служка устремляет взгляд на закатное море, пряча облегчённый выдох, когда чужие тонкие пальцы сжимают его собственные.

***

      — Дорога — это самое утомительное, — Джунмён вздыхает, откидываясь на подушки и прикрывая глаза. — Мне нужен сонный отвар на всю дорогу.       — Спать придётся слишком долго, — Флавий хмыкает добродушно. — Давайте лучше фантазировать про вашу свадьбу, м? — предлагает он с довольной улыбкой, и Джунмён смеётся с его энтузиазма. Крупная дорожная повозка неспешно покидает город, покачиваясь на отшлифованных камнях, коими выложена столичная дорога с севера на юг и обратно. Разминаясь на столичном перекрёстке с конницей, дорожная повозка двигает на север в далёкую Аквилею, пока именно оттуда, направляясь в Помпеи, спешат по столичной дороге всадники, один из которых только собирается приступать к своему обучению и подготовке для вступления на военную службу Империи.