Гладиатор

4,3 года спустя~

Минсок выходит на задний двор, обнаруживая брата там, и наблюдает за ним несколько мгновений, пока эта возможность всё ещё у него есть. Рассматривает драгоценного маленького мальчишку сидящим в беседке и увлечённым чтением и думает о том, что тот уж давно перестал быть маленьким. Он так вырос за последние несколько лет, как Император поставил конкретные сроки, и этого сложно не заметить. Он стал другой; беды, валившиеся на его голову всю жизнь, сделали его сильнее, выносливее, мудрее, и теперь порою Минсоку кажется, что брат куда старше него, что груз на хрупких плечах брата — куда больше его. А может, так и есть. Он уедет в столицу, назовёт её своим местом, а дворец — своим домом, он станет по правую руку Императора как его супруг, как Императорское Высочество, и часть Империи с плеч Императора тут же ляжет на его плечи тоже. Он будет улыбаться, когда этого вовсе не будет хотеться делать, не будет гнуть спины, вести и бровью, если чьё-то общество не будет ему по душе. Он будет стойко выносить все испытания богов да идти вперёд с гордо поднятой головой, не позволяя себе оступиться или опустить глаз. Потому что его так воспитали. Воспитали, и Минсок знает, что всё это было вложено в него с одной единственной целью — ради этого дня. Дня, когда он уедет к Императору в столицу. Для того, чтобы стать достойным его омегой, коим он и так уже является. Но, рассматривая его, Минсоку думается, словно, несмотря ни на что, Джунмён всё равно останется в его памяти этим драгоценным маленьким мальчишкой, которым он всегда его считал. Непокорным, свободным, словно степной ветер, полным жизни, улыбчивым, лохматым, угловатым мальчишкой. Любимым младшим братом. Единственным, кто у него есть. И того вскоре придётся отдать Императору. Минсок хмыкает — раньше он обижался, когда о нём говорили, словно о вещи, а теперь это выходит непроизвольно. Родители были бы горды видеть, каким он вырос, каким стал.       — Здравствуй, — чтобы не напугать, зовёт Минсок мягко, выступая из-за тени колонны портика и шагая к брату в беседку. Омега поднимает взгляд, кивая, улыбаясь одними губами ласково, в приветствии. Минсок усаживается на мраморную лавку рядом и тянется рукой, чтобы погладить по мягкой тёплой щеке, следом по волосам, щёлкнуть по кончику носа совсем по-детски.       — Мин, я не маленький, — напоминает Джунмён. И правда! Его глаза смотрят по-другому — осознанно, зрело, он готов. Готов выполнить долг перед родителями, перед его семьёй, готов осознанно и добровольно, и от этого берёт такая гордость, что брат обнимает его за плечи, прижимая к своей груди, следом целует в лоб.       — Мне будет жутко тебя не хватать, — выдыхает, пряча сожаление в голосе. Джунмён молчит с мгновенье, следом вздыхает и обхватывает старшего за талию, прижимаясь крепче к его груди.       — Я знаю, брат, — отзывается. — Мне тебя тоже.       — Прости, если я иногда бывал слишком строг с тобою, — вновь подаёт голос Минсок. — Всё это было ради этого дня.       — Я понимаю, — Джунмён кое-как кивает. — И вот мы дожили до него.       — Жаль, что Флавий не успел, — альфа вздыхает, обнимая посильнее. — Он всегда мечтал двинуть с тобой в столицу.       — И мне жаль, — Джунмён с печальной улыбкой соглашается. — Но когда-нибудь мы ещё встретимся с ним в Элизиуме.       — Когда-нибудь, — теперь соглашается Минсок. — Я пришёл сказать, что прибыли гонцы из столицы.       — Зачем? — Джунмён вскидывает на брата взгляд, интересуясь.       — Что-то привезли тебе в подарок. Говорят, что это важно. А ещё, конечно, письмо, — Минсок хмыкает, следом смеётся. — Но оно для меня.       — Сходим посмотреть? — вновь задаётся Джунмён, глядя на брата снизу вверх.       — Сходим. Минсок выпускает из объятий и поднимается, подавая руку, чтобы помочь. Слуги относят присланный небольшой ларец в его спальню, Минсоку письмо передают лично в руки.       — Очередные сапфиры? — вздыхает Джунмён, присаживаясь возле ларца и не спеша его открывать, бросая взгляд на брата в кресле, который читает послание от Императора. — Брат, всё нормально?       — Император пишет о том, как ты приедешь в столицу, — отзывается Минсок. — Открывай, — настаивает, отвлекаясь от письма. Джунмён вздыхает, но делает как велят, вынимая оттуда белоснежную тунику из шёлка и шифона с лёгким золотым блеском, и Минсок охает вслух. Джунмён примеряет ткань на себя, рассматривая, и вскидывает взгляд на брата, молча, одними глазами улыбаясь.       — Императорская, — выдыхает брат с гордой довольной улыбкой. — Она императорская, Джунмёни.       — Императорская, — Джунмён кивает.       — Ты должен будешь надеть её на встречу с Императором, — заявляет Минсок, читая о подарке в своём письме.       — И зачем было присылать её? — Джунмён удивляется, следом хмыкает. — Чтобы переть назад в столицу? — Пожимает плечами, всё ещё рассматривая. — Мог бы уже на месте и переодеться.       — Может, Император будет встречать тебя сразу у ворот дворца, — предполагает альфа.       — Спасибо, что не у въезда в столицу. — Джунмён смеётся, складывая тунику обратно в ларец. — Она прекрасна, — подытоживает, вновь опускаясь на кровать.       — Бело-золотой идёт тебе, — Минсок соглашается, окидывая брата взглядом. — Идёт и алый.       — Намекаешь на что-то? — Джунмён вскидывает бровь, пытливо глядя на брата, пока тот перечисляет императорские цвета: белый, золотой, алый.       — Эта судьба была уготовлена тебе богами, — выдыхает старший брат. — Не меньше. А иначе к чему такие совпадения?       — Ни к чему. — Джунмён раскидывает руки и плюхается назад на свою кровать спиной. — Как думаешь, какой он?       — Император? — уточняет Минсок, получая в ответ короткое «угу». — Высокий, статный, благородный, мужественный.       — Аполлон какой-то, а не Император, — Джунмён прячет смешок в кулак.       — Это потому, что ты такого и заслуживаешь. — По голосу брата слышно — он улыбается.       — Разве всё дело в этом? — Джунмён вздыхает. — А вдруг он тиран, деспот?       — Значит, в твоей власти будет перевоспитать его. — Брат в своих суждениях непоколебим, Джунмён улыбается, понимая, что будет скучать по его неограниченной правоте. — К тому же разве в своих письмах он казался тебе деспотичным тираном?       — Брат, ты понятия не имеешь о том, какие письма мне писал Император все эти годы, — Джунмён вздыхает. — Слова, о, что слова мне!       — Вергилий, — выдыхает с улыбкой, узнавая, Минсок. — Представь, каких размеров дворцовая библиотека, — сменяет он тему, но Джунмён, конечно, замечает это. — И вся она будет твоей.       — Благодарю за хотя бы одну достойную причину моего переезда в столицу, — хмыкает омега, и оба смеются.       — Хочешь поужинать вместе? — предлагает Минсок следом, присаживаясь к брату на край кровати.       — Хочу, — Джунмён кивает. — А после полудня у меня есть дела в городе.       — Договорились, — Минсок кивает. — Я прикажу Ясону распорядиться, чтобы на ужин приготовили только то, что ты любишь.       — Договорились, — так же отвечает Джунмён и улыбается мягко, получая ласковый поцелуй в щёку от брата, который мгновенье спустя уходит. Полы тёмно-зелёной шифоновой туники вьются следом, путаясь в лодыжках, но Джунмён не спешит поднимать выше — не позволено. Он позволял себе это в юности и ещё несколько лет назад, но больше нет. Теперь, когда столица маячит на горизонте так близко и так скоро, всё, что делало его беззаботным ребёнком, юношей, он должен оставить здесь, в Аквилее, дома, рядом с людьми и воспоминаниями, которые он когда-то утратил. На рынке привычно людно, хотя и не толпа. Джунмён прогуливается мимо прилавков, прикасаясь кое-где кончиками пальцев, здороваясь с теми, кто всегда узнаёт его, улыбаясь случайным горожанам. Совсем скоро дом останется позади, и ему придётся научиться называть домом новое место: новый город и новое жилище — дворец. За каждым его шагом будут пристально следить не только слуги или охранники, а сенаторы, их помощники, другие высшие деятели, матроны и, конечно, народ Империи, который, рассказывал однажды Император, — совсем другой, нежели где-либо. Столичный люд падок на зрелища, жаден и любопытен до сплетен, он — неотъемлемая часть столицы, его душа, пока сердце столицы стучит на арене, а разум столицы бурлит в Сенате. И столичные люди, уже знает Джунмён, интересуется всем так же, как те же сенаторы да их супруги-матроны. Столица — словно гигантский опасный зверь, что проглотит любого, кто окажется ему неугодным. И Джунмёну предстоит встать рядом с Императором, дабы сдерживать этого зверя с целью, чтобы тот не напал на хозяина. Сворачивая с рыночной площади вправо, Джунмён останавливается, следом приседает, накрывая ладонью один из крупных камней, чувствуя, как тот нагрелся на солнце.       — Мы ещё встретимся, друг мой, — выдыхает он самому себе под нос, на мгновенье прикрывая глаза, чтобы оживить в памяти копну непослушных вечно торчащих каштановых волос и веснушки по всему лицу, светлые глаза с живым блеском на дне и широкую, совсем довольную улыбку. — Но не сейчас. Погладив камень кончиками пальцев, Джунмён бредёт обратно в сторону рынка, двигая дальше мимо прилавков, чтобы вскоре выйти на рынок рабов. Присаживаясь напротив в тени, Джунмён рассматривает ступень, пустующую сейчас — неторговый день. Рассматривает, вспоминая, как стоял перед нею среди других заинтересованных граждан Аквилеи, и, пока те рассматривали товар, он и сам не заметил, как рассматривали его. Тёмные глаза альфы полоскали по нему, словно лезвие ножа, когда он впервые вскинул руку, называя цену. Джонин не видел ни его обнажённых щиколоток, ни худых плеч, ни дорогих украшений на запястьях, ни золота в его кошеле, он лишь видел его самого. Такого, каким он есть, каким был тогда. Джунмён слабо улыбается, оживляя в памяти тот день, и трёт запястья, не забыв, как раньше те покрывались мурашками, стоило ему едва вспомнить, как смуглые пальцы заключили его в ладонь. Раньше его запястье покрывались мурашками каждый раз, когда Джонин каким-то неведомым образом оказывался рядом — срывал в нём все якоря, все заслонки, преграды, правила и нормы приличия, все обязательства и обещания. Прикасался, прижимал к себе, целовал — и Джунмён млел, но, как однажды точно сказал Флавий, — отчего?! Оттого, что Джонин был его предначертанным богами, только потому, что их тянуло друг к другу, только за это он должен был любить его, принадлежать ему, бросить всё и всех ради него?! Сейчас, когда прошло несколько лет, Джунмёну кажется это верным. Нет, не кажется, он уверен, что так и есть. За что он должен был полюбить его? За то, чего не знал, или за то, чего не знал о нём Джонин? За то, как сильно держали его руки или как глядели тёмные глаза? За то, как целовали его губы или как звучали те редкие слова, произносимые его голосом? Джунмён может с уверенностью сказать, что этого недостаточно, и сейчас, когда боги развели их дороги, понимает, что так даже лучше, так правильно. Он пообещал, дал Флавию слово, что будет беречь себя. И он держит обещание! Выходя с рынка в сторону столичной дороги, Джунмён сворачивает вправо и выходит к колумбарию, кланяясь в приветствии статуе бога Плутона, который охраняет вход в своё царство мёртвых. Здесь как обычно тихо, в колумбарии не принято плакать. Все слёзы должны остаться за его пределами, сюда приходят только со своей молчаливой болью, с тихим смирением или со светлой грустью. Джунмён надеется, что уже достиг последней стадии и сможет просто попрощаться с близкими людьми, которых оставляет здесь, дома, в Аквилее, за тысячи миль от того места, где он окажется совсем скоро. Выходя на задний двор к саду, Джунмён срывает необходимые цветы и присаживается на одну из лавок — тонкие пальцы, уже наученные, умело плетут цветочный венок, следом омега собирает небольшой букет, перевязывая тёмной лентой, да двигает в залы колумбария, вновь кланяясь у порога, мысленно прося у Плутона разрешения попрощаться. Флавий, как и другие слуги его дома, похоронен в общем малом зале. Джунмён опускается на корточки у камня с его именем и обводит то кончиками пальцев.       — Я знаю, что ты всегда желал мне счастья. Обещаю, оно меня обязательно достигнет, — улыбается спокойно, оставляя на камне венок. — Он не такой красивый, как обычно плёл для меня ты, но это мой первый без тебя, надеюсь, он придётся тебе по вкусу и покорит великого бога Плутона, которому даровано лицезреть тебя в нём. Ещё раз погладив камень, Джунмён забирает охапку цветов и двигает через арку в другой зал поменьше — здесь много цветов и зал обит в мрамор. Джунмён опускается на колени перед большим мраморным камнем в полу, под которым в нишах хранятся урны, и прикрывает глаза, склоняя голову. Он благодарит Плутона за то, что принял родителей в своё царство, просит бога смерти позаботиться о них, благодарит царицу и царя богов — Юнону и Юпитера — за то, что родители успели даровать ему не просто жизнь, но и небольшой настоящий кусочек счастья.       — Пап, мне немного страшно, — зовёт, разгибаясь, рассматривая буквы на мраморе. — День, за который вы боролись, вот-вот придёт, а я ещё никогда не чувствовал себя настолько испуганным, — омега негромко смеётся. — Я очень боюсь, — признаётся честно. — Не знаю, как я буду там без вас, без брата, без Флавия, — вздыхает следом. — Думаю, когда вы обручали меня с Императором, вы не думали, что всё получится именно так, — омега пожимает плечами. — Я буду тосковать по вам, — кивает часто-часто. — А вы, пожалуйста, из Элизиума оберегайте меня. Будьте рядом, — просит. — И тогда я смогу достойно вынести всё, что мне уготовили боги. Джунмён оставляет цветы на камне и склоняется к мрамору, коротко прижимаясь губами к двум именам на холодном камне. Поднимается на ноги, в пояс кланяется и спешит уйти, напоследок вновь отдавая дань уважения Плутону. После полудня Аквилея, наконец, немного просыпается и оживает, Джунмён двигает в сторону дома, но сворачивает на улицу раньше да стучит в двери соседней виллы, перекатываясь с пятки на носок.       — Господин, — служка, распахивающий перед ним дверь, уважительно кланяется, пропуская внутрь.       — Твой хозяин на вилле? — интересуется он у служки.       — На вилле, Райский луг, на вилле, — отзывается Притул, узнавая с веранды его голос, да двигает навстречу, чтобы поздороваться. — Здравствуй, прелестное дитя, — улыбается он, получая свои приветственные поцелуи в щёки. — Что привело тебя ко мне? — интересуется старший альфа после, когда предлагает Джунмёну присесть.       — Я пришёл попрощаться, — Джунмён улыбается.       — Попрощаться? — не понимает, о чём речь, Притул первые несколько мгновений. — Уже? — уточняет.       — Завтра, — Джунмён кивает. — Рано утром.       — Эти четыре с лишним года пролетели так незаметно, — Притул вздыхает. — Все эти годы — твоя жизнь с момента, как твой отец пришёл ко мне с улыбкой от уха к уху, довольный, сообщая, что его маленькое сокровище — будущее самого Императора. — Притул добродушно улыбается.       — Много воды утекло, — Джунмён соглашается. — Родителей нет уже много лет, а Император наконец ждёт меня в столице.       — Признайся честно — боишься? — Притул накрывает тонкие ладони своей одной, слегка сжимая.       — Очень, — отвечает Джунмён с улыбкой. — Боюсь, потому что там нет никого, кто мог бы подать мне руку помощи в случае чего.       — Как же? А Император? — Притул удивляется наигранно.       — Я его совсем не знаю, — Джунмён смеётся.       — Не волнуйся, дитя. — Притул гладит тонкие ладони в своих. — Родители присмотрят за тобой, и брат может в любое мгновенье приехать по любому твоему приказу, — заверяет он. — В конце концов, ты всегда можешь написать мне, — кивает он улыбчиво, замечая улыбку Джунмёна. — У меня много связей и воспитанников в столице. При надобности я смогу навестить их и повидаюсь с тобой тоже.       — Спасибо, — выдыхает благодарно Джунмён и поддаётся чужим рукам, когда те обнимают за плечи.       — Ничего не бойся. Боги уготовили тебе великолепную судьбу. Твоё имя будет на устах у всех, столица станет твоим домом, а объятия Императора — убежищем. — Притул целует в лоб и снова обнимает. — Не буду тебя задерживать своими старыми россказнями, — смеётся он. — Жду письма по приезде. Интересно услышать твои впечатления от столицы.       — Вы много раз там бывали? — интересуется Джунмён, всё ещё лёжа головой на чужом плече.       — Несколько, — альфа кивает. — Но в начале правления старого Императора. Мне рассказывали, что он очень расстроил столицу. Обновил дворец, арену, дороги.       — Я отпишу, — Джунмён отстраняется от чужого плеча. — Не пропадайте. Если вам что-то понадобится — вы же знаете, что брат всегда рядом, за стенкой.       — Знаю, дитя, — Притул соглашается. — В добрый путь.       — Спасибо. Джунмён уходит, а пожилой альфа провожает его улыбчивым взглядом, следом вздыхает.       — Мой господин, пришло письмо из военного лагеря, — кланяется служка, вручая, следом улыбается. — От вашего воспитанника.       — О, Джонин. — Притул довольно улыбается, принимая письмо. — Мой проказник. Пока разворачивает, он складывает ноги на невысокий пуфик и откидывается на спинку тахты. «Господин, Ваше письмо доставили довольно скоро — не спешу спрашивать, как это так вышло, ибо догадываюсь. Расскажите лучше, как ваши ноги? Не загоняйте себя, вам давно уж не двадцать, а служки и сами могут сделать вылазку на рынок. Отдыхайте больше, всё-таки вы обещали ещё навестить меня. В лагере по пути домой довольно спокойно — все волнения остались на юге, надеюсь, что нам удалось загнать их подальше от Империи и столицы. Я потерял три центурии и одного центуриона. Это немного для того размаха, но горечь ощущается сильно. Солдаты довольно бодры духом, но я чувствую, что они устали, что хотят покоя, отдыха. Я планирую просить для них отпуск и, пока девятый южный легион будет отдыхать, займусь своими преторианцами. Я дам вам знать, когда появится окно, которое вы сможете заполнить своим присутствием. Помните, мы учили Марка Аврелия? Один из моих солдат носит это имя, и мне кажется порою, что боги вдохнули в него и дух великого полководца, разница только в том, что более самоуверенного человека я в жизни ещё не видел. Он ведёт себя порою так нагло, что у меня чешутся руки его выпороть. В лагере среди легионеров я чувствую себя комфортно, на своём месте, и они, кажется, наконец, начали привыкать ко мне — и те, кто старше, и те, кто младше. Начали уважать. Это даёт мне надежду, что со мной не всё ещё потеряно. Тэо смеётся, говорит, я возомнил о себе слишком много из-за чина, но разве я влияю на волю богов? Он, кстати, давно писал вам? Малыш Максимус наконец-то уверенно встал на ноги, отец хочет начать заниматься с ним, Макрин, конечно, против, сетуя, что ребёнок в пятилетнем возрасте должен бегать на улице и драться на деревянных гладиусах, но никак не на настоящих, но Тэо, думаете, переубедить реально? Я согласен с господином, Максимус — довольно болезненный ребёнок. В мой прошлый визит он хотел меня встретить, но папа не пустил его — он болел и ему нужно было отдыхать, потому несколько дней, что я гостил в Помпеях, я просидел возле его постели, развлекая его. Думаю, ему правда ещё рано, поэтому отпишите Тэо, может, вам удастся его разубедить. Путь до дома ещё довольно долгий. Конечно, один верхом я бы преодолел его вдвое быстрее, но легион нерасторопный: не потому, что неорганизованный — даже скорый военный шаг не помогает, — а потому, что объёмный. Они правда устали. Хочу скорее дать им свободу от армейской жизни, хотя бы на пару-тройку месяцев, чтобы они смогли навестить свои семьи: родителей, детей, возлюбленных. Чтобы смогли пожить в покое и мире, пока очередной приказ не поразит нас с небес, словно молния Юпитера. Надеюсь, вы всё-таки в лучшем состоянии, чем в прошлый раз. Мне не хватает наших вечерних бесед на веранде. Жду вашего ответа. С уважением и глубокой сыновьей признательностью, Джонин.»

***

      — Отпиши по приезде, — просит брат, сжимая его ладони в своих и получая в ответ кивок от Джунмёна. — Сразу же.       — Сразу же. — Джунмён вновь кивает, глядя на взволнованного брата со снисходительной улыбкой. — Перестань волноваться, с таким конвоем я точно не пропаду.       — Мён, это не забавы, — настаивает со всей серьёзностью Минсок. — Прошу тебя.       — Всё будет хорошо, — заверяет младший омега, поддаваясь рукам, которые обнимают за плечи. — Напишу сразу, едва окажусь во дворце, обещаю, — заверяет.       — Мне будет тебя не хватать, — Минсок вздыхает, обнимая покрепче. — Пиши почаще, по любой мелочи, договорились?       — Да. — Джунмён отстраняется от чего плеча. — Ты ведь приедешь на мою свадьбу.       — Конечно. — Минсок улыбается совсем широко. — Я приеду пораньше, чтобы подольше побыть с тобой.       — Хорошо, — Джунмён довольно соглашается. — Меня это устраивает. — Омега заглядывает брату за плечо, где управляющий и другие служки, да улыбается им. — Ясон, береги брата.       — Да, мой господин. — Бета кланяется. — И дом, как вы и приказывали.       — Уже пора. — Джунмён оборачивается к стражникам, ожидающим верхом у закрытой повозки. — До скорой встречи. — Вновь обнимает брата, прижимаясь к нему и прячась в его руках, как в детстве, когда папа ругал особенно сильно.       — До встречи, мой драгоценный маленький мальчик. — Минсок целует в лоб. — В добрый путь. Джунмён улыбается ему на прощание уголочками губ, прежде чем скрыться в повозке, и та вместе с конвоем неспешно двигает вниз по улице. Минсок выходит на центральную улицу с переулка, чтобы проводить, и мысленно обращается к богам, только бы брат обрёл счастье там, куда отправляется из дому: от него, от родителей, от всего, что ему близко и дорого.

***

Дорога правда ждёт неблизкая, Джунмён отсчитывает дни до Помпеев, а потом ещё несколько дней ходу оттуда в столицу. Он просит делать ночные или дневные привалы где-то в лугу и бродит среди шелковистых трав, собирая их и сплетая в венки, засыпая на покрывалах в высокой траве совсем близко от стражников, но так, чтобы они его не беспокоили, расспрашивает у тех о столице и об их семьях. Даже раздаривает некоторые свои шали в подарок тем, кто ждёт преторианцев дома, в окрестностях столицы или в ней. И всё ради того момента, когда один из стражников верхом равняется с повозкой, у окна которой сидит Джунмён, и сообщает, что отсюда уже видно семихолмие столицы и её окрестности. И правда: не так далеко впереди на невысоких холмах пестреют первые дома, зеленеют на склонах холмов виноградники, и вскоре по широкой Аппиевой дороге, ведущей в самое сердце столицы, стекаются и другие повозки, колесницы, всадники, и Джунмёну приходится спрятаться за ширмой, всё ещё сидя совсем близко у окна, чтобы видеть получше. С каждой милей ближе к столице Джунмён понимает, что город, которому предстоит стать его домом, поистине величественен и огромен. Городской шум наполняет уши довольно скоро, и омега радуется — дни в пути сквозь леса и луга утомили его тишиной, и слышать живой город — сущее удовольствие. Возвышаются в тени городских стен величественные храмы и роскошные виллы, вновь виноградники, и детишки бегут вдоль дороги к самому городу, смеются и приветствуют: а вдруг чья-то щедрая рука одного из столичных гостей обронит несколько золотых монет. Наблюдая за тем, как быстро они поспевают по траве вдоль дороги и как звонко и радостно смеются, обгоняя друг друга, Джунмён тянется к своему кошелю и, словно невзначай, роняет одну монетку на камень широкой столичной дороги. Мальчишки, слыша звон, тут же обращают на это внимание, соревнуясь, кто быстрее найдёт и получит монетку, но монеты сыплются вновь и вновь, и малышня отстаёт, чтобы столпиться в круг и собрать все оброненные сокровища.       — Эти попрошайки всегда получают, что хотят, — хмыкает добродушно центурион, поравнявшись с повозкой. Джунмён уже хорошо знает его — это Гай Тит, глава стражников, что сопровождают его. — Правда, не всегда так щедро.       — На что они потратят их? — интересуется Джунмён. — Отнесут родителям?       — Их родители торгуют на рынке или выращивают виноград. Эти сорванцы потратят их на сладости на улицах города, — центурион смеётся. Джунмён вновь рассматривает город, когда повозка въезжает через западные ворота, двигаясь по улицам столицы уже довольно медленно. Народу действительно много, люд шныряет туда-сюда перед повозкой и лошадьми, что запряжены в неё. Отовсюду шум, крики, даже музыка, все чем-то заняты: кто-то куда-то спешит, бродяги попрошайничают, занимая ступени у статуй Юпитера, Юноны. Джунмён салютует Венере, замечая и её статую. Синее небо без единого облака контрастирует с тёплым бежевым оттенков столичных храмов, залов, портиков, вилл, белым мрамором колонн. Джунмён с восторгом рассматривает необычные сосны пинии, растущие то тут, то там, что оживляют город. Вечнозелёные и кажущиеся пушистыми кверху, стройные деревья зеленью разбавляют общий совершенно тёплый силуэт города. Несколько раз слева или справа пестрят запахами, красками и звуками рынки, и Джунмён даже пытается обернуться, чтобы рассмотреть получше. Ступени, ведущие в храмы, кажется, ломятся от цветов и корзин с дарами — виноградом, персиками, яблоками, инжиром.       — Когда начинает темнеть, служители храмов позволяют беднякам забирать корзины, — поясняет Гай, замечая заинтересованность омеги. — Простые граждане могут себе позволить фрукты, но только не нищие. Несмотря на это, они тоже полноправные граждане столицы, только у них ничего нет, кроме этого права. Приезжие в столицу купцы пытаются продать свой товар — специи и шелка — прямо на улице, со своих повозок, чтобы не платить за место на рынке, и Джунмён смеётся, наблюдая, как быстро те пытаются спрятаться да исчезать, путаясь в тканях, спотыкаясь, падая, роняя корзины со специями, устилая ими пол и наполняя воздух ароматами, едва кто-то роняет, что преторианцы идут за ними. Сотни, тысячи ароматов, кроме просыпанных специй, мешаются в воздухе — запахи всех горожан, запахи костра, цветов и сладость фруктов, специи и сладости, что продают на улице, вино, которое там же, на улице, и пробуют. Попрошайки виснут в ногах у господ, что прогуливаются с охраной под переносными навесами в этот солнечный день, простые горожане, цветные оттенки туник которых мелькают и тут, и там. Джунмён без проблем различает и красные, и зелёные, и синие, и жёлтые, и белые: шёлковые и шифоновые, хлопковые и льняные. Несмотря на такое разнообразие красок, вкусов и запахов, город остаётся солнечно-тёплым из-за основного цвета своих построек. Город кажется живым благодаря этим звукам, цветам и ароматам.       — Мне нравится, — подытоживает Джунмён, рассматривая всё, что попадается на пути.       — Тогда, думаю, это понравится вам более всего. — Гай довольно улыбается, делая отмашку своим стражникам, и те замирают, следом становятся живым коридором, пока центурион отворяет дверцу повозки и подаёт Джунмёну руку, чтобы тот мог взглянуть в полной мере.       — Колизей… — Чувствуя, как не хватает в лёгких дыхания, Джунмён поднимает голову, буквально закидывая назад, чтобы охватить всё величие арены, её размах, красоту, внешнее убранство, её великолепие. — Боги, я не думал, что он настолько огромен. Джунмён чувствует, как от восторга на глаза наворачиваются слёзы, рассматривая ниши со статуями Императоров, спрятанных в камнях орлов и флаги, что вздымаются на верхнем ярусе, да преторианцев, следящих оттуда за городом.       — Не стоит долго стоять. — Гай указывает рукой вправо, следом на повозку, и Джунмён понимает, что, пока рассматривал арену, не заметил дворца, который оказывается совсем близко.       — Уже? — охает, и центурион добродушно смеётся, вновь указывая на повозку, в которой мгновенье спустя оказывается Джунмён.       — Арена соединена с дворцом? — понимает Джунмён, когда повозка везёт его через внутренние ворота на территорию дворца.       — Да, есть подземный мраморный коридор, что соединяет их, — кивает центурион. — Мы почти на месте. Повозка проезжает ещё совсем немного, прежде чем остановиться во внутреннем дворе дворца, и центурион вновь подаёт руку, помогая оказаться ногами на земле. Джунмён оглядывается по сторонам, восхищаясь белизной мрамора и колонн, а когда смотрит перед собой, ему тут же кланяются двое молодых служек-омег.       — Генерал есть? — интересуется у одного из преторианцев тем временем центурион, пока Джунмён вновь не может удержаться, чтобы не рассматривать красоты вокруг себя.       — Он в пути, — следует ответ и поклон.       — Надеюсь, мы не доставили вам хлопот в дороге. — Теперь и центурион кланяется, устремляя взгляд на Джунмёна.       — Совсем нет, — тот благосклонно улыбается. — Как раз наоборот. За время в дороге я, возможно, мог бы умереть от скуки, если бы никто не разговаривал со мной. Спасибо, Гай Тит.       — Просто Гай, господин. — Центурион кланяется вновь. — Позвольте исчезнуть. Коротко кивая, Джунмён вновь поворачивается к служкам, улыбаясь обоим.       — Что скажете? — зовёт.       — Добро пожаловать в столицу, Ваше Императорское Высочество!