Гладиатор

      — Дедушка чем-то расстроил вас? — интересуется Бэкхён мягко и довольно осторожно, пока Джунмён несколько мгновений глядит перед собой, пытаясь понять, о чём речь, а потом устремляет взгляд на лекаря. — Выглядите озадаченным, — Бэкхён пожимает плечами. Прошли уже сутки, как они вернулись от старого ведуна, и с того мгновенья Джунмён почти ни слова не сказал.       — Нет, — Джунмён отрицательно качает головой. — Всё в порядке, — уверяет, кивая невпопад. Бэкхён вздыхает и присаживается перед ним на колени, пока Джунмён сидит в кресле.       — Если он правда чем-то огорчил вас или озадачил, я искренне прошу за него прощения. Он прямолинейный и честный. Может, у него не всегда правильно получается общаться с членами Императорской семьи, но он никогда не соврёт и не слукавит.       — Скажи, ты, — Джунмён фокусирует на лекаре взгляд, сжимая тонкую ладонь в своей, когда та ложится на его коленку через слои шифона туники. — Ты веришь всему, что он говорит?       — Всему, — Бэкхён кивает. — И старый Император верил. Он порою не видит лиц, но видит образы, а потому все его слова — правдивы да истинны. Разве вы не слышали о весталках?       — Слышал, конечно, — Джунмён кивает. — Но никогда не встречал.       — Значит, дедушка всё-таки что-то сказал вам, — понимает Бэкхён, слегка улыбаясь. — Я не тяну из вас, — тут же предупреждает он. — Знаю, что, если сочтёте нужным, — сами расскажите.       — Я не совсем понял его слова, — Джунмён отзывается уклончиво, в его глазах Бэкхён легко читает тревогу, страх и, где-то на самом дне, рядом со смешинками, — тоску. Горькую, беспросветную, вязкую. — Они показались мне безумными и неуместными, поэтому я не намерен на них зацикливаться. — Джунмён поднимается с кресла, отворачиваясь лицом к веранде своих покоев. — Но он — хороший человек, добрый, искренний, это сразу заметно.       — Так и есть, — соглашается Бэкхён. — Он никогда не оставит в беде, предоставит помощь и сделает всё, что в его силах.       — Мне тоже так показалось, — оборачиваясь к нему, Джунмён кивает, следом устремляя взгляд на дверь, откуда кланяется едва вошедший Юлий.       — Мой господин, лекарь, — зовёт обоих, вновь поклонившись. — Супруг сенатора Августа просит его принять.       — Зови, — разрешает Джунмён, вновь возвращаюсь в кресло, пока Бэкхён поднимается, чтобы опуститься на быльцу.       — Мой господин, — теперь уже сам Аврелий кланяется с порога, в руках у него оба замечают довольно объёмный ларец.       — Аврелий, — выдыхает недовольно Бэкхён, нахмурившись. — Вы, что, сами это притащили? — указывает он рукою на ношу, получая в ответ кивок. — Вам нельзя носить тяжёлого. — Бэкхён поспешно подходит, чтобы взяться за вторую ручку ларца и помочь поставить тот на ступеньку у ложа его господина. Джунмён смотрит удивлённо, вскинув бровь.       — Я пытаюсь понести дитя, мой господин, — отзывается пришедший омега, поворачиваясь к нему от ларца. — Поэтому семья меня всячески опекает, — замечает он, погладив рядом стоящего Бэкхёна по щеке.       — Благое дело, — улыбаясь, кивает Джунмён. — Бэкхён, попроси, пожалуйста, Юлия принести прохладного нектару и фрукты обновить, — указывая рукой на усыпанную камнями пиалу, где остались только яблоки, мягко приказывает Джунмён, и лекарь тут же с улыбкой кланяется, покорно берясь выполнять. Сам Джунмён подходит поближе, предлагая гостю сесть на край ложа, и тоже опускается на мягкие перины рядом.       — На самом деле я пришёл не просто так, — отзывается Аврелий, не просидев и минуты и тут же вставая. Бэкхён, что вновь появляется на пороге, приносит пиалу с фруктами и придерживает двери для служки, который ставит на небольшой столик у ложа амфору и чаши, туда же опускается и пиала. Когда служка уходит и омеги снова остаются втроём, Бэкхён двигает поближе к родственнику кресло. — Я принёс вам подарки, мой господин, — улыбается он. — Вспомнил, как матроны вчера смотрели на вас, как критиковали, поэтому решил, что им не стоит больше давать повода, — улыбается он. — Если позволите, — указывает рукой на ларец, и Джунмён благосклонно кивает, позволяя. Бэкхён усаживается на ступеньку с другой стороны от ларца и довольно улыбается, когда Аврелий, распахивая тот, достаёт оттуда шифоны и шелка.       — Красота, — понимая, что это туники, выдыхает восторженно.       — В столице сейчас мода на необычные цвета, — отзывается Аврелий. — Но я принёс вам только самые нежные. Матроны носят эти же оттенки, но в разы ярче, а вам ни к чему одеваться так же вычурно. Мне показалось, эти только подчеркнут вашу красоту.       — И где вас дядя такого только взял, — выдыхает, не прекращая улыбаться, Бэкхён, подпирая щёку кулаком. — Вы ещё и у швеи с утра успели побывать?       — Швея побывал в нашем доме, — улыбается Аврелий, складывая на ложе рядом несколько туник, которые принёс с собой. — Раньше столичные омеги сами выбирали себе фасоны туник, а потом старый Император ввёл определённые нормы, допустимые вырезы, длину. Вообще-то, омегам никогда не позволялось особо оголяться, — замечает он следом.       — Это да, — Джунмён кивает. — В юности я постоянно поднимал нижние полы к коленям, и фибулы у меня обычно держались не на плечах, а на честном слове.       — Боги, — фыркает Бэкхён. — Да как вас выпускали вообще из дому?       — Брат не знал, — Джунмён смеётся. — Или делал вид, — пожимает плечами омега.       — Мне кажется, они бы пришлись вам по душе, — Аврелий указывает открытой ладонью на принесённые туники: одна цвета утренней зари — слегка лиловая, вторая — цвета слоновой кости, третья — нежно-персиковая, и четвёртая — светло-зелёная. Джунмён тянется к той, что лиловая, пропуская шифон сквозь пальцы.       — Красивые, — улыбается следом. — Спасибо вам, мне очень нравится. Я тоже не слишком люблю яркие. Единственный глубокий цвет, который мне по душе — это…       — Сапфир, — отвечает за него Бэкхён. — Верно, мой господин? — уточняет. — Я видел как минимум пять штук, когда разбирал ваши вещи по приезде.       — Их одиннадцать, — улыбается Джунмён, исправляя. — Разных оттенков, из разных тканей.       — А мне по душе солнечные оттенки, — выдыхает Аврелий.       — Да, это ваше, — соглашается Джунмён. — Идёт вашим светлым глазам и волосам, — замечает он, наблюдая, как омега заправляет карамельную прядку за ухо. — Не понимаю, к чему эта вычурность среди матрон.       — Пытаются подать себя более значимыми, чем они есть, — Бэкхён пожимает плечами. — На Виналии это какой-то маскарад ужаса, словно сам великий Плутон — зачинщик праздника, — фыркает он, и двое присутствующих господ смеются добродушно. — Я не вру, — заверяет Бэкхён. — Они пялят на себя алый, пялят пурпур — который, на минуточку, цвет Императоров.       — У меня есть пурпурная туника, — Джунмён дёргает плечом.       — Конечно, есть. Вы ведь помолвлены с Императором, — Аврелий добродушно кивает. — Но Бэкки прав. Они одеваются в оранжевый, в ярко-зелёный, в алый, а его же вообще носить нельзя. Только высшие чины носят алый, и то в тогах, Император или сенаторы, а туники этого цвета разрешены только военным.       — Боги, и этого никак не запретить? — удивляется Джунмён следом. — Хотя, как же, если у них нет вкуса — что тут запрещать, — выдыхает он следом, получая понимающие улыбки. — А ткани? Какие ткани носят в столице?       — Было время, когда носили шифон, — кивает Бэкхён. — Шифон в один слой, — играет он бровями.       — Как — в один? — охает Джунмён. — Но он же светится.       — Именно, — подтверждает Аврелий. — Матроны были покрыты шифоном от запястий до подбородка, а оттуда до кончиков пальцев ног, при этом шифон, естественно, светился. Я был ребёнком тогда, родители не выпускали меня из дому в праздники раньше наступления вечера, ибо при солнечном свете многие просили богов ослепить их. Все трое берутся хохотать.       — А сейчас всё, что не шёлк и не шифон — рабская ткань для туники, при этом тоги могут быть не только шерстяными или меховыми, но и льняными, — замечает Бэкхён. — Нравы столичных модников переменны так же, как и наша погода.       — Да, — тянет Джунмён, задумавшись на мгновенье. — А я уж было подумал, столица окажется мне по душе во всех смыслах.       — Окажется, — Аврелий кивает. — Стоит вам едва стать супругом Императора — диктовать эти правила будете вы. А кому ещё волноваться о статусе и репутации столицы?       — Не уверен, что мне этого хочется, — уклончиво отзывается Джунмён, поморщившись.       — Это непроизвольно будет, — успокаивает его Бэкхён. — Просто вы станете примером для подражания, ибо именно вас избрал Император.       — Избрал, — хмыкает Джунмён. — Ещё разговаривал плохо, но уже был помолвлен, — пожимает он плечами. — А я едва был рождён на свет.       — Это не меняет реальности, мой господин, — настаивает Аврелий.       — Не меняет, — соглашается с ним Джунмён, потянувшись к пиале с фруктами, чтобы забрать оттуда персик. — Давайте выйдем на веранду, день жутко душный, — приглашает он, указывая на неё рукой.

***

Аврелий, сетуя на домашние дела, ближе к обеду уходит. Джунмён, лёжа в тени на бархатной кушетке и сложив руки над головой, лениво потягивается. Бэкхён расположился на такой же напротив, чтобы видеть его.       — Может, набрать для вас термы? — предлагает лекарь. — Немного освежитесь.       — Термы. — Вновь потягиваясь, омега прикрывает глаза, слегка улыбаясь. — Я бы лучше отобедал с Императором, — выдыхает он, устремляя на Бэкхёна взгляд.       — Джунмён? — слышится откуда-то из спальни знакомый голос, и омега вдруг хмыкает, улыбчиво переглядываясь с Бэкхёном.       — Мы на веранде, мой Император, — зовёт лекарь, и мгновенье спустя альфа появляется там. — Позвольте вас покинуть, — кланяясь, Бэкхён спешит ретироваться. Император опускается туда, откуда встал лекарь, и наклоняется ко всё ещё лежащему омеге.       — Я пришёл, чтобы…. — Джунмён перебивает Императора:       — Позвать меня пообедать? — интересуется. Император хмыкает добродушно, кивая. Джунмён улыбается в ответ, прикрывая глаза, и через мгновенье чувствует ласковое прикосновение чужих пальцев к своей щеке.       — Императорское Высочество всё-таки составит мне компанию? — зовёт альфа, и Джунмён распахивает глаза, находя того совсем близко.       — Составлю, — глазами соглашается он, вновь их прикрывая, когда его мягко целуют в губы. — Надеюсь, у вас на террасе не жара? — уточняет он.       — Не жара. — Император, не прекращая улыбаться, вновь льнёт к желанным губам, затягивая их обладателя в поцелуй. Отвечая, Джунмён обнимает одной рукой за шею, вдруг вновь, как у Пантеона тогда, чувствуя невесомость в своём животе. Император отстраняется, подавая ему руку, чтобы помочь встать, и вдруг подхватывает на руки, направляясь прочь с веранды.       — Мне пока не настолько напекло голову, что я уж не в состоянии ходить своими ногами, — омега смеётся такой выходке. Император ставит его ногами на мраморный пол только на террасе своих покоев, где уже и правда накрыт обед, и, пока трапезничают, продолжают разговаривать обо всём и одновременно ни о чём, пока время не сбегает к вечернему. Солнце клонит к горизонту и то окрашивает столицу в кровь и золото — у Джунмёна сердце в груди замирает от красоты.       — Я был у ведуна на перекрёстке с Бэкхёном, — выдыхает омега, когда замечает сильные руки, что опускаются по обе стороны от него на парапет террасы, следом обхватывают за талию, прижимая к крепкому телу совсем несильно.       — Мм, у Харона, — слышит он голос Императора над своим ухом.       — Это его имя? — удивляется Джунмён, обернувшись через плечо.       — Он не сказал? — альфа фыркает. — Ещё бы. Мой отец ценил его таланты.       — Да, Бэкхён рассказывал мне, — кивает Джунмён, вновь млея от великолепия закатного города.       — Ведун поведал тебе о каких-то истинах, тайнах, что ты заговорил о нём? — интересуется альфа мягко, целуя его щёку.       — Нет, он… — Джунмён запинается, прикрывая глаза, чувствуя, как сбегают по спине мурашки, когда следом Император целует в шею под ухом. — Не сказал ничего важного. Разворачиваясь в кольце его рук к альфе лицом, Джунмён обнимает за шею и сам льнёт к чужим губам за поцелуем, который, конечно, получает. И пока млеет, чувствуя крепкие объятия, забывает абсолютно обо всём на свете.

***

Джунмён распахивает сонные глаза, и первое, что видит, — белоснежный шифоновый балдахин своего ложа, удивлённо заламывая бровь.       — Бэкки? — слышит Бэкхён ласковое прозвище и улыбается, спеша явиться с веранды на зов своего господина.       — Доброго утра, — зовёт он, забирая балдахин с одной стороны под прищепку и усаживаясь возле Джунмёна на кровать.       — Как я тут очутился? — Джунмён выглядит удивлённым, и лекарь негромко добродушно смеётся.       — Император принёс вас, — не прекращая довольно улыбаться, отзывается омега. — Вчера вечером. Джунмён хмурится, на несколько мгновений задумываясь. Вот уже несколько дней подряд альфа водит его в город по вечерам на прогулки. Они подолгу бродят уличками и площадями, сплетая пальцы; гуляют к храмам, оставляя на ступенях тех цветы в дар богам; играют в прятки в столичной оранжерее и…       — Я как влюблённый дурачок, — заалев щеками, Джунмён переворачивается на бок, пряча лицо в подушках, и Бэкхён вновь смеётся, обнимая его за плечи.       — Первое мгновенье я испугался, — признаётся Бэкхён, не прекращая обнимать своего господина. — Когда увидел Императора с вами на руках на пороге вашей спальни, — уточняет он. — Но по его улыбке тут же понял, что всё в порядке, и помог уложить вас в постель. Император сказал, что вы уснули на его руках, что вас так утомила вечерняя прогулка в город.       — Кажется, мы обошли вчера всю столицу вдоль и поперёк, — отзывается приглушённо из подушек Джунмён. — А вернувшись во дворец, сидели в беседке в саду, разговаривали. — Джунмён переворачивается обратно на спину, и Бэкхёну приходится отпрянуть. — А потом темнота, — прячет он смешок в ладонь. Служки готовят утренние термы, приносят завтрак, а после, после Джунмён прячется в тени веранды, выбирая себе предварительно несколько увесистых свитков в Императорской библиотеке, и разворачивает те на своих коленях, берясь читать.       — Мой господин, — мягко зовёт Бэкхён, вырастая на пороге. Джунмён, подпирая щёку ладонью, оставляет палец на строке, где читал, да устремляет на лекаря взгляд, вопрошая. — Император зовёт вас.       — Император? — уточняет омега, откладывая сувой, позволяя ему скрутиться вновь в трубочку.       — Он ожидает вас в каменном павильоне. — Бэкхён покорно кланяется, указывая рукой на дверь. Джунмён поднимается на ноги, возвращаясь в спальню, замирает напротив зеркала, поправляя на плечах фибулы своей синей туники, и выходит прочь, бесшумно ступая ногами в сандалиях по мраморному полу дворца. Высокую статную фигуру Императора можно узнать издалека — он не горбится, стоит прямо и ровно, разведя сильные широкие плечи, к нему спиной на выходе из портика у колонн, явно не в одиночестве. Каменный павильон — одна из частей портика, ведущая к залу сената.       — Наконец-то. — Император оборачивается как раз в тот момент, когда Джунмён тоже оказывается довольно близко, глядя совсем ласково, и манит к себе рукой, улыбаясь. — Иди же. Иди. Преодолевая расстояние между ними, Джунмён вручает ладони в руку Императора, позволяя слегка потянуть на себя, и вырастает рядом. Из-за колонны Джунмён видит человека — широкоплечего и темноволосого, тот смотрит в пол, стоя на одном колене перед Императором, в алой военной тунике по колено и кожаном нагруднике. Человек не смеет поднять взгляда, покорно и уважительно кланяясь, позволяя себе встать ровно вслед за жестом Императора, и в момент, когда он расправляет плечи, поднимает голову и вскидывает взгляд на Джунмёна, да их глаза встречаются, последнему вдруг кажется, что он падает. Улыбка на его лице сменяется неприкрытым удивлением, следом смятением. Тёмные глаза предначертанного богами смотрят так знакомо, что голова заходится кругом!       — Я рад наконец представить вас друг другу. — Император улыбается совсем широко и счастливо. — Я так много рассказывал тебе о нём, и теперь боги даровали тебе возможность лицезреть его красоту, хрупкость и нежность своими глазами. И всё это — будущее самого Императора, всей Империи. Мой наречённый — Джунмён. — Император целует ладонь, что держит в своей, Джунмёну всё ещё кажется, что он разучился дышать, разучился жить, моргать. Его сердце разучилось биться, голова — думать, а кожа — чувствовать.       — Мой господин, — Джонин кланяется вновь. Джунмён, онемев, следит за траекторией его поклона стеклянными глазами, замечая, как тот крепко зажмуривается.       — Джунмён, и я рад представить тебе этого человека. — Император улыбается ещё шире, указывая открытой ладонью на альфу напротив. — Всего за несколько месяцев он стал мне ближайшим соратником, другом и даже братом. Это именно его возвращения ждали солдаты, столица и, конечно, я, — он хлопает по чужому плечу. — Командующий южными имперскими легионами, генерал-легат Кайус. Джонин, — представляя его, свободной рукой Император следом сжимает чужое плечо совсем по-братски. Джунмён всё ещё не может дышать, чувствуя, как дрожат руки, и спешит спрятать их за спину. Никогда в жизни они не должны были больше встретиться. Никогда в жизни они не должны были встретиться так. Точно не так. Не по обе стороны от Императора. О, боги, только не так! Не так, ведь Джунмён столько просил великую богиню Венеру, умолял освободить его от ноши долга, что на него в раннем детстве возложили родители. Сделать его свободным, как степной ветер. Свободным лететь куда угодно, свободным любить кого ему хочется, быть с тем, кому Джунмён пообещал богам однажды отдать всё. Он корил себя, проклинал, ругал за эту слабость, убеждал, что Император — его будущее, что Джонин для него больше ничто и никто, но стоило вновь взглянуть ему в глаза, как жить перехотелось тут же. А теперь он стоит напротив в кожаном нагруднике имперского генерала и легионы маршируют между ними, а ещё этот дворец, положение вещей и сам Император, стеной устремившись в небо, разделяет так и не успевшие соединится две половины одного, казалось бы, неделимого, предназначенного богами друг другу целого. Звук проходит мимо — Джунмён слышит голоса, но не слышит слов, словно сам Плутон вот-вот явится за ним. Кивает невпопад, лживо улыбаясь, и провожает удаляющихся альф взглядом, когда те двигают в преторианские казармы. Едва оба скрываются за поворотом каменного павильона, вся выдержка и стойкость внутри него дают сбой и Джунмён валится на пол, словно тряпичная кукла, лишённая каркаса, оседая на мраморные плиты. Бэкхён, что всё это время стоит чуть поодаль, ожидая его, спешно опускается на колени рядом, ловя под локоть, встревоженно глядя в лицо. Молодой господин сидит пару мгновений, растерянно глядя перед собой, куда-то сквозь пространство, а потом и вовсе заваливается на бок, оказываясь лежать.       — О, великая Венера, дай нам сил! — Бэкхён касается прохладных щёк, замечая, как на глазах бледнеет Джунмён. — Стража! — зовёт громко и набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы позвать ещё громче в этот раз, но Джунмён сжимает его ладонь, фокусируя на нём взгляд, и отрицательно качает головой без слов, позволяя Бэкхёну помочь себе подняться.

***

В беседке Императорского сада свежо и тихо. Кое-где стрекочет сверчок, на свет факелов слетаются ночные мотыльки. На низкой мягкой тахте удобно. Джунмён думает о своём, накинув на худые плечи бархатную пурпурную тогу, чтобы не продрогнуть. Бэкхён сидит напротив на подушке, внимательно наблюдая за ним. Следя глазами за пышными дрожащими ресницами, за бледными щеками и плавными вдохами, за искусанными губами и отчего-то пустым взглядом.       — Господин, наполнить бокал нектаром вновь? — интересуется молодой служка-омежка, замечая, что украшенный изумрудами бокал в тонкой ладони опустел. Джунмён молча кивает и протягивает чашу, дожидаясь, пока ту наполнят, но тонкие запястья мальчишки-служки вздрагивают от тяжести кувшина, и ягодный нектар льётся прочь на белоснежный мраморный пол. Джунмён смотрит, как растёт алое пятно, и чувствует, как неожиданно неприятно закололо в груди. Пока спешит привести всё в порядок, служка опускается на пол, а Джунмён рассматривает скучающе чашу в своих пальцах.       — Генерал Кайус, — служка в очередной раз гнёт спину, глядя куда-то назад, за плечо своего господина. Джунмён оборачивается следом, пропуская вздох, и спешит опустить взгляд.       — Разрешите вас оставить? — Бэкхён тоже поднимается со своего места, поймав взгляд своего господина, и, получая кивок, уводит всех слуг прочь, исчезая сам.       — Давно не виделись, разрушитель оков. — Джонин, дожидаясь, пока они останутся одни, присаживается на тахту рядом и тянется навстречу, чтобы заключить чужую маленькую ладонь в свою, но Джунмён не даёт.       — Как ты тут оказался? — выдыхает не менее удивлённо, чем днём, омега, устремляя на него взгляд.       — А ты? — так же в ответ интересуется Джонин спокойно. В его голосе ни тени страха, волнения или чего-либо ещё.       — Я помолвлен с Императором с детства, — спокойно отзывается Джунмён, глядя куда-то перед собой.       — Так вот в чём дело, — Джонин понимающе кивает, откровенно разглядывая его, и Джунмён тушуется. — Вот о чём судачил люд в Аквилее и о какой ценности говорил Притул.       — Притул? — удивляется Джунмён, поворачиваясь к нему.       — Он меня воспитал, — Джонин кивает. — И отправил на службу. Я жил в его доме, а потому всегда мог без труда найти тебя — ты был всего лишь за стенкой.       — Ясно, — Джунмён сдержанно кивает, вновь глядя перед собой.       — Я не хотел, чтобы так всё вышло, — после короткой паузы выдыхает Джонин. Его голос звучит мягко, слегка приглушённо, низко, Джунмён сжимает кулаки посильнее, пряча ладони в складках туники, боясь, что альфа может сказать дальше.       — Ты жалеешь о своей службе Императору? — Даже не глядя на него, Джунмён прекрасно понимает, что происходит. Эмоции волнами расходятся от Джонина к нему.       — А ты о чём-то жалеешь? — вопросом на вопрос отвечает Джонин.       — О нашей первой встрече, — отзывается омега. — Она только всё усложнила.       — И что бы ты сделал? — Джонин хмыкает. — Не подарил бы мне свободы? Прошёл бы мимо? Не позволил бы забрать браслета? Не позволил бы найти себя после? Не позволил бы смотреть в глаза, прикасаться, целовать? Виснет пауза — оба знают ответы на эти вопросы, но вслух их, конечно, никто не произносит.       — Это ничего бы не поменяло — сделай я что-то или, наоборот, не сделай ничего. Ничто бы не смогло сменить того факта, что я помолвлен с Императором. Вне зависимости от того, стал бы ты имперским генералом, или нет, — Джунмён отрицательно качает головой.       — Чего же ты хотел, Джунмён? — интересуется Джонин.       — Я хотел больше никогда тебя не встретить, — отвечает Джунмён честно, хотя и понимает, что готов вот-вот рухнуть, чувствуя, словно вся тяжесть мира легла на его хрупкие плечи. Он медлит с мгновенье, следом устремляет взгляд на альфу, встречаясь с ним глазами. — Посмотри теперь, где мы, — разводит он руками. — Мы были гораздо ближе друг к другу в день нашей первой встречи, а теперь препятствия между нами — непреодолимы. Джонин кивает, после опуская взгляд, глядя на свои руки.       — Давайте с вами договоримся, генерал Кайус, — выдыхает Джунмён, вновь подавая голос, да встаёт на ноги, берясь расхаживать по беседке, чтобы собраться с мыслями. — Ни взглядом, ни словом, ни рукою вы не позволите себе касаться меня. Вы не будете мельтешить пред моим взором. Не будете искать встречи со мной. Вы никому и никогда не дадите понять о том, что нас связывало.       — Да услышит меня сам Юпитер, обещаю, — Джонин кивает, тоже поднимаясь на ноги. — Доброй ночи, мой господин, — кланяется он.       — Доброй ночи, генерал. — Джунмён, не глядя больше в глаза, кутается в тогу да спешит из беседки прочь в свои покои, без оглядки, почти не разбирая пути. Бежать! Спасаться! Прятаться!       — Вон все! — зовёт уже в своих покоях, замечая копошащихся служек. — Оставьте меня одного, — добавляет, отступая от двери, чтобы служки поспешили наружу. — Бэкхён, ты тоже, — замечая лекаря в кресле, не слишком спешащего выполнять приказ.       — Мой господин… — поднимается он навстречу.       — Сейчас! — настаивает Джунмён, слегка повышая голос, и лекарю ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Когда омега и правда остаётся в своих покоях один, он, нервно заламывая пальцы, окидывает спальню взглядом в поисках халата, и спешит переодеться в ночную рубашку и следом накинуть и его. Выходя на открытую веранду, выходящую к саду, Джунмён кутается в шёлк халата, опираясь локтями о парапет, и прячет губы за ладонями, молча плача.

***

      — Генерал, — сенатор Маркус разводит руками, встречая у входа в общие казармы, которые за дворцом через площадь, в отличии от тех, которые преторианские, — на территории дворца. — Где же вы так долго ходите?       — Здравствуй, дорогой друг, — улыбается в ответ Джонин, получая крепкое рукопожатие, следом и объятия. — Император вызывал к себе.       — Солдаты уж заждались, хотят отпраздновать славную победу и возвращение домой. — Маркус, не прекращая обнимать за плечи, ведёт Джонина дальше к тренировочному корпусу легионеров. — Там, поговаривают, их ждёт отпуск.       — Император ещё не подтвердил, — Джонин пожимает плечами. — Но пообещал подумать.       — Думаю, тебе точно удастся склонить его на нужную сторону, — Маркус хлопает по плечу.       — Мой генерал, — видя его, спешит навстречу Гай Тит, обмениваясь рукопожатиями, следом тоже получая объятия. — С приездом. Вы во дворце по обеде, а мы смогли встретиться только сейчас.       — Много забот, — Джонин улыбается. — Поздравляю с сыном! — вспоминает.       — Благодарю вас, — улыбается центурион. — Его Императорское Высочество с позволения Императора даровали мне отпуск до конца лета с вашим возвращением, — сообщает он довольно.       — Это хорошее время, — соглашается Джонин. — Успеешь повидаться со своей малышнёй.       — Генерал! Едва переступая порог тренировочного корпуса, в уши тут же врывается довольный живой гул и Джонин улыбается, входя внутрь вместе с центурионом и сенатором. Уже позже, сидя со своими легионерами у костра с чашкой вина, так, как он особо это любит, и слушая их россказни, надежды на скорый отпуск, на то, как они, наконец, впервые за долгое время отправятся домой, увидят родных, повидают близких, свои семьи, своих возлюбленных или родителей, Джонин наконец понимает. Понимает, что приключилось с ним этим днём, что приключилось с ними. Он спешил домой, в столицу, спешил увидеть друзей, спешил отписать по прибытию своим наставникам, спешил обрадовать Императора, а в итоге оказалось, что должен был бежать прочь от столицы, прочь от дворца, прочь от Императора. Прочь, потому что его благословение и теперь его проклятье волею богов слились воедино и не оставят теперь в покое. Не оставят теперь в покое, осознавая в полной мере, что он будет принадлежать не просто кому-то, а самому Императору. Тому Императору, которому Джонин поклялся в верности, которому он служит, которого он уважает и чтит, которому доверяет как товарищу и, возможно, как другу, который доверяет ему в ответ. Боги могли сделать, даровать его кому угодно, и, будь он кем угодно, разве были бы преграды так велики между ними? Разве болело бы так сильно в груди от осознания, что каждый его шаг от Джонина будет шагом к Императору и что каждый этот шаг будет привселюдным, будет данью общественности, традициям, горожанам столицы и гостям. И что он будет видеть его снова и снова: во дворце, в Императорском кабинете, в саду, даже в казармах, где, как ему показалось на первый взгляд, он мог бы укрыться. Потому что каждый уголок дворца — Императора, а значит и его супруга тоже. И даже если просить, ползать в ногах, врать и плести, что он был бы нужнее где-то подальше от столицы, подальше отсюда, на северных или западных границах, вдали от места, где запах луговых цветов теперь будет преследовать его: являться в кошмарах, терзать и мучить, впиваться иглами в кожу. И в это самое мгновенье Джонин вдруг понимает, что предпочёл бы быть слепым, и глухим, и немым, сдаваясь на попечительство мрачному Плутону, ибо видеть, слышать, знать и чувствовать пустоту и тоску оттого, что единственный, ради кого он боролся все эти годы, ради которого жил, — принадлежит в полной мере другому. Императору. Другого соперника за улыбку Джунмёна боги просто не могли предложить. Не могли, потому что ему уже и так, как показалось тогда, больше четырёх лет назад в Аквилее, принадлежал самый невероятный человек на свете. Показалось.       — Генерал, — зовёт один из легионеров и ждёт несколько мгновений прежде, чем Джонин поднимет на него взгляд. — Чем вы будете заняты в столице, пока мы будем отдыхать?       — Займусь преторианцами, — отзывается он уверенно. — Но прежде ни на мгновенье не буду забывать о том, что высеку лично каждого, кто опоздает из отпуска. Солдаты поддерживают смехом. Джонину хочется сорвать со своих плеч держащие нагрудник фибулы с чином генерал-легата и бросить их в огонь. Впервые в жизни он клянёт богов за то, чего так хочет, но не может достигнуть.