Гладиатор

Джунмён недовольно стонет сквозь сон, когда переворачивается с правого бока на спину, и распахивает глаза, скоро просыпаясь, едва понимает, в чём причина его утреннего недомогания. Он тут же спешит выбраться из постели, шагая к зеркалу за ширму, и уже там — избавляется от ночной рубашки, скидывая её на пол, вздыхая следом.       — Мой господин? — хлопает дверь в спальню, слышится голос Бэкхёна.       — Что чувствуешь? — зовёт из-за ширмы Джунмён, подавая голос.       — Луговые цветы, — отзывается Бэкхён. — Довольно сильно.       — Не просто так, — вновь вздыхая, Джунмён приседает за своей сорочкой, надевая её обратно на себя.       — Эструс, — выдыхает Бэкхён, подытоживая, когда Джунмён выходит из-за ширмы. — Мы должны сообщить верховному жрецу. Джунмён морщится, отворачиваясь, и трёт переносицу.       — Сообщи, — разрешает через мгновенье. — И скажи Юлию, пусть приготовят мне термы.       — Да, мой господин, — Бэкхён кивает, спеша выйти, пока омега кутается в халат да выходит на веранду, опускаясь на бархатную кушетку да поджимая под себя ноги. Брат уехал только вчера. Джунмён сначала расстроился, что тот не смог побыть дольше, но вскоре успокоился. Успокоился потому, что Минсок, кажется, всегда был явно не на его стороне. И любые сомнения, страхи или неуверенность Джунмёна всегда ставили его в тупик. И теперь, когда эти самые сомнения съедают его вовсе, живьём, отсутствие брата даже радует. После свадьбы прошло всего два дня — Императора он видел каждый день, на прогулке или во время трапезы, генерала — ни разу. Не видел Бэкхён, не видела стража, у теперь уже супруга Джунмён не рискнул спрашивать. И сейчас, сейчас, когда приходит эструс — первый в браке, каждое мгновенье которого он должен добровольно-принудительно подарить Императору, омеге думается, что так даже лучше. Лучше, ибо он помнит тот единственный раз в Аквилее, когда Джонин был совсем близко. И несмотря на то, что Джунмён этого и не знал, прекрасно знало его собственное тело. То, которое в эти мгновенье готово было принадлежать далеко не ему. Это уже чуть позже, в термах, лёжа в мраморном лабруме в воде, подпирая щёку ладонью, Джунмён дремлет, нежась в приятно тёплой воде, и мимолётом думает, словно неизбежно то, что произойти обязано.       — Мой господин. — Бэкхён вырывает из дрёмы, выгоняя служек, и подаёт Джунмёну полотенце — терм пока достаточно.       — Говори, — позволяет омега, поднимаясь и кутаясь в то, вышагивая из лабрума прочь.       — К десяти, — коротко отвечает Бэкхён, накидывая на его плечи другое полотенце, поменьше. — Верховный жрец предлагал прислать служек, но я сказал, что у нас хватает толковых своих, чтобы посторонние не смущали вас лишний раз.       — Спасибо, — отзывается Джунмён, вручая полотенце обратно Бэкхёну в руки и вновь кутаясь в халат. — Я планирую весь день проспать, — замечает он, возвращаясь в спальню. — Поэтому запри дверь и до вечера никого кроме Юлия не пускай. Меня ни для кого нет.       — Понял. — Бэкхён кивает, откидывая край покрывал на постели, которую едва собрали, а потом опускается рядом на край кровати и вручает в чужие пальцы алмазный пузырёк. — Станет легче, и заснёте крепко, — объясняет он его предназначение, и Джунмён послушно пьёт залпом, возвращая, да плюхается на подушки, складывая ладони поверх покрывала и глядя на Бэкхёна, пока тот опускает балдахин, но остаётся сидеть всё так же рядом. — О чём думаете? — интересуется лекарь.       — А ты в каком статусе интересуешься? — вопросом на вопрос отвечает Джунмён, складывая одну ладонь у щеки, пока лежит полубоком.       — А если как ваш личный лекарь — не ответите? — Бэкхён улыбается. — Мне положено знать хотя бы потому, что я не увижу вас в ближайшие пять дней.       — Тебе правду сказать или солгать? — снова задаётся вопросом в ответ Джунмён.       — Переживаете? — Бэкхён вздыхает, потянувшись к нему рукой и ласкового погладив по щеке. — Потому что с вами это впервые?       — Эструс со мной не впервые, к счастью, — замечает он. — Или к сожалению.       — Я не об этом, — уточняет Бэкхён. — Я о близости с альфой.       — Неподходящий вопрос, — отрицательно качает головой Джунмён.       — А если как лекарь? — Бэкхён улыбается, предполагая, чем вызывает улыбку Джунмёна.       — Ты пытаешься со мной торговаться? — хмыкает он следом.       — Я пытаюсь понять, не убежите ли вы из дворца до момента, пока мы не поведём вас вечером к Императору, — выдыхает Бэкхён, а Джунмён прыскает, но его задорный смех уже мгновенье спустя перерастает в слегка истерический, нервный. Он выдыхает следом, успокаиваясь, и переворачивается на бок, отворачиваясь от Бэкхёна прочь.       — Неужели это освободило бы меня? — зовёт. — Побег, — уточняет. — Ничто меня освободить уже не сможет. Я выполнил волю родителей, отдал их долги, моя помолвка закончилась браком. Теперь Император — мой супруг, большего и желать нельзя, верно? — Джунмён оборачивается на мгновенье, чтобы послать короткий взгляд Бэкхёну. — Разбудишь, когда пора будет собираться.       — Разбужу, — соглашается Бэкхён, кутая его плечи в одеяла в этот прохладный осенний день.

***

      — Повесьте на ширму, — слышится сквозь сон голос Юлия, Джунмён всё ещё пытается ухватиться за сон. — Готовить малый лабрум? — интересуется он следом у кого-то.       — Готовь, — отзывается Бэкхён. Джунмён потягивается и лениво распахивает глаза, не выдавая себя, наблюдая сквозь балдахин за служками в спальне своих покоев. — Пионы привезли?       — Привезли, — отзывается Юлий, указывая рукой куда-то право, и Джунмён видит большой вазон, наполненный цветами.       — Забирай, — командует Бэкхён. — Только лепестки, без внутренних бутонов, и простынь на дно.       — Хорошо. — Юлий подхватывает вазон, и Джунмён понимает, что пионов ему больше не увидеть, а потому приподнимается на локтях.       — Погоди, Юлий, — зовёт. Служки, присутствующие в спальне, тут же кланяются, замечая, что он проснулся. — Оставь несколько цветков в вазоне, — указывая рукой на небольшой вазон, тот, что на столике в центре комнаты, просит Джунмён, получая смиренный кивок в ответ. — Уже время? — интересуется следом у Бэкхёна.       — Почти, — отзывается Бэкхён, шагая к его ложу и убирая балдахин, следом подавая руку. — Я распоряжусь, чтобы принесли ужин. Вы весь день ничего не ели, а силы вам ещё понадобятся.       — Стращаюсь спросить, для чего. — Джунмён дёргает плечом, опускаясь в кресло, и подаёт запястье Бэкхёну, который присаживается рядом на низкий пуфик, заключая то в своих пальцах, замирая на несколько мгновений.       — Хорошо, — кивает он в итоге, наблюдая через мгновенье, как на столик у вазона с пионами служки опускают поднос и как Джунмён лениво ест.       — Термы готовы, — сообщает Юлий.       — Опять? — Джунмён вздыхает, устремляя взгляд на своего лекаря, да тянется за чашей, чтобы сделать несколько глотков воды. В термах наполнен малый лабрум, по сути — мраморная ванна, вымощенная, как и всё здесь, мрамором и устеленная сейчас шёлковой простынью. Вода парует, в ней лепестки пионов и роз, ароматные масла. Скидывая халат, Джунмён опускается в воду, складывая ладони по обе стороны на бортиках, да прикрывает глаза.       — Жаль, что нельзя вот так весь день сидеть то в термах, то в постели, — замечает он, когда Бэкхён снова остаётся единственным с ним здесь. Выслушав, лекарь осторожно касается его плеча и вручает чашу с водой да ещё один небольшой пузырёк. — Это то, что я думаю? — интересуется Джунмён, принимая всё из чужих рук.       — То, — кивает лекарь. — Вы же знаете, что этот эструс с Императором просто закрепит ваш брак, — следует разъяснение.       — Закрепит, куда уж, — Джунмён хмыкает, поспешно выпивая содержимое флакончика, кривясь и поспешно запивая водой. — Цепи на моих запястьях.       — Достаточно, прошу вас, — вздыхает Бэкхён. — Вы же сами себя и мучаете этими мыслями да разговорами, — замечает негромко.       — Вне зависимости от того, буду я говорить об этом или не буду, — это всё равно ничего не изменит, — отвечает Джунмён, устремляя на него взгляд.       — Вы должны воспринимать это легче, — настаивает Бэкхён. — Вас же не продали в рабство и не заставляют силой делать того, чего вы не желаете, — Бэкхён пожимает плечами, получая в ответ короткий колкий взгляд. — Человек, альфа, к которому вы идёте, — любит вас. Он холит и боготворит вас, разве он посмеет обидеть вас, сделать вам больно?       — Не посмеет, — Джунмён вздыхает, следом хмурится на мгновенье, Бэкхён видит в его глазах вину. — Нужно просто успокоиться, правильно?       — Правильно. — Бэкхён складывает на его плечах ладони, мягко разминая те. — Нужно не думать ни о чём постороннем, а сосредоточиться только на цели вашего визита.       — А на этом можно как-то не сосредоточиться в моём положении? — Джунмён с лёгкой улыбкой хмыкает.       — Главное — ничего не бойтесь, — продолжает науськивать Бэкхён. — Не зажимайтесь, не противоречьте самому себе, на нагнетайте. Пусть всё идёт как идёт, Венере виднее.       — Боги, я ещё и о Венере должен думать в этот момент, не только об Императоре? — Джунмён снова хмыкает, омеги переглядываются и прыскают оба.       — Это просто консумация, — вновь становится серьёзным Бэкхён.       — Просто, — небрежно махнув рукой, соглашается Джунмён. — Но все дверные проходы во дворце завешаны шифоном, стражников с альф поменяли на бет, во всех вазонах свежие цветы и…       — Рассказать вам, что будет, когда верховный жрец принесёт жертвы богине Юноне, Весте и Венере, чтобы высчитать благоприятный момент для зачатия? — включается Бэкхён. Джунмён бросает на него недовольный взгляд, отворачиваясь. — Со стен дворца, там, где мы с вами наблюдали за толпой в день вашей свадьбы, вниз будут ссыпать лепестки роз: красные — значит, ничего ещё не началось, белые — значит, народ столицы может молить богов за наследника. Джунмён передёргивает плечами, устремляя на Бэкхёна недоумевающий взгляд.       — Зачем делать всё так показательно? — задаётся он вопросом.       — Таковы традиции, — отзывается лекарь, поднимаясь, да берётся за полотенце, раскрывая его, ожидая, пока Джунмён вышагнет из лабрума. — Горожане должны быть уверены, что за их интересы да интересы их детей в будущем будет кому постоять, что Император всегда на их стороне, а значит, ставит их в известность о том, увидят ли они это самое будущее.       — Это отвратительно. — Джунмён кривится, кутаясь в полотенце на своих плечах.       — Ничего не поделаешь. — Бэкхён придерживает для него двери, когда омега возвращается вновь в свою спальню, тут же натыкаясь взглядом на тунику, что ждёт его, вися на балдахине его ложе.       — А мы только недавно говорили об одном слое шифона, — вздыхает он, рассматривая переливы золота в той.       — Я вас только в ней не отпущу, — фыркает Бэкхён. — Ещё халат.       — О, спасибо, ты меня успокоил, — Джунмён улыбается, ступая за ширму да снимая с себя полотенце. Когда все посторонние служки уходят, а остаются только ближайшие, Бэкхён вручает в их руки алмазные флакончики с ароматными маслами, и те оставляют по капле каждого у Джунмёна на запястьях, в изгибах локтей, на шее за ушами, под ключицами, под лопатками, на выпирающих косточках бёдер, на худых лодыжках. Влажные после терм волосы зачёсывают назад, чтобы не мешали, нескольких капель масел падает и на каштановые с золотом пряди. Купается в ароматах и туника — в особенности её фибулы. Вышагивая прочь из-за ширмы, Джунмён поддаётся, когда его через голову одевают в тунику, поправляя ту, на руке у Бэкхёна висит его белоснежный шёлковый халат, ожидая. Джунмён замирает напротив зеркала, наблюдая за своим отражением, несколько безмолвных мгновений глядя себе в глаза, в которых на самом дне среди золотых искр радужки прячется и отчаяние.       — Пора, — Бэкхён кивает, поймав его взгляд, и Джунмён неспешно кивает в ответ. Кивает и, едва они переступают порог его покоев, вдруг заходится дрожью, понимая, наконец, осознавая в полной мере, куда он направляется и с какой целью. Джунмён дышит глубоко и сбито, пытаясь утихомирить рвущееся наружу из груди сердце, но чем больше успокаивает себя, тем хуже становится. Каждый шаг выходит рваным, неровным и чем ближе оказываются покои Императора, тем сильнее дрожат руки, следом и голова заходится кругом. Омега молит мысленно Венеру, чтобы богиня любви протянула ему руку помощи. В это самое мгновенье из сада, что в центре портика, за ним молча наблюдает Джонин. Следит глазами за рваными шагами и опущенными плечами.       — Любовь моя, — зовёт в тишину сада, едва шевеля губами. — Повернись ко мне, дай мне на тебя взглянуть. И Джунмён словно чувствует, устремляя взгляд куда-то влево, в сторону сада, вглядываясь в тёмные силуэты деревьев, пытаясь рассмотреть там что-то ещё, и ему это удаётся, когда взгляд внимательных глаз цепляется за высокую фигуру у крайней беседки. Джунмён поспешно опускает голову, сжимая в кулачках широкие рукава своего халата, и поднимает вновь, кусая губы, обращаясь мысленно к папе тоже. Мраморный пол под его босыми ногами вдруг заходится ходором, Джунмён прикрывает глаза на несколько мгновений, чтобы головокружение прошло, но то только усиливается с каждым шагом, бёдра сводит от судороги, шаги слегка сбиваются. Когда до Императорских покоев остаётся всего четыре двери, Бэкхён, что до этого шёл слегка впереди, оборачивается к нему, понимая, что чужие белоснежные щёки — мокрые, и прежде, чем сказать что-то ободряющее, спешно шагает навстречу в то мгновенье, когда Джунмён фокусирует кое-как на нём взгляд, следом моргает, но глаз больше не распахивает, просто падая, на ходу теряя сознание. Джунмён чувствует сквозь толщу темноты тошнотворный запах крапивного отвара один раз, и ещё один, да кривится, приходя в себя, приподнимаясь на локтях да кашляя. Бэкхён тут же помогает сделать глоток воды, опуская его назад на подушки. Он смотрит взволнованно, озадаченно, где-то даже горько, возможно — с жалостью.       — Как вы, мой господин? — интересуется он, накрывая щёку Джунмёна ладонью, следом лоб. — В состоянии подняться? Джунмён заглядывает в его глаза в ответ, уже не скрывая своего отчаяния.       — Выйдите все, — просит взволнованных служек Бэкхён. — Оставьте нас одних. И никому ни слова о произошедшем, — предупреждает, когда служки спешат удалиться. — Вы заметили его там, в саду, правда? — Бэкхён больше утверждает, чем спрашивает, поднимаясь на ноги и расхаживая по спальне покоев Джунмёна, пока тот слегка приподнимается, чтобы присесть, опираясь о бесчисленные подушки его ложа спиной.       — Заметил, — кивок. — Но это здесь ни при чём.       — А что при чём? — Бэкхён поворачивается к нему. — Что при чём, когда вы лишились чувств по дороге к Императору, едва обнаружив, что генерал провожает вас взглядом?       — Бэкки, — впервые называя сокращённым ласковым прозвищем, выдыхает Джунмён. — Джонин не виноват, — пытается объяснить омега. — Это не он, — отрицательно качает головой. — Это не в нём проблема, а во мне. Это я не хочу, не могу к Императору, — он вдруг всхлипывает, и Бэкхён дёргается, устремляя на него взгляд, следом подходит, чтобы опуститься рядом на кровать и притянуть за плечи к себе, чтобы обнять. — Как я могу позволить ему? — сквозь слёзы зовёт Джунмён, прячет нос на чужом плече. — Я даже не познал нежности любимых рук, а отдаю себя чужим, — снова всхлипывает, и Бэкхён прижимает ближе к себе, вздыхая, следом целуя в макушку. Он несколько мгновений собирается с мыслями, слушая чужие всхлипы, затем отстраняет омегу от себя, укладывая того обратно на подушки. Джунмён, вытирая глаза ладонями, наблюдает, как лекарь готовит какой-то отвар, смешивая ингредиенты из маленьких баночек в широкой чаше, следом смачивает в ней кусок ткани и, когда Джунмён ложится ровно, осторожно опускает тот на его лицо.       — Не шевелитесь, — просит. Джунмён понимает, что хлопает дверь, Бэкхён, видимо, пускает служек.       — Слушайте внимательно, — просит он, когда, судя по всему, закрывает за ними дверь. — Юлий, ты сейчас, выслушав меня, пойдёшь к Императору и сообщишь, что господину нездоровится по причине эструса и того, что он, Император, так близко. Скажешь, что ему нужно отдохнуть и что завтра он точно придёт, что я лично приведу его и что волноваться не о чём. После, когда я отправлю его, вы запрёте изнутри покои, веранду тоже, и останетесь ждать. Вы никого сюда не пустите и будете хранить в тайне всё, что увидите или услышите, потому что вы служите Его Императорскому Высочеству, а значит, храните все его тайны. И если кто-то посмеет вынести отсюда хоть слово — лишится головы, — голос Бэкхёна звучит строго, Джунмён растерян и удивлён. — Всё ясно?       — Ясно, — отзываются служки хором.       — Я вам доверяю, и господин тоже. Делайте как велено. — Бэкхён хлопает в ладоши, разгоняя всех, следом, Джунмён чувствует, опускается на край его ложа и убирает повязку с лица, промакивая веки осторожно.       — Что ты делаешь? — отзывается Джунмён, едва фокусирует взгляд на своём лекаре. Бэкхён, скрепя сердце, вздыхает, хмурится.       — Отпускаю вас, — выдыхает с сожалением. — К генералу, — уточняет. — Поднимайтесь, я найду ваш дорожный плащ с капюшоном — никто не должен видеть вас. — Подавая ему руку, Бэкхён уходит за ширму в поисках плаща. Джунмён несколько раз удивлённо моргает, следом берётся метаться по комнате, ощущая, как заходятся дрожью руки, только теперь от сладостного предвкушения. Бэкхён замирает за ширмой на мгновенье, почувствовав усилившийся аромат луговых цветов, и вздыхает — Плутон накажет его за эту измену. Накажет, но, если он сейчас не сделает этого, накажет и Венера тоже. За бездействие.       — Бэкки, а если он не там? — пугается Джунмён, когда лекарь надевает на его плечи плащ.       — Придёт рано или поздно, — отзывается тот, завязывая шнурок на груди. — Я приду за вами утром в нужный момент.       — Спасибо. — Джунмён ловит его ладони, сжимая в своих, и следом обнимает. — Спасибо, — шёпотом.       — Не благодарите, — отзывается Бэкхён, на мгновенье обнимая в ответ. — Нужно торопиться, скоро смена караула. Джунмён прячет лицо за капюшоном, Бэкхён кивает служкам и выводит его через веранду вниз, следом через кухню, обходя сбоку Императорский сад и оказываясь у казарм, подталкивая своего господина слегка в плечи к нужной двери. Джунмён оборачивается, посылая ему улыбку, и шагает к ней, следом толкая и входя. Бэкхён наблюдает, как дверь закрывается и вздыхает, возвращаясь назад. Он пообещал хранить все тайны своего господина, но никогда бы не подумал, что станет хранить и его измену Императору.

***

Джунмён бесшумно закрывает за собой дверь, замирая на пороге, и понимает, что комната освещена камином справа у стены. Тихо делая шаг вглубь, Джунмён замечает своего генерала на краю ложа, лежащим в нерасстеленной постели, сложившим руки под голову. Делая ещё один шаг к нему, омега развязывает шнурки плаща на своей шее, и тот с тихим шелестом валится на пол. Джонин распахивает глаза, фокусируя на нём взгляд, следом удивлённо садится на постели, поворачиваясь в его сторону. Джунмён, продолжая уверенно смотреть ему в глаза, шагает ещё на шаг ближе, совсем близко, и Джонин поднимает взгляд, чтобы не разрывать зрительного контакта. Пока омега осторожно прикасается кончиками пальцев к фибулам и, хватаясь за те, тянет их в разные стороны прочь, так, что туника без труда сползает по плечам вниз, следом по бёдрам, устилая пол у его лодыжек, и Джунмён остаётся нагим вовсе. Джонин выдыхает сбито, следом тянется навстречу, прикасаясь кончиками пальцев к белоснежным бёдрам, и омега вздрагивает, тут же покрываясь мурашками, прикусывая нижнюю губу и откидывая голову назад. Горячие пальцы уверенно обхватывает за талию, крепко сжимая, Джонин прижимается губами к его животу справа от пупка, и Джунмён не сдерживает негромкого сладостного стона. Он пропускает вдох и забывает сделать его вовсе, когда альфа, всё так же держа его за талию, вдруг тянет на себя, следом роняет лопатками на кровать, тут же нависая сверху. Джунмён с восторгом наблюдает, как темнеют его глаза, и не скрывает улыбки, когда Джонин льнёт к его губам в поцелуе. В поцелуе, вкуса которого омега не чувствовал уже довольно долго, ощущения которого он, казалось бы, уже забыл. Джонин целует его головокружительно сладко, глубоко, с таким наслаждением, с такой тоской, с таким напором, что Джунмён вновь стонет в его губы, обнимая за шею, подаваясь ближе, чтобы прижаться к нему и этим простым жестом сообщить, что он жутко скучал, что думал о нём, что ждал встречи, что принадлежит только ему. Джунмён выдыхает совсем расслабленно и повержено, чувствуя на себе вес крепкого тела, и неизменно заглядывает в глаза, когда Джонин разрывает поцелуй, чтобы сделать то же. Его ладонь накрывает щёку, погладив, пальцы вплетаются в волосы, пропуская шелковистые пряди сквозь них. Джонин медлит, кажется, с мгновенье, следом прижимается носом к шее за ухом, дышит жадно, так, что Джунмён не может сдержаться, когда обнимает за плечи, комкая в пальцах ткань его туники. Омега следом ныряет под неё ладонями, пробегаясь кончиками пальцев по горячей коже, да тянет вверх, прося этим снять — Джонин слушается незамедлительно, в следующий раз припадая к его шее уже губами. И пока он, кажется, изучает бархат белоснежной кожи, Джунмён внимательно прислушивается к своим ощущениям, прекрасно понимая и разгадывая каждый поцелуй или прикосновение. Туники или волосы, даже, порою, тоги никогда не скрывали родинок на его шее — Джонин улыбается, омега чувствует это, в очередной раз покрываясь приятными мурашками, Джонин улыбается да пересчитывает родинки губами, целуя каждую. Одна ещё прячется под острыми ключицами, теми ключицами, что никогда не прикрыты в силу выреза любой его туники, оттого альфа оставляет ласковый поцелуй в яремной ямке между ними. Обладая им в полной мере в это мгновенье, Джонин крепко сжимает в ладонях его рёбра, так, что Джунмёну кажется, словно он пропускает вдох, но задыхается новым, когда влажный язык чертит линию от груди вниз по животу. Джонину не нужно угадывать, он, кажется, и так знает, где прикоснуться, поцеловать, чтобы тело в его руках зашлось в сладостной дрожи. Джунмён, прикрыв глаза, покусывает нижнюю губу, распахивая губы вновь и вновь в тихих выдохах и стонах, да комкает в пальцах покрывало. Альфа в это время отстраняется от его живота и, обхватывая за бёдра, тянет к себе поближе, отчего у Джунмёна спирает дыхание, и он распахивает глаза, поймав взгляд напротив. Омега с мгновенье рассматривает недавно спрятанные им под повязками швы, которые теперь гладкие и ровные, остались только воспоминаниями о былых ранах. Он изучает сильные руки всего мгновенье, следом чувствуя их силу, когда Джонин заключает его лодыжку в ладонях, привычно целуя стопку посредине, и это вызывает ласковую улыбку.       — Я всегда знал, что это ты, — выдыхает Джунмён, складывая одну ладонь под щекой и наблюдая за альфой снизу вверх. Джонин ничего не говорит, отвечает только такой же улыбкой и целует выпирающую на лодыжке косточки, следом несколькими поцелуями перебирается по голени до колена, целуя под ним и сквозь ресницы наслаждаясь всеми реакциями, что дарит ему Джунмён. Как он вдруг вздрагивает сильнее и откидывает голову назад, как сбивается в дыхании, прикрывая глаза вновь. Джонин вновь рисует губами цветы по бархату его кожи, теперь уже от колена вверх по внутренней стороне одного бедра, и второго, и омега больше не кусает губ, сдерживая стоны. Больше не сдерживает, впиваясь пальцами в широкие смуглые плечи совсем сильно. Джонин собирает языком капельки смазки с нежной кожи и отстраняется, вновь целуя под коленкой, когда чужие стопки одна за другой оказываются на его плечах. Джунмён тянет к нему руки совсем требовательно, желая чувствовать его ближе, и Джонин наклоняется к нему на руках, прижимаясь лбом к его лбу. Альфа полностью опускается на него и, помогая себе рукой, легко входит в сочащееся естественной смазкой колечко мышц. Омега принимает его в себя полностью, на всю длину, сжимая внутри себя и зажмуриваясь на мгновенье от восхитительного чувства заполненности, что горячими волнами накрывает его. Оба на мгновенье замирают, прекращая дышать, осознавая и наслаждаясь этим мгновеньем полного единства тел, душ, дыхания, ударов сердца, мыслей и желаний. Джунмён улыбается едва заметно, совсем мягко, обнимая одной рукой за шею, другой накрывая щёки, и льнёт к желанным губам в поцелуе, но Джонин в это мгновенье делает первое ощутимое движение, и Джунмён почти всхлипывает в его губы, задыхаясь следом стоном. Джонин толкается в него снова, ощутимо сильно, и Джунмён вновь выдыхает сбивчиво, обнимая под руками поперёк спины, чтобы чувствовать его ещё ближе. Альфа сбито дышит в его шею, прижимаясь щекой к его щеке, пока Джунмён едва успевает делать вдохи, задыхаясь от удовольствия, что накатывает приятными волнами откуда-то с кончиков пальцев ног. И каждое его движение — рай. Рай в том, как Джунмён чувствует на себе его вес и его в себе, как находит подушечками пальцев шрамы на смуглой спине, как слышит улыбку Джонина на свои собственные стоны. Он слегка приподнимается на руках, и Джунмён на мгновенье теряет возможность обнимать его, но Джонин сплетает их пальцы и поднимает его руки над головой, склоняясь к его губам, но не целуя, а только дразня дыханием. Джунмён неотрывно глядит ему в глаза, пытаясь сосчитать мириады звёзд на их дне, но сбивается от каждого глубокого толчка в себе, поэтому вновь сосредотачивается на ощущениях, в этот раз пытаясь ловить стоны Джонина губами и отвечать в его губы так же своими. Джонин отпускает его руки, упираясь локтями в постели по обе стороны от Джунмёна, и целует в губы, сминая их в требовательном поцелуе. Джунмён цепляется за его плечи, разрывая поцелуй и закидывая голову назад, чувствуя ласковый поцелуй в шею, когда блаженство накрывает с головой настолько, что в глазах темнеет и вдруг становится мало воздуха, но Джонин вдыхает его в губы с новым поцелуем, кончая в него, и уже несколько мгновений спустя, пытаясь прийти в себя, Джунмён вдруг чувствует узел. Он блаженно улыбается, обмякая окончательно под сильным телом, и обнимает за плечи, улыбаясь, но глаз не распахивая.       — Что случилось? — наконец подаёт голос Джонин впервые за то время, что Джунмён здесь, в его покоях, в его постели, в его объятиях. Альфа вновь нависает над ним, приподнимаясь на локтях и заглядывая в лицо, путаясь пальцами в волосах. — Почему ты пришёл ко мне? — Джонин смотрит с подозрением, и Джунмён на мгновенье ловит себя на обиде, но следом тут же понимает, к чему этот вопрос, и улыбается.       — Считаешь, я смог бы в первую ночь пойти к нему? — интересуется омега в ответ. — Ты так плохо обо мне думаешь? — Джунмён наигранно фыркает.       — Я о тебе в принципе думаю. — Джонин прижимается носом к его носу. — Постоянно, — шёпотом в губы, затягивая в поцелуй. Джунмён довольно улыбается в его губы, отвечая, да обнимает сильнее, охая, когда Джонин переворачивает их, меняя местами, и теперь Джунмён оказывается лежать на его груди, смуглые ладони опускаются на поясницу, обнимая. Омега, пока лежит, имеет возможность в полной мере рассмотреть все шрамы на груди и шее тоже, прикасаясь к ним кончиками пальцев, не скрывая улыбки, когда в это время пальцы Джонина приходят в движение, поглаживая вдоль позвоночника.       — Как могут руки, убившие столько людей, быть такими нежными? — складывая ладони на его груди, а на них голову, интересуется Джунмён, глядя сверху вниз на Джонина.       — Они нежны только для тебя, — отзывается альфа. — Исключительно для тебя, — уточняет. — Бэкхён давал тебе горький отвар, который нужно запить водой?       — Откуда ты про него знаешь? — удивляется Джунмён.       — Консумация так проходит, — отзывается Джонин. — Это все знают. В этот эструс ты должен был идти к супругу не с целью зачать, а с целью закрепить брак, узаконить.       — Но не сделал и этого. — Джунмён пожимает плечами, следом улыбаясь совсем хитро и подаваясь к желанным губам. — А всё потому, что в моём сердце не он, — выдыхает прежде, чем поцеловать. Джонин целует до тех пор, пока не чувствует, что сцепка закончилась, а оттого вновь перекатывается, подминая Джунмёна под себя, и встаёт, присаживаясь на пятки. Омега прогибается в спине, сладко потянувшись, и несколько мгновений смотрит на него, разглядывая широкие плечи, рельефный живот, крепкие бёдра — и везде шрамы.       — Иди ко мне, — зовёт Джонин, протягивая к нему ладонь, чтобы помочь подняться, и Джунмён тут же поддаётся, когда сильные руки ловят под ягодицами и Джонин опускает его на свои бёдра, пока сидит, вытянув ноги. Альфа коротко целует в губы, следом подбородок, пару любимых родинок на его шее, ключицы и груди. Горячие пальцы, повторяя маршрут поцелуев, сбегают по чужим рёбрам, сжимая талию, поясницу, сминая в ладонях ягодицы, бёдра. Джонин снова ловит под ними, слегка приподнимая, чтобы в следующее мгновенье опустить уже на себя. Джунмён сжимает его плечи, за которые держится, совсем сильно, оставляя алые следы, и тут же закидывает голову назад, расплываясь в блаженной улыбке, когда чувство приятной заполненности возвращается. Джонин обнимает за талию совсем крепко, прижимаясь губами к его груди, где сердце, целуя несколько раз, пока приподнимает вновь, и снова опускает на себя, чувствуя, как Джунмён дрожит в его руках. Несколько глубоких толчков хватает, чтобы вновь захлебнуться блаженством и просидеть, обнявшись, слушая вдохи друг друга, пока узел держит их вместе. А после, после, совсем разомлевшего, Джунмёна мягко опускают на подушки, кутая в покрывала, когда он сладко зевает и с улыбкой на губах позволяет себе немного полежать с закрытыми глазами. В следующий раз, кажется, совсем скоро, распахивая глаза, Джунмён узнаёт комнату, в которой находится, и замечает своего генерала напротив. Джонин, подпирая щёку кулаком, смотрит совсем внимательно, немного даже озадаченно, блуждая взглядом по его лицу, и Джунмён мостится в такую же позу, складывая ладонь под щекой, да глядит в ответ. Изучает его реакцию на себя, следом улыбается, смутившись и на мгновенье опустив глаза, чтобы вновь поднять и взглянуть на альфу, который отвечает на его улыбку своей.       — Почему ты так смотришь? Виснет пауза, Джонин тянется свободной рукой к его щеке, мягко поглаживая нежную кожу кончиками пальцев.       — Ты настоящий? — выдыхает, интересуясь, глядя всё так же с недоверием, совсем внимательно.       — Настоящий, — соглашается Джунмён. — А ты не веришь? Джонин хмыкает улыбчиво, но с ответом не спешит.       — Настоящий или нет, — Джонин всё-таки пожимает плечами, отвечая, — главное, что ты со мной.       — Я настоящий, — настаивает Джунмён, подаваясь к его лицу и мягко целуя в губы. — Теперь ты мне веришь?       — Я не верю себе, — Джонин отрицательно качает головой. — Своим глазам, своим ушам, своим губам и рукам.       — Почему? — Джунмён совсем очаровательно теряется, Джонин с улыбкой прикрывает глаза, заключая его лицо в ладони.       — Я так долго грезил о тебе, что всё происходящее сейчас просто не может оказаться правдой, не может происходить со мной.       — Отчего же не может? — Омега улыбается и трётся носом о чужой.       — Неужели это ты в моих объятиях, мне от макушки до пят принадлежащий? Неужели я не отдал душу Плутону в обмен на эту сладкую пытку? Джунмён смеётся в его губы.       — Вергилий, — констатирует. — Не пытайся присвоить себе чужого, — грозится омега тонким пальчиком, вновь негромко засмеявшись.       — Неужто это твой смех застилает от пола до потолка всё пространство покоев? Неужто это бархат твоей кожи я ощущаю под огрубевшими пальцами?       — Ладно, я прощу Вергилия. — Джунмён прикрывает глаза и млеет, пока Джонин читает ему его любимые стихи.       — О, дивный сладкий сон, я не желаю просыпаться. Не верю, что это твои глаза глядят с таким упоением, что взор твой так ощутим на коже — любовно, мягко. Не верю, словно ты это млеешь от моих поцелуев — желанный, близкий, богами подаренный, предписанный, начертанный! — Его глаза словно звёздное небо, тёмные, пленительные, с мириадами звёзд, омега, кажется, может рассмотреть каждую, что светит исключительно для него — сегодня и теперь всегда.       — Вергилий закончился? — выдыхает следом, гладя кончиками пальцев чужую шею.       — Джунмён…       — О, наконец-то собственная лирика. — Омега в очередной раз негромко смеётся — Джонин слушает с упоением.       — Я люблю тебя. Я очень тебя люблю. Прошу, не отталкивай меня, не гони. Если хочешь уйти — то просто пошли убийц, лучше убей. Лучше лиши жизни, чем лиши себя, — выдыхает Джонин.       — Что мне сказать? — Джунмён слегка отстраняется, чтобы взглянуть ему в глаза. — Что сказать? — спрашивает вновь. — Я тоже люблю тебя, — вновь подаётся поближе, прикрывая глаза, прижимаясь к чужому носу своим.       — Я знаю, что у тебя есть долг, ведь он есть и у меня. — Джонин вновь заключает его лицо в ладони, глядя в глаза совсем уверенно, ясно. — Но я не хочу отпускать тебя, слышишь? Больше нет, — отрицательно качает головой. — Пообещай, что, с кем бы ты ни был, — здесь всегда буду только я. — Джунмён чувствует прикосновение горячей ладони к своей груди и опускает взгляд, чтобы убедиться. -       И Венера мне свидетель, — кивает омега, накрывая любимые губы своими, позволяя увлечь себя в поцелуй. Горячие ладони накрывают плечи и сбегают к локтям, следом обхватывая за талию. Джонин опускает его лопатками на постель и накрывает одной ладонью бедро, сбегая пальцами к коленке, чтобы согнуть её. Джунмён обнимает широкую спину под руками, впиваясь пальцами в кожу и стонет его имя, когда альфа заполняет его собой, даря восхитительное чувство горячей заполненности. Плавные неспешные толчки выбивают воздух с каждым новым движением из его лёгких, и омега сходит с ума от ощущения того, как они сливаются воедино, как звучат их голоса в обоюдных стонах, как переплетаются смуглые и белоснежные пальцы, как соединяются в поцелуе губы. Джунмён сжимает его внутри себя, кусает губы, чувствуя, как Джонин доводит его до исступления каждым незначительным движением, и обхватывает свободной рукой поперёк поясницы, чтобы прижать ещё ближе к себе, чувствовать его ещё сильнее, ещё глубже. В его руках правильно, в его руках тепло, блаженно, чувствовать его вес на себе приятно, ощущать его в себе каждым сантиметром тела — высшая степень удовольствия, смотреть в его глаза, тёмные от желания, внимать его шёпоту, звучанию собственного имени, пророненному его губами. Умирать и заново рождаться от каждого толчка в себе, буквально захлёбываясь блаженством, захлёбываясь им, не сдерживая стонов, хрипов, следом криков. Наслаждаясь запахами, что мешаются под потолком его комнаты, чувствовать, как в одном ритме бьются, отдаваясь друг другу в грудь, их сердца, сходить с ума от шлепков влажных тел друг об друга и чувствовать, что влюблён в него до такой степени, что голова кругом, что хочется в голос закричать от разрывающих эмоций, потому что вся эта любовь не помещается в тебе одном — маленьком, хрупком. Джунмён чувствует себя именно так, раз за разом вздрагивая от удовольствия, следом обмякая под сильным телом и ощущая тёплое семя внутри себя, следом узел — и ни единой мысли о последствиях. Джонин дышит в его шею сбивчиво, вскоре целует, слегка приподнимаясь на руках, когда Джунмён вздрагивает — мышцы на животе приятно сокращаются, тело пытается удержать семя желанного альфы в себе. Джонин целует его шею и щёки, прижимая к своей кровати и обхватив за плечи, чтобы в этот момент особой беззащитности закрыть его собой, спрятать в своих руках.       — Я могу пролежать так целую вечность, — выдыхает Джунмён, когда дыхание и его, и альфы наконец выравнивается.       — В моих объятия? — уточняет Джонин, прижимаясь носом к его щеке, глядя сквозь ресницы.       — Чувствуя тебя так близко, — Джунмён кивает, поворачивая лицо в его сторону. — В себе. Джонин улыбается в ответ совсем мягко и целует в губы ласково, тягуче, заставляя Джунмёна вновь захлёбывать от накатывающей горячими волнами любви, нежности, счастья, что переполняет его.       — Скоро рассвет — ты должен хоть немного поспать, — замечает альфа, кутая худые плечи в мягкое меховое покрывало. — Я уморил тебя, — с улыбкой, шёпотом в самое ушко.       — Это самая приятная усталость в моей жизни. — Джунмён сонно улыбается, следом зевает. — Не буди меня, — просит следом. — Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Джонин привычным жестом гладит по щеке, прижимаясь к его губам в поцелуе. Джунмён моргает и сам не замечает, как засыпает.

***

      — Мой господин, — врывается в его сон тихий, но уверенный голос Бэкхёна. — Мой господин, — повторяется. Джунмён переворачивается на другой бок, прекращая прижиматься щекой к груди Джонина, но всё ещё лёжа на его руке, и распахивает глаза, узнавая в человеке напротив своего личного лекаря.       — Пора. И больше никаких объяснений не требуется, ибо в покоях уже довольно светло, чтобы рассмотреть их: смятые простыни, полуопущенный балдахин, его шифоновая туника на полу и армейская туника альфы. Осторожно оборачиваясь через плечо, чтобы взглянуть на Джонина, Джунмён вновь поворачивается к Бэкхёну, протягивая руку за плащом, который подаёт тот, а потом машет на дверь, прося выйти. Несколько коротких мгновений, оставаясь с альфой наедине, омега наблюдает за ним спящим, а потом подаётся к его лицу, оставляя едва ощутимый поцелуй на его губах, следом на сильном плече.       — Моё сердце в этой жизни и в любой следующей навеки принадлежит вам, мой генерал, — шепчет Джунмён едва различимо в серость комнаты и спешит выбраться из постели, поспешно подхватывая свою тунику, чтобы надеть на плечи, и влезает следом в плащ, пряча лицо за капюшоном. Бэкхён смиренно, так же в капюшоне, ждёт у двери и молча кивает глазами, когда Джунмён вырастает рядом, беззвучно прикрывая за собой дверь. Бэкхён осторожно оглядывается по сторонам, проверяя, не заметит ли их кто-то, и держится на шаг позади, пока оба омеги покидают казармы, направляясь назад в жилую часть дворца. Только когда Бэкхён закрывает на защёлку дверь его покоев вслед за ними, Джунмён выдыхает с облегчением и спешит снять плащ.       — Термы, — коротко приказывает он, и Бэкхён послушно кивает, откидывая край восхитительно воздушного одеяла в ложе своего господина, и Джунмён полуложится, намостив подушек за своей спиной, накрываясь одеялом по пояс, пока лекарь пускает через веранду первых утренних служек, которым доверяет, и приказывает тем растапливать термы для его Императорского Высочества. Джунмён, в полудрёме, мысленно молит Венеру, чтобы когда-нибудь он без страха смог проснуться рядом с предначертанным богами, в кольце его рук, чувствуя его дыхание на шее, безгранично счастливым и благодарным богам за эти подаренные мгновенья.       — Мой господин. — Бэкхён осторожно касается его плеча, уже приготовив его ночную рубашку. — Термы готовы. Джунмён выбирается из постели, следом из туники да идёт в парующие термы, опускаясь в малый лабрум, вымощенный мрамором.       — Как ваше самочувствие? — Бэкхён задаёт довольно прямой вопрос, при этом совсем неуверенно, пока поливает его плечи из большого кувшина.       — Пусто, холодно внутри. — Джунмён интуитивно пробегается пальцами по животу, совсем внизу. — Словно чего-то не хватает. С ним было правильно, тепло.       — Боль? — коротко задаёт Бэкхён интересующие его вопросы.       — Нет.       — Дискомфорт?       — Нет.       — Отвращение?       — Нет, конечно. Бэкхён, о чём ты? — Джунмён распахивает глаза, устремляя взгляд на лекаря. — Какое отвращение? Я попал к богам в Элизиум, а потом ты забрал меня назад, к смертным. Омега вздыхает, вновь прикрывая глаза.       — Такое бывает, если омега не готов, — Бэкхён пожимает плечами, добавляя в парующую воду эфирные масла из крошечных красивых флакончиков.       — Я мечтал об этом с девятнадцати лет, когда мы впервые встретились, — ощущать на себе его запах. Я думал, этого никогда не случится, — Джунмён вздыхает, мечтательно улыбаясь, следом тут же поникая. — А теперь я откисаю в термах, купаясь в эфирных маслах, чтобы смыть с себя его.       — Так нужно, — Бэкхён вздыхает. — Это для вашего же блага, — уговаривает лекарь, позволяя себе погладить Джунмёна по волосам.       — Спасибо тебе. — Джунмён устремляет на него взгляд, вновь благодаря. — Я знаю, тебе было страшно и тяжело переступить через свои принципы, и ты многим рисковал, включая собственную жизнь, но спасибо. Это очень важно для меня. Твой поступок важен.       — Мой долг — выполнять ваши приказы. — Бэкхён склоняет голову в коротком поклоне. — А вам пора спать — уже утро, а вы всё ещё на ногах. Вам нужно набираться сил. Бэкхён оборачивает его в большое мягкое полотенце, избавляя белокожее тело от влаги и уже в его покоях помогает надеть ночную рубашку, ожидая, пока омега заберётся в постель, чтобы прикрыть одеялом и опустить балдахин, оставляя отдыхать. О том, что сегодня вечером обмануть всех им не удастся и Джунмёну придётся идти к Императору, — он решает напомнить позже, когда господин проснётся.