Гладиатор

Чувствуя сладкую истому в теле, Джунмён потягивается и распахивает глаза, находя себя в своей постели под балдахином. Прячась с головой под одеяла, омега гладит себя по животу через ткань ночной рубашки, прикрывая глаза и позволяя себе вспомнить прикосновения любимых рук, поцелуи, его слова.       — Доброе утро, — слышится снаружи чей-то голос, и Джунмён откидывает одеяла, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на Бэкхёна. — Выспались?       — Выспался. — Джунмён довольно кивает, и это не укрывается от внимательного взгляда лекаря.       — Я принёс завтрак, а потом термы, служки уже принесли цветы, — отзывается Бэкхён, приготовив халат, и Джунмён выбирается из постели, чтобы надеть его.       — Цветы? — переспрашивает следом, удивляясь, присаживаясь к столу. — Зачем?       — Мой господин, — Бэкхён вздыхает, опускаясь перед ним на колени и заключая его ладони в свои. — Император ждёт вас у себя, — выдыхает он уверенно. Джунмён удивляется, следом выглядит озадаченным, потом кивает и роняет вдруг приборы из рук.       — Я забыл… — выдыхает, прикрывая губы ладонью. — Я забыл, Бэкки. Я… — Он вскакивает на ноги, расхаживая по спальне своих покоев. — Я совсем забыл о консумации. Я… — Джунмён опускается обратно в кресло, закрывая лицо руками. — Не готов, — выдыхает.       — Вам придётся, — настаивает Бэкхён. — Придётся, потому что больше мы не сможем врать: ни жрецу, ни тем более Императору. Джунмён убирает руки от лица, вновь кивает.       — Тогда у меня просьба, — зовёт он, обращаясь к Бэкхёну. — Кроме настойки от зачатия, дай мне… успокоительную.       — Дам, — Бэкхён вздыхает. — Конечно, — кивает. — Она не введёт вас в беспамятство, но по крайней мере вы сумеете дойти в Императорские покои. Очередной кивок, Джунмён возвращается к завтраку, Бэкхён, наблюдая за ним, понимает, что в ближайшее время былая улыбка, что сияла на его лице несколькими мгновениями ранее, там больше не появится. Бэкхён наблюдает и чувствует, как у него тяжелеет сердце.

***

В этот раз вечера дожидаться не приходится. Джонин сам не понимает, зачем он это делает. Не понимает, пока привычно уже наблюдает из сада. Наблюдает, как Джунмён покидает свои покои в сопровождении одного только Бэкхёна. Наблюдает, как тяжелы его шаги, хотя и не слабы как вчера. Наблюдает, как опущены хрупкие плечи, как устремлён в пол взгляд. Он укутан в белоснежный шёлк, босой, отмеряет каждый шаг, какой делает по мраморным плитам пола, а пальчики, видит отсюда Джонин, пальчики крепко сжимают широкие рукава халата. Его дивный аромат луговых цветов кружит голову, разносясь по дворцу. Джонин чувствует, как вместо блаженства от любимого аромата накатывает горечь. Горечь полыни, чувствуется Джонину. Той полыни, которая преобладает в Джунмёне в те мгновенья, когда он злится, расстроен, обижен или раздражён. Это безумие — Джонин уверен, точно безумие — наблюдать, как единственного и желанного, необходимого и драгоценного ведут к другому. Ведут к Императору. Ведут к супругу, к тому, кто в большей мере обладает им, чем Джонин. А Император, тот Император, которому Джонин клялся в верности, которому он несколько раз спасал жизнь, оказывается одарен богами таким сокровищем — тем единственным, для и ради которого Джонин жил, боролся, поднимался все эти годы, когда не имел возможности прикасаться к нему даже взглядом, просто знать, как он и что он. И вчера, вчера, после, как провёл Джунмёна взглядом к Императору, ещё не зная, что он лишился чувств под самыми Императорскими покоями, Джонин ворвался в свои покои, желая скорее закрыться там и спрятаться от аромата луговых цветов, что забрался под его кожу. Атаковал его как самый коварный враг — в самое сердце. Но против этого врага у него никогда не было сил, навыков или оружия. Этот враг и не был врагом вовсе — сладостным, прекрасным, нежным, восхитительным, желанным. Джунмён был олицетворением этого врага. А врагом была, собственно, любовь. И когда в своих покоях, не видя, но почувствовав луговые цветы, Джонин подумал о том, что лишился рассудка, рядом вдруг беззвучно что-то упало, и, распахнув глаза, найдя Джунмёна в метре от себя, он вдруг понял, что рассудка лишился вовсе не он. Что этот взбалмошный мальчишка, которому правила никогда писаны не были, нарушил все их и сейчас, скидывая с плеч тунику и оставаясь совершенно нагим перед ним. Отдавая всего себя в его руки, доверяя и доверяясь ему. Двигаясь параллельно с ним в саду, Джонин сворачивает в казармы, окидывая преторианцев, отдыхающих здесь, взглядом, да двигает к себе. Входит, хлопая дверью, и мечется по комнате из угла в угол, когда аромат Джунмёна прекращает чувствоваться так явно и можно думать о чём-то кроме его плеч, бёдер, губ, глаз. Это безумие! Джонин плюхается на кровать да сжимает голову руками, сцепляя зубы так крепко, что лицо краснеет, а на виске даже выступает вена. Это безумие! Он дышит сбивчиво, шумно, часто, прислушиваясь к своим вдохам, стараясь сконцентрироваться на них, а не на мысли о том, что Джунмён не с ним: не в его руках, не в его желаниях, не в его постели.

***

Губы сухие, царапают нежную кожу шеи. Джунмён жмурится, пытаясь сжаться до размера песчинки, чтобы чужие руки не нашли его среди шёлковых простыней этого ложа. Но Император непоколебим — его сводит с ума тонкий дивный аромат, что источает омега, пока Джунмён льёт горькие слёзы на подушку, умываясь ими, моля богов, чтобы это поскорее закончилось. Он зовёт Джонина, мысленно зовёт Джонина, захлёбываясь в своём отчаянии, он обещает себе, что больше никому и никогда не позволит прикасаться к себе, кроме предначертанного богами, он закусывает ребро руки до крови, когда Император заполняет его собой, двигаясь резко, размашисто, вызывая не боль, но дискомфорт и отвращение. Омеге хочется убить себя от осознания того, что Император — его супруг, что повторяться подобное ещё точно будет и не раз, и он скулит сквозь зубы, зажмуриваясь с каждым новым движением внутри себя всё сильнее. Он не сдерживается и вдруг всхлипывает вслух, но прежде, чем Император успевает заглянуть в его лицо и что-то понять, обнимает, пряча мокрые глаза да искусанные губы у него на плече. Вздрагивая от глубоких толчков, омега отсчитывает время назад, с мольбами ожидая конца. Ожидает, но успокоения не приходит: день расцветает ночью, а та вновь днём, и после каждой сцепки сухие губы вновь обрушиваются на него, но Джунмён уже плохо соображает, что происходит. Он обнимает в ответ, принимает альфу в своё лоно покорно и смиренно, осушив слёзы, да теряет счёт времени. Мгновенья, когда проваливается в сон, просыпается от чужих холодных поцелуев, не вслушивается в чужие слова, отвечает невпопад, лениво жуёт, когда просят поесть, вновь просит Венеру, чтобы она прекратила это, и вновь принимает альфу в своё лоно, зажмуриваясь до цветных точек и мысленно роняя бесконечное количество раз любимое имя, словно пытается дозваться до его обладателя. *** Голова гудит, словно колокол после удара молота. Джунмён распахивает сонные глаза, ожидая увидеть покои Императора, но удивлённо оглядывается, понимая, что он у себя. Он пытается приподняться на локтях, но тело ломит от слабости, и омега падает обратно на подушку.       — Не стоит. — Бэкхён, что появляется по правую руку, приносит ещё несколько подушек. — Ваша слабость и боль пройдут. Отдыхайте.       — Какой сегодня день? — интересуется, охрипший от слёз.       — Вторая неделя, второй день, — отзывается Бэкхён, и Джунмён вздыхает — значит, он провёл с Императором четыре дня. Устремляя взгляд в потолок, Джунмён вдруг понимает, что снова плачет.       — Я чувствую себя грязным, использованным, — выдыхает он, не замечая, с какой жалостью и тоской смотрит на него Бэкхён, даже не зная, что сказать или сделать, чтобы утешить. — Я больше не хочу тут быть, я хочу домой, — всхлипывает он следом. — Я больше не хочу быть супругом Императора. — Его голос срывается. — Я не хочу! — выдыхает омега навзрыд.       — О боги, дайте нам сил… — бормочет Бэкхён взволнованно, поднимаясь с пуфика, на котором сидел, и поспешно разбавляет успокоительный отвар с водой, чтобы следом влить в бледные губы своего господина. Проходит несколько долгих минут прежде, чем Джунмён успокаивается, бездумно глядя в потолок.       — Он больше не придёт ко мне, да? — зовёт, устремляя взгляд на Бэкхёна, и тот охает, замечая, что по бледным щекам молча, без каких-либо эмоций градинами вновь катятся слёзы. — Больше не захочет ко мне прикасаться? Не скажет, что любит? Бэкхён ничего не отвечает, только держит его ладонь, шепча, что совсем скоро станет легче, совсем скоро попустит. Спустя ещё какое-то время Джунмён засыпает. Бэкхён осторожно меняет подушку под его головой на сухую, кутает худые плечи в меховое покрывало и открывает двери на веранду, дабы наполнить комнату свежим утренним воздухом. Джунмён просыпается в следующий раз от того, что чувствует ласковые прикосновения к своему лицу и волосам, а следом, о чудо, он узнаёт любимый голос. Просыпаясь, но не спеша открывать глаза, Джунмён молча слушает, пока Джонин перебирает его волосы и читает ему стихи. Поверить не могу — среди всех глаз, Что сотнями горят на небосводе, Ты именно в мои глядишь сейчас, Забыв тотчас же о своей свободе. Не верится, что в этот самый миг, Меня рукою тонкою касаясь, Губами именно к моим приник, Сквозь пышные ресницы улыбаясь. Не верю, что все речи и слова, Моих ушей одних — предназначенье, Что кругом закружилась голова, Лишь осознав всю сладость откровенья. Неужто шёлк этих невинных плеч, Для ласк моих на растерзанье отдан, И каждый миг наших запретных встреч, Желанию владеть тобою поддан. И неужели, с просьбой не томясь, Глядя мне в душу, ты пообещаешь, Что только мне, измены не страшась, Ты в своём сердце место оставляешь. Ах, небо, как же сладок этот сон, Плутону за него готов отдать Всего себя. Но лишь бы в силах он Сей сладкий сон века не прерывать. О, боги, ну кому теперь рыдать? Кого молить мне и кому склониться? Я сам себя готов оклеветать, Чтоб только красотой твоей напиться. Джонин заканчивает, накрывая его щёку ладонью, и Джунмён распахивает глаза, устремляя на любимого взгляд.       — Красиво, — выдыхает. — Сам написал?       — Для тебя, — Джонин кивает, гладя тёплую щёчку, и Джунмён прижимается к ласкающей ладони, зажмуриваясь. — Шшш, — выдыхает генерал, присаживаясь на край чужого ложа, раскрывая руки, и Джунмён правильно понимает, подаваясь к нему, чтобы прижаться к его груди и спрятаться от всего мира в его надёжных согревающих объятиях.       — Давай сбежим, — всхлипывает Джунмён, и Джонин покрывает едва ощутимыми поцелуями его лицо, пытаясь успокоить. — Прошу тебя, давай сбежим. Я не могу так больше. Я не хочу.       — Любовь моя, сколько же слёз ты вылил за это время. — Джонин сцеловывает прозрачные кристаллы с покрасневших щёк. — И вовсе выплакал мои любимые глаза. — Заключая его лицо в ладони совсем осторожно, бережно, Джонин мягко улыбается, когда встречает взгляд напротив. — Они теперь голубые-голубые, как у Венеры.       — Не правда, — Джунмён тянет носом, прекращая плакать. — У меня карие глаза, разве ты не знаешь?       — Конечно знаю, любовь моя, — альфа снова улыбается, прижимая своё сокровище к себе, целуя пушистую макушку, слегка укачивая в своих руках. — Цвета шоколада с янтарём.       — Не отдавай меня ему больше. — Джунмён отстраняется от чужого плеча, глядя в глаза.       — Тебе нужно отдохнуть, любимый. — Генерал прижимается к его губам совсем неощутимым ласковым поцелуем.       — Я звал тебя, — Джунмён вздыхает. — Ты ведь слышал?       — Слышал, — Джонин уверенно кивает. — Сама Венера доносила мне твои молитвы, а теперь засыпай. — Крошечный поцелуй в уголочек губ. — Засыпай. Джунмён закрывает глаза и буквально сразу погружается в сон, Джонин опускает его на подушки.       — Как он будет жить с этим теперь всю жизнь? — вздыхает.       — Не знаю, генерал, — отзывается Бэкхён из-за его плеча. — Вы мне скажите — как? Джонин выслушивает, но ничего не отвечает. Только целует драгоценное создание в лоб и спешит уйти.

***

      — Как он? — доносится до Джунмёна сквозь сон знакомый голос, и, узнавая его, омега не спешит открывать глаза. Складывается впечатление, что он болен и каждый, кто приходит к нему, интересуется о его состоянии.       — Слаб, мой Император, — отвечает на поставленный вопрос Бэкхён, и Джунмён убеждается в его собеседнике. — Но это пройдёт, это просто с непривычки. Завтра он будет уже таким, как прежде, — полным сил, розовощёким.       — Хорошо следи за ним, — просит альфа, и Бэкхён угукает негромко, следом, судя по всему, кланяется, потому что потом Джунмён слышит отдаляющиеся шаги и тихий хлопок двери.       — Думаешь, завтра я уже буду живым? — интересуется он, когда Император уходит.       — Вы интересуетесь о своём физическом состоянии или нет? — вопросом на вопрос отвечает Бэкхён, двигая к нему и опускаясь рядом на кровать. Джунмён окидывает его взглядом и спешит отвести тот. — Мне нужно спросить у вас.       — Спрашивай, — разрешает омега.       — Как вы себя чувствуете в целом? — Бэкхён смотрит совсем внимательно, готов выслушать ответ.       — Слабость, — коротко отзывается Джунмён.       — Может, где-то болит? — следует уточнение.       — Не знаю… — Джунмён задумывается на мгновенье. — Поясница, бёдра, кисти, шея.       — Я совершил большую ошибку, — выслушивая, подытоживает Бэкхён, опуская голову. — Совершил огромную ошибку, отпустив вас к генералу, потому что Император — ваш супруг и таких ночей, как несколько предыдущих, будет ещё очень и очень много. Но проблема даже не в том, что вы не хотели или не могли к нему идти, когда ваше сердце принадлежит другому. Беда в том, что вам теперь есть с чем сравнивать. Из-за этого вам не удастся принять Императора.       — А иначе бы я ненавидел себя за то, что отдался не тем рукам, — Джунмён пожимает плечами, как может, лёжа.       — Зато теперь что? — Бэкхён хмыкает, следом хмурится. — Теперь что? Вы ненавидите весь мир, в первую очередь супруга, ибо…       — Я его не ненавижу, — перебивает Джунмён, приподнимаясь на локтях, чтобы присесть. — В конце концов, у меня выбора нет, и принять его, против моей воли или нет, мне всё равно придётся. И лучше, конечно, чтобы не против, ибо он правда мой супруг.       — Мне кажется, вы не до конца понимаете происходящее, — Бэкхён вновь хмурится, поднимаясь на ноги и берясь расхаживать по спальне чужих покоев. — Я в полной мере осознаю свою вину, своё предательство, а…       — Бэкхён, в твоих поступках и действиях предательства нет, — вновь прерывает Джунмён и следом гораздо тише: — В отличии от моих… — замечает. — Поэтому давай прекратим говорить на эту тему, хорошо? — просит он устало, и лекарь устремляет на своего господина взгляд. Вздыхает и вновь присаживается рядом на ложе, подавая руку, чтобы помочь опуститься обратно на подушки.

***

В утреннем парке свежо и тихо. Сидя на одной из мраморных лавок и кутая плечи в тогу в этот прохладный осенний день, Джунмён наблюдает, как кое-где, совсем неспешно и лениво желтеют листья — сад ещё вполне летний. Дворец, кажется, только просыпается, хотя, знает омега, он, кажется, едва ли не последний, кто выбрался сегодня из постели. Рассматривая алые герберы на клумбе перед ним, Джунмён пытается сосчитать мелкие острые лепесточки на цветах, как в детстве, когда рядом на лавку, только с другой стороны, кто-то опускается, и, вскидывая взгляд, Джунмён находит, конечно, хозяина этого дворца.       — Доброе утро, — следует мягкое приветствие.       — Мой Император, — кивая в почтении, отвечает лёгкой улыбкой омега, не сводя взгляда с собеседника.       — Утренний сад прекрасен, правда? — Оглядываясь через плечо, Император тоже находит глазами герберы.       — Прекрасен, — соглашается Джунмён. — Здесь кажется, словно дворец ещё спит, а шума города всё равно не услышать отсюда. — Император молча кивает, заглядывая в его глаза, и Джунмён пытается понять, что тот видит в его глазах в ответ на свою нежность и тепло, что дарит в это самое мгновенье.       — Может, отобедаешь со мной? — Император зовёт негромко, его голос мягок, спокоен, даже, сказал бы Джунмён, звучит слегка виновато, что ли, осторожно.       — Конечно, — омега с улыбкой соглашается, прикрывая глаза на мгновенье, когда чужая горячая ладонь накрывает щёку. Разве то, что естественно произошло между ними, должно оттолкнуть его? Нет, ведь альфа, напротив, не виноват в том, что это он, Джунмён, наделал за последние несколько дней столько ошибок, поспешных выводов, глупостей.       — Можно поцеловать тебя? — Император продолжает ласково наглаживать по щеке, неизменно глядя в глаза.       — Тебе нужно об этом спрашивать? — Джунмён искренне удивляется.       — Нам нужно поговорить. — Чужой большой палец пробегает несколько раз по его губам, Джунмён сосредотачивается на его словах, одновременно думая о том, что прикосновения Императора, напугавшие его во время и сразу после его эструса, теперь не кажутся такими ужасающими. Просто Бэкхён прав, да и сам Джунмён это понимает — у него нет выбора: стерпится — слюбится. Ведь Император правда испытывает к нему самые тёплые, искренние чувства — их должно хватить на них двоих.       — О чём?       — О твоём эструсе, — следует кивок, и Джунмён на секунду пропускает вдох. — Я причинил тебе боль? — В глазах напротив тоска, вина, даже лёгкий страх.       — Нет, — отзывается омега.       — Дискомфорт? — следующий вопрос, и омега отрицательно качает головой. — Чем-то обидел тебя?       — Не обидел, — вновь отрицательно отвечает омега. — Всё хорошо, правда, — пытается убедить. Император кивает да подаётся ближе, не прекращая гладить щёку, следом льнёт губами к его губам в ласковом поцелуе, и Джунмён, зажмуриваясь, отвечает, мгновенье спустя понимая, что не всё так страшно.       — Я люблю тебя, — шепчет альфа в его губы прежде, чем отстраниться окончательно, и омега успевает кивнуть с лёгкой улыбкой. — Пришлю за тобой служку в обед, — обещает Император, поднимаясь на ноги. Джунмён угукает, провожая альфу взглядом, да склоняет голову на руки, выдыхая. Это безумие! Безумие — так метаться между ними, съедать себя, корить, обещать, что это пройдёт, а мысленно снова и снова возвращаться в объятия любимых сильных рук и думать при этом о нежности в глазах Императора. Это безумие! Но он, Джунмён, стоит точно посредине, пока его сердце пропускает удары в каждую из сторон. Что плохого ему сделал Император? Этот заботливый, ласковый с ним, чуткий альфа? Просто родился не тем человеком? Чем он заслужил такое поганое отношение к себе, это предательство, Бэкхён вновь оказался прав, эту измену? А Джонин? Который, кажется, смирился, никак не ожидая увидеть его на своём пороге. Тот, который не жалел слов и всегда надеялся, что рано или поздно Джунмён больше не сможет без него. Вот как сейчас. Это безумие! Безумие, но он сам сделал шаг на эту дорогу в двух направлениях. Сделал, и теперь стоит посредине, не в силах определиться со следующим. Ведь разве так его воспитывали, науськивали, готовили? Ведь разве в этом он клялся перед богами? Это безумие! Едва вернувшись от Императора после эструса, обнаруживая себя в спальне своих покоев, в своей постели, ему хотелось света белого не видеть больше вовсе, и, когда пришёл Джонин, он лишний раз убедился в этом. Но по мере того, как приходил в себя, он вдруг понял, что дело вовсе не в Джонине, который разделил с ним первую ночь, и не в Императоре, с которым он сам разделил последующие. Дело в нём самом.       — Мой господин, — зовёт неуверенно, негромко рядом Бэкхён, находя его в саду, и Джунмён поднимает голову, устремляя на него взгляд. — Отдохнёте немного перед обедом? — предлагает лекарь, и Джунмён согласно кивает. Омега поднимается к себе, прося Бэкхёна выпроводить служек и заварить ему травяного чаю, да прикрывает дверь в спальню, намереваясь упасть на перины, когда замечает знакомую спину на веранде его покоев. С несколько мгновений наблюдая за широкими плечами, обтянутыми в хлопок алой военной туники и кожаный нагрудник, Джунмён выходит к нему на веранду, опускаясь за его спиной на бархатную кушетку.       — Я видел вас в саду, — замечает Джонин коротко, всё ещё не поворачиваясь к нему, и Джунмён вскидывает взгляд, чтобы взглянуть на его напряжённые плечи.       — Ты ревнуешь? — спокойно интересуется он.       — Мы сами заперли себя в этом, — Джонин вздыхает, опускается на другой край кушетки рядом, устремляя на него глаза. — Мы трое, — уточняет. — Но отсюда нет выхода, нет, потому что в итоге кто-то всё равно останется разбитым, — он хмыкает, но совсем невесело. — Потому что мы оба любим тебя, — кивает альфа, следом опуская голову. — А ты никогда не сможешь выбрать между нами двоими. Никогда не сможешь принадлежать кому-то одному в полной мере.       — Я не вещь, — Джунмён вздыхает, рассматривая сеточку вен на своих запястьях.       — Даже если твоё сердце будет со мной, ты всё равно будешь оставаться супругом Императора. А когда будешь в его руках, мысли неизменно будут рваться ко мне, — Джонин вздыхает, вновь глядя на него. — Мы теперь навечно заперты в этой клетке с тремя сторонами.       — Тогда мне лучше напроситься на вечное попечительство к Плутону, — теперь вздыхает Джунмён, поджимает губы, когда Джонин, бросая на него короткий взгляд, вновь поднимается на ноги, замирая к нему спиной на мгновенье. Но уже в следующую секунду он опускается перед омегой на колени и заключает его ладони в свои, целуя каждую, следом накрывает его щёку ладонью. Джунмён прижимает к своей щеке горячую ладонь покрепче, прикрывая глаза, да нежится о ласкающую руку. — Я не могу… — Джунмён отрицательно качает головой, от руки Джонина не отстраняясь. — Я не могу, — повторяет. — Слышишь? — распахивает глаза, устремляя на своего генерала взгляд. — Не могу быть с ним равнодушным, грубым, безучастным. Джонин ничего не говорит, только молча кивает, усаживаясь рядом, да тянет в свои объятья, скрывая, пряча в них.