Гладиатор

      — Мой господин. — Джонин кланяется довольно глубоко со всем почтением.       — Генерал, — пряча на дне глаз улыбку, кивает в ответ Джунмён. Альфа и омега переглядываются да двигают по портику в сторону каменного павильона, где ждёт Император.       — О чём он хочет говорить? — интересуется Джунмён, когда они поравниваются среди колонн портика, идя совсем рядом и периодически соприкасаясь плечами.       — Без понятия, — отзывается Джонин, сплетая руки в замок за своей спиной, в то время как Джунмён, наоборот, впереди.       — Он ведь не мог?.. — омега устремляет на своего альфу взгляд, в его глазах страх и лёгкое подобие паники.       — Нет, — уверенно отзывается Джонин, на мгновенье сжимая пальцами чужой локоть совсем мягко, чтобы не причинить боли. — Не бойся, — негромко, прикасаясь кончиками пальцев к чужим, чтобы слегка погладить совсем ласково. Император сидит на мраморной лавке рядом с сенатором Августом, который тут же кланяется, видя его, и Джунмён кивает в ответ, добродушно улыбаясь.       — Мой Император. — Джонин сгибается в поклоне, оставаясь стоять чуть поодаль, а к нему, Джунмёну, Император тянет ладонь, куда омега вкладывает свою, получая поцелуй, и просит сесть рядом на мраморную лавку.       — С вашего позволения, мой Император. — Сенатор Август поднимается, вновь кланяясь, да спешит уйти. Джунмён провожает его взглядом да устремляет взгляд на Императора.       — Джонин, — зовёт тот, привлекая внимание генерала, и тот сосредотачивает своё внимание на альфе напротив, отвечая на взгляд. — Не знаю, можно ли назвать это приказом… — Император вдруг на мгновенье теряется. — Конечно, им, но… — Он хмурится, устремляя взгляд на Джунмёна, сжимая его ладонь в своей сильнее. — Это скорее просьба, — подытоживает он. — Дружеская просьба, — уточняет, и Джунмён наблюдает, как Джонин стискивает зубы сильно настолько, что белеют скулы. — Я хочу, чтобы ты лично занялся защитой его Императорского Высочества.       — Меня? — удивляется следом Джунмён, хлопая ресницами и указывая на себя свободной ладонью. Джонин тоже устремляет на него удивлённый взгляд. — Разве в этом есть необходимость?       — В целом — нет, — Император качает головой отрицательно. — Но у моих дверей есть стражники, а тебе только прислуживают служки-омеги, — настаивает Император.       — Позвольте, — подаёт голос Джонин. — А почему не поставить стражников-преторианцев у двери его Высочества?       — Преторианцы — только альфы и беты, — многозначительно вскидывает брови Император. — И несмотря на то, что они подчиняются тебе и служат мне, — я не могу доверять им Джунмёна.       — Ничего не понимаю. — Омега хмыкает слегка и поднимается на ноги, отворачиваясь об обоих в сторону сада, упираясь ладонями в парапет павильона. — Зачем эти меры вообще? — глядит он на каждого альфу по очереди. — Мне что-то угрожает? — вздыхает. — Это же дворец, защищаемый со всех сторон преторианцами, чьи казармы вообще на его территории. Я просто не понимаю потребности в этом. Император вздыхает следом и поднимается, замирая рядом да обнимая его за плечи, пока Джунмён успевает бросить короткий взгляд на Джонина через плечо.       — Теперь, до определённого дня, который совсем скоро нам сообщит верховный жрец, на каждый эструс ты будешь заперт в своих покоях, — замечает Император негромко. — А поэтому я должен быть уверен в тех, кто у твоей двери, понимаешь?       — Понимаю. — Джунмён вешает нос, следом тут же берёт себя в руки.       — А я доверяю ему, — взгляд Императора устремляется на Джонина, и Джунмён тоже оборачивается, чтобы взглянуть, — свою жизнь, а значит, могу доверить и самого ценного, — альфа заключает его ладони в своих, целуя каждую.       — Но разве… — Джунмён предпринимает последнюю попытку. — Разве у генерала Кайуса нет своих забот в казармах и на Марсовом поле со своими легионами? — осторожно интересуется он. — Да и эструс ещё не скоро… — почти шёпотом, едва слышно, но слышат оба альфы. Джонин продолжает смотреть в пол.       — Джонин будет оберегать тебя сейчас, — поясняет Император. — Пока мы не найдём другой выход из этого положения, чтобы ничто и никто не могло угрожать тебе.       — Не понимаю… — снова обречённо выдыхает омега, в очередной раз отворачиваясь. Безумие какое он удумал! Поставить Джонина у его двери в эструс, чтобы он, Джунмён, лез на стены, чувствуя его так близко.       — Генерал, ты должен будешь выбрать двоих стражников, которым доверяешь абсолютно, и всевозможно проверить их, подготовить, а потом предоставить мне, чтобы я одобрил или наоборот. А пока Императорское Высочество в ночное время будешь оберегать ты. Ясно? — зовёт Император.       — Приказ понят, мой Император. — Джонин привычно отдаёт честь коротким ударом правого кулака в своё левое плечо и поклоном.       — Свободен, — коротким жестом отпускает его Император после удовлетворённого кивка. Джунмён слушает, как отдаляются его шаги, и пропускает вдох, когда Император накрывает его плечи ладонями, слегка сжимая. — Ему можно доверять. Тебе не о чём волноваться, — выдыхает, пытаясь убедить.       — Я знаю, — шёпотом отзывается Джунмён, прикрывая глаза, выдыхая бессильно. Соблазн и так слишком велик, а понимание, что он через дверь, — сделает его дико голодным до любимых глаз, рук, поцелуев и прикосновений. А этот голод, эта жажда и её утоление, не контролируя себя, могут привести к беде. К беде, если, умирая от близости друг к другу, они позабудут о беспечности.

***

      — Мой господин, Император вызывал вас? — Бэкхён выглядит взволнованным.       — Да. — Джунмён кивает без особого энтузиазма, входя в спальню своих покоев и опускаясь в кресло.       — Чего он хотел? — осторожно интересуется лекарь.       — Он приказал Джонину охранять мои покои ночью, — омега вздыхает. — И в эструс тоже. Пока не будут найдены подходящие стражники.       — Опасно, — выдыхает Бэкхён, опускаясь в кресло напротив. — Вы пытались препятствовать?       — Пытался. — Джунмён подпирает щёку ладонью. — Но с Императором разве можно спорить в таких вопросах? — Джунмён фокусирует взгляд на Бэкхёне.       — В вопросах, касающихся вас и вашей безопасности, — нет, — соглашается Бэкхён, занимая такую же позу. — Что будете делать?       — Ничего, — отзывается Джунмён. — А что я могу сделать?       — Например, запереться на ночь и не позволить генералу и шагу сделать на ваш порог, — предлагает Бэкхён.       — Бэкки, — глядя с прищуром, обращается Джунмён, — неужели ты думаешь, я глуп настолько, чтобы звать его в мои покои, куда в любой момент может явиться Император?       — Я думаю, что ваш разум чист и ясен, — кивает Бэкхён. — Но ваше сердце не может решать верно. Оно отдано в руки генерала, и только богам известно, на что вы способны под воздействием этой простой истины. Джунмён выслушивает и стонет от бессилия, закрывая лицо ладонями.       — Мы просто будем осторожными. — Бэкхён сжимает его плечо ободряюще, и Джунмён поднимает голову, всё ещё закрывая ладонями губы.       — Пока Император говорил, я даже не подумал о том, как это здорово — что он рядом. Что он чувствует меня на расстоянии, что знает, когда мне нужна помощь, что как никто сможет уберечь в случае чего.       — Это две стороны одной монеты, — вздыхая, соглашается Бэкхён. — Ваша безопасность — рядом с ним, и ваше безумие из-за того же.

***

Первая ночь проходит спокойно: Бэкхён, оставляя своего господина на ночь одного, просит Джунмёна запереть спальню изнутри и уходит со спокойной душой к себе в медицинский блок дворца, сдержанно кивая генералу Кайусу, что молча сидит на лавке напротив чужих покоев. Уходя, Бэкхён несколько раз оборачивается, замечая, что альфа поднимается на ноги, замирая спиной к двери, да складывает ладонь на рукоять своего гладиуса. Вторая ночь проходит так же спокойно — они с Джунмёном допоздна сидят на веранде, кутаясь в меховые накидки у ночника — большого металлического вазона на подпорках, в котором разведён костёр и который служит источником тепла в этот позднеосенний вечер. Ещё спустя пару дней Бэкхён решает уйти спать домой, соскучившись по родителям, отпрашиваясь у своего господина и обещая явиться утром к его пробуждению. Он укладывает Джунмёна спать, кутая в меховые покрывала и пуховые одеяла, да желает доброй ночи, исчезая за дверью. Джунмён погружается в дрёму, следом в крепкий сон, который следом, отчего-то сменяется кошмаром. Джонин окидывает внимательным взглядом портик жилой части дворца, понимая, что всё спокойно, да прижимается лопатками к двери, у которой стоит. Из-за двери нежно и совсем ненавязчиво пахнет луговыми цветами, потому что за дверями покои Джунмёна. Бэкхён, уходя, смотрел недовольно, сдержанно кивал да исчезал, предварительно оборачиваясь несколько раз. А он, генерал, и не пробовал найти способ оказаться внутри. Но находит его в эту ночь и в этот раз, когда из-за двери слышится негромкий, но взволнованный вскрик. Джонин рвёт ручки первой двери на себя, спешно входя, следом так же в спальню, которая, кстати, так же отчего-то открыта. Джунмён схватывается на кровати, накрыв грудь ладонью, и дышит сбивчиво. Даже сквозь полупрозрачный балдахин видно, как в испуге распахнуты его глаза и губы. Джонин, понимая, в чём дело, молча наблюдает с порога, ожидая, пока омега отдышится, немного успокоится и, наконец, увидит его. Джунмён опускается обратно на подушки, устремляя на него взгляд.       — Боги, — Джонин, наконец, выдыхает с облегчением, привалившись к дверному косяку плечом. — Ну что? — зовёт совсем мягко, ласково, закрывая за собой дверь да шагая к чужому ложу, чтобы убрать балдахин и опуститься рядом, берясь пропускать шёлк каштановых прядей сквозь пальцы, чтобы успокоить окончательно. — Чего ты? — зовёт вновь, когда Джунмён растягивает губы в улыбке и прижимается к ласкающей ладони. — Что приснилось?       — Не знаю, — Джунмён отрицательно качает головой, как может, лёжа. — Но я испугался.       — Испугался. — Джонин склоняется к нему, прижимаясь губами к его лбу, следом целуя. — Не знает он, — совсем ласково, шёпотом выдыхает, целуя снова. Омега спешит задрать голову, чтобы столкнуться со своим генералом носом и трётся своим о его, глядя из-под ресниц.       — Не уходи, — шепчет Джунмён.       — Я не ухожу, — отзывается Джонин. — Тут сижу, под твоей дверью.       — Не уходи за дверь, — снова просит омега, прижимаясь теперь носом к чужой щеке.       — Ты что, пытаешься меня соблазнить? — генерал добродушно хмыкает.       — А тебя нужно ещё соблазнять? — с такой же улыбкой отзывается Джунмён, и Джонин смеётся негромко в его шею, снова встречаясь взглядом с любимыми карими глазами с расплавленным золотом на дне радужек.       — Любовь моя, — выдыхает Джонин в его губы прежде, чем накрыть белоснежную щеку ладонью и затянуть в поцелуй. Омега обнимает за шею, притягивая к себе, и с удовольствием отвечает на поцелуй. Джунмён окончательно выбирается из бесчисленных одеял и покрывал, комкая те ногами внизу, да приподнимает бёдра вверх, чувствуя горячие пальцы на своих коленках, поддаваясь и помогая сильным рукам буквально вытряхнуть его из ночной рубашки. Но с Джонином не всё так просто, на нём нагрудник.       — Проклятая шнуровка, — шипит тот в любимые губы, чувствуя, как Джунмён смеётся, пока его пальцы ловко ловят шнурки, без труда справляясь с ними и помогая следом снять нагрудник вовсе, за ним и тунику. В мгновенье, когда Джонин накрывает его тело своим, Джунмён приобнимает одной рукой за шею, а другой, наоборот, толкает в плечо, так, чтобы перевернуть Джонина на спину, и следом усаживается на его бёдра, упираясь ладонями в живот. Альфа улыбается снисходительно, мягко, устраивая ладони на белоснежных бёдрах, сбегая пальцами к коленям, чтобы погладить.       — Вот этот меня пугает, — замечает Джунмён, касаясь пальчиками толстого извилистого шва справа внизу на животе. — Он как змея. — Продолжая изучать шрам пальцами, омега находит его конец где-то на боку. — А этот нравится, — улыбается следом, касаясь тонкой, едва заметной полоски на плече, да наклоняется поближе, чтобы прижаться к ней губами.       — Шрамы украшают мужчину, — хмыкает с улыбкой Джонин, сжимая тонкую талию совсем сильно, так, что у Джунмёна спирает дыхание и он вместо того, чтобы захрипеть, вдруг негромко стонет. Сильные руки совсем не делают больно, они просто заявляют, что их обладатель — безумный собственник. Расслабляясь, омега позволяет перевернуть себя обратно на спину и поддаётся, когда, целуя его коленки, Джонин мягко разводит их, опускаясь на него сверху и припадая губами к его тонкой шее. Обнимая его за плечи обеими руками, так, чтобы в полной мере чувствовать кожей его кожу, Джунмён блаженно прикрывает глаза и мысленно благодарит богов за то, что может принадлежать этому человеку и что он может принадлежать ему.

***

      — Не крутись, иначе будет неровно. — Слыша довольный, бодрый голос своего господина, Бэкхён улыбается с порога первой комнаты покоев его Императорского Высочества да двигает в спальню, надеясь застать своего господина за чем угодно, кроме этого. — Будешь весь день ходить перекошенный. — Джунмён смеётся в то мгновенье, когда Бэкхён нажимает на ручки двери да входит и приветствует его коротким добродушным взглядом. Он на несколько долгих мгновений замирает на пороге, безмолвно наблюдая, как Джунмён, сидя на своём ложе в ночной рубашке, легко и умело шнурует плотные шнурки на кожаном нагруднике генерала Кайуса под левой и правой рукой. Шёлковые простыни смяты, Джунмён розовощёкий и лохматый, его глаза блестят да искрятся счастьем, ладонь генерала лежит на худой коленке, и, что немаловажно, едва входит, Бэкхён тут же чувствует под потолком ароматы луговых цветов и хлеба, а это может значить только одно.       — Генерал Кайус, мне казалось, вас поставили охранять покои, а не ложе и лоно, — замечает лекарь довольно строго.       — Бэкхён! — одёргивает Джунмён тут же совсем возмущённо. — Вон выйди! — приказывает он, указывая рукой в сторону веранды, и Бэкхён молча идёт туда, опускаясь на кушетку. Он трёт лицо ладонями, опуская голову, и прекращает дышать на пару мгновений, как отец учил, чтобы прислушаться к себе. Нет! Нет, его не так учили, не так воспитывали, его не так готовили, науськивали и снабжали знаниями. Он не ради этого ждал дня встречи со своим господином, недосыпал, учился, учился, учился. Не ради…       — Что это было? — зовёт с порога Джунмён, и Бэкхён устремляет на него взгляд, замечая, что тот уже в тяжёлом бархатном халате. — Что ты себе позволяешь? — Джунмён слегка взвинчен, не заметить это сложно. Он усаживается на кушетку напротив.       — А вы? — в ответ интересуется Бэкхён, следом тут же прикусывая язык, но продолжая. — Говорили мне, что не настолько глупы, чтобы звать генерала в свои покои, куда может в любой момент явиться Император, — лекарь фыркает. — Не так? — настаивает. — Вы не держались на ногах. — Бэкхён опускается на колени перед Джунмёном, накрывая его ладони своими. — Вам было так больно от мысли о том, что нужно идти к Императору, в то время как ваше сердце рвалось к генералу. И я помог вам. Я сделал так, как посчитал нужным в тот момент. Я позволил этому случиться, понимая, что больше такой возможности бы просто не было. Я помог вам, защитил. Я предал ради вас доверие Императора, потому что ценю ваше доверие. Поэтому и помог. Но я никогда не мог подумать, что это может повториться вновь. Что вы, будучи в здравом уме, посмели снова это сделать. — Жалость в глазах Бэкхёна сменяется на презрение. — Что с вами не так? Император дал вам всё, что имел, включая своё внимание и сердце. Он одарил и одаривал вас всю жизнь, он души в вас не чаял, влюбившись в вас как мальчишка. Да, я поступил неверно, отпустив вас впервые, я это вам уже говорил, но опять… Почему опять? — заглядывает он Джунмёну в глаза. — Зачем вы опять предали его? Зачем вы опять нарушили свою клятву? Зачем снова изменили ему? Джунмён выслушивает да вырывает свои ладони из чужих, поспешно вставая и замирая спиной к Бэкхёну у парапета балкона, глядя вниз, в малый сад, куда ведут кухни.       — Ты говорил, что будешь хранить все мои тайны… — выдыхает он негромко.       — Да! — Бэкхён вскакивает на ноги. — Да! — Подходит. — И это так, мой господин! Я готов был их хранить, выгораживать вас, лгать ради вас, но не предавать доверия Императора! — Бэкхён стремится сжать ладонь на чужом плече, но Джунмён не даёт, поворачиваясь к нему, и лекарь замечает, что глаза омеги напротив остекленели от слёз.        — Я поделился с тобой самым ценным, что у меня было, — вдруг всхлипывает он. — А ты так предал меня, — добавляет следом, и Бэкхён отступает на шаг, глядя на своего господина растерянно. — Ты говорил, тебя учили, готовили служить мне. Говорил, что будешь на моей стороне, а ты так предал меня. — Омега утирает нос рукой. — Ты когда-нибудь жил в клетке? — интересуется. — В клетке обещаний, которых даже не давал. Тебе запрещали дружить, ходить на праздники, принимать чужие комплименты, открывать тело даже минимально в самый жаркий день, потому что это тело, — Джунмён стучит кулачком в свою грудь несколько раз, — должен лицезреть только Император, потому что оно только Императору принадлежать может. Омега отворачивается назад, устремляя глаза во двор.       — Мне жаль, — Бэкхён вздыхает, в его голосе слышно сожаление. — Мне правда жаль, — повторяет. — Но я не могу…       — Уходи… — шёпотом. Бэкхён исчезает бесшумно, а Джунмён так и остаётся стоять на балконе, опираясь локтями о парапет и склоняя голову на руки, бездумно глядя куда-то вниз. Юлий предлагает позавтракать, отдохнуть, прогуляться в саду или растопить ему термы, но Джунмён продолжает молча стоять на веранде. До тех пор, пока в силу поздней осени внизу не зажигаются огни в факелах и Джунмён не понимает, что продрог до костей. Он возвращается в свою спальню, просит сменить простыни и нагреть ему термы да, переодевшись, спускается через веранду, кухни, обходя сад, в казармы. Не стучась, он легко толкает знакомые двери, входя, да замечает Джонина за рабочим столом. Генерал так сосредоточен и серьёзен, склонившись при свете свеч над какими-то бумагами, что сразу даже не замечает его прихода. Омега наблюдает с порога несколько мгновений прежде, чем альфа поднимает на него глаза.       — Мой господин, — улыбается он оттуда.       — Всё-таки здорово, что у тебя есть камин, — замечает Джунмён, шагая навстречу, чтобы позволить обнять себя и сомкнуть ладони по средине широкой спины. — Я ненадолго, — выдыхает он, когда отстраняется. — Джонин, нам нельзя пока видеться, так рисковать, — выдыхает он, но смотрит так растерянно и опечаленно, что Джонин снова сгребает в охапку, прижимая к себе, следом целует в лоб.       — Что случилось? — интересуется. — Глаза выдают тебя, — объясняет он свой вопрос. — Кто так опечалил тебя?       — Бэкхён ушёл, — отзывается Джунмён в чужую шею. — Он… больше не хочет служить мне, быть рядом…       — Это из-за того, что было утром? — Джонин вздыхает, получая в ответ кивок. — Я должен был уйти до утреннего построения. — В голосе альфы слышно сожаление.       — Разве это что-то бы поменяло? — Джунмён вскидывает взгляд, чтобы встретиться с чужим, но всё ещё прижимается щекой к его груди. — Думаешь, рано или поздно я бы не истосковался по тебе? — омега смеётся негромко. — К тому же, я не мог отпустить тебя так рано, не проснувшись с тобой рядом. Джонин хмыкает, прижимаясь к его лбу губами, да берётся качать в своих руках, обнимая совсем ласково.       — Не страшно, — успокаивает. — Переждём. Всё образуется.       — Ты будешь писать мне письма? — Джунмён наконец отстраняется, чтобы взглянуть в любимые тёмные глаза полноценно.       — Из казарм? — смеётся альфа, получая кивок. — Буду, — соглашается в итоге. — Записки.       — Договорились. — Джунмён смотрит сквозь ресницы, когда горячие пальцы осторожно ловят за подбородок. — Только не пропадай.       — Ты же знаешь, что не стану, — обещает Джонин, мягко прихватывая его нижнюю губу своими, чтобы затянуть в ласковый поцелуй.

***

      — Что произошло у вас с Бэкхёном? — Первое, о чём интересуется Император, когда Джунмён является на завтрак с ним в крытый павильон — погода с каждым днём всё холоднее и хуже. Где же обещанное вечное лето?       — А у нас что-то произошло? — вопросом на вопрос отвечает Джунмён, хотя и знает, что это невежливо. Вот уже неделю он не видел Джонина, ему в принципе не с кем поговорить, а ещё он постоянно мёрзнет и отчего-то видит кошмары, едва засыпает с мыслью о том, что скучает по любимым глазам. Кошмары, в которых Джонин роняет его на перины ложа, целуя в губы, когда на пороге вырастает Император. Омега вздрагивает, кутаясь в меховой воротник, следом пытается согреть в мягких складках тонкие пальцы.       — Ты околел, — Император вздыхает, поднимаясь навстречу и заключая его ладони в свои, следом поднося к губам, чтобы согреть дыханием. — Когда зима в полной мере займёт своё место, эта зябкость пройдёт, станет лучше, — обещает он. — Мне казалось, ты привык к холоду, на севере-то, — следует добрая улыбка.       — На севере колючий холод, от него можно скрыться дома и в мехах одежды, а здешний холод — влажный, любой незначительный ветерок пробирает до костей. — Омега снова вздрагивает.       — Это потому, что в осень ветер начинает дуть с моря, — Император кивает, пряча тонкие пальцы в своих. — Что всё-таки стряслось с Бэкхёном? — мягко напоминает он интересующий его вопрос.       — Мы не сошлись во мнениях, — отзывается Джунмён. — И решили на эту тем больше не говорить, — добавляет. — Не разговаривать больше вовсе, — уточняет, пожимая плечами, следом пряча взгляд.       — Найти тебе другого личного лекаря? — предлагает император.       — Зачем мне в целом личный лекарь? — переспрашивает омега. — Это необходимо?       — Необходимо. — Кивок. — Во-первых, ты омега, во-вторых, Императорское Высочество, а потому должен быть здоров по причинам, которые ты и сам понимаешь. — Император многозначительно вскидывает брови. — И потому, что я хочу видеть тебя здоровым и счастливым. О большем не прошу. — Альфа целует тонкие запястья с сеточками вен. — К тому же мне показалось, что ты доверял Бэкхёну, он выполнял многие твои поручения, был ближе всех.       — Был, — невпопад кивает Джунмён, неопределённо дёргая плечом. — Пожалуйста, давай больше не будем о нём говорить? — устремляет он взгляд на альфу, глядя почти умоляющие.       — Не будем, если ты не хочешь, — соглашается Император, разгибаясь, да целует в щёку, возвращаясь в своё кресло. — Тогда, может, прогуляемся сегодня вечером по городу?       — Прогуляемся, — кивает Джунмён, вдруг неожиданно сам для себя улыбаясь, ибо эта идея — покинуть стены дворца — неожиданно кажется ему привлекательной. И у ворот, у ворот совершенно случайно может оказаться тот, кто так ему нужен. Уже у себя в покоях после завтрака Джунмён поспешно пишет короткую записку и просит Юлия отнести генералу Кайусу. Он схватывается на ноги после стука, надеясь, что вернулся Юлий, но на пороге оказывается Император. Говорит, что его ждёт сегодня вечернее заседание Сената, а потому предлагает прогуляться сейчас, днём. Омеге ничего не остаётся, кроме как согласиться. Сменяя шёлковую тунику на льняную с рукавами слегка за локоть, Джунмён прячет запястья и пальцы в мягких мохеровых высоких перчатках да кутает плечи в тогу до правого бедра, следом в плотный меховой плащ с капюшоном, в котором прячется. Император ждёт у ворот, беседуя с кем-то, и, когда замечает — с кем, Джунмён ускоряется, сбегая по ступенькам совсем спешно. Он поравнивается, замирая между альфами, глядя на каждого по очереди.       — Мой господин. — Джонин глубоко кланяется, не скрывая искренней улыбки. — Меха вам к лицу, — замечает он следом.       — Благодарю, генерал, — отвечает Джунмён такой же улыбкой, слегка касаясь чужого плеча и позволяя подняться из поклона, на деле ища лишний повод прикоснуться. Преторианцы распахивают ворота, отдавая честь, и закрывают следом. Джунмён тут же прячет ладонь в чужой, чтобы согреться, и несколько мгновений прочь от дворца идёт рядом молча. Город тоже утепляется: босоногие мальчишки больше не бегают в лёгких туниках улицами, а кутаются в тоги, а матроны кутают обнажённые плечи в меха; но, слава богам, пока они идут по городу, никто их не видит или только делает вид. Не кланяется в пол, не склоняется в почестях, не обращается, от этого вполне спокойно.       — Кажется, скоро быть снегу, — выдыхает Император, вскидывая взгляд к небесам, пока они двигают мимо храма Юноны. Джунмён делает так же, вглядываясь в серое покрывало неба. — В последний раз я видел его лет в шесть, — рассказывает альфа, слегка улыбаясь, и Джунмён устремляет на него заинтересованный взгляд. — Он здесь у нас на юге — гость редкий. Мы с отцом тогда тоже гуляли по городу, когда с неба начали валить первые хлопья, да причём такие крупные. Я видел снег впервые в жизни, ловил снежинки ртом. — Император смеётся, омега поддерживает его смех. — Отец даже разрешил мне свалить его с ног у ворот дворца — за время, пока мы гуляли, снегопад навалил уже целый небольшой сугроб, и мы с отцом рухнули туда в обнимку. Преторианцы, что охраняли ворота и видели нас, не произнесли ни слова, только улыбались, когда отец, входя, предупредил их, что они ничего не видели. — Снова звучит обоюдный добродушный смех. — Я был тогда самым счастливым ребёнком на свете, три дня рассказывал всем во дворце о нашей проделке, а отец, наоборот, отказывался, шутя, отмахивался.       — Это счастливые воспоминания, — кивает Джунмён, когда рассказ заканчивается. — У меня со снегом тоже связаны приятные, — выдыхает следом, и теперь альфа устремляет на него взгляд, пока они неспешно бродят по улицам. — У нас, в Аквилее, снег бывал каждый год, ещё и по несколько раз за зиму. И лежал долго-долго. Так, порою, долго, что помню, как папа выкапывал свои нарциссы из-под снега. Он выращивал их лично во внутреннем дворе у окон их с отцом комнаты. А брат катал меня по двору в огромной корзине, как в повозке, — Джунмён печально вздыхает. — Что будет, если у нас вдруг родится омежка? — вдруг задаёт он вслух вопрос, который появился в его голове, едва он услышал рассказ Императора. — Что тогда будет?       — Ничего. — Император просто качает головой. — Ничего необычного или непривычного, — отзывается. — Мы найдём ему достойного жениха и заключим его помолвку, так…       -…как были помолвлены мы, — понимает омега, договаривая.       — Да, — альфа кивает. — А когда придёт время, он выйдет замуж, а его супруг станет Императором, но только формально. Официально он будет Императорским Высочеством, ибо Империя передаётся в руки альфы. Но, поскольку омеги не могут присутствовать на заседании Сената и вести государственные дела непосредственно, скажем так, его супруг будет формальным регентом, а править будет наш сын, пусть и чужими руками.       — И ты будешь воспитывать его как альфу? — Джунмён прикусывает губу на мгновенье, интересуясь следом.       — Буду. — Император уверенно кивает. — Но только потому, что это необходимо для блага этой великой Империи. У него должен быть сильный характер, — заверяет Император. — Но он, уверен, будет у него и так, учитывая, кто его родители. — Омега следит глазами, как альфа целует его ладонь. — Пойдём к Харону? — предлагает он следом, получая согласный кивок в ответ. Сворачивая к храму Венеры, чтобы двинуть другой дорогой, альфа и омега проходят мимо да выходят к перекрёстку с другой стороны, когда впереди совсем близко напротив маячит знакомая фигурка и лицо.       — Мой Император. — Бэкхён, а это оказывается именно он, склоняется в поклоне. — Господин, — добавляет следом, не поднимая взгляда на Джунмёна.       — Здравствуй, Бэкхён, — отзывается альфа. — Не ожидали тебя здесь встретить.       — Я был на углу у старого ведуна, которого почитал ваш отец, — поясняет Бэкхён.       — Мы тоже к нему идём. — Император слегка улыбается. — Как отец, как дядя? Я надеюсь, он, конечно, составит мне компанию на вечернем заседании Сената?       — Конечно, мой Император, — Бэкхён улыбается в ответ. — Как же он посмеет бросить вас среди этих шакалов? — Бэкхён осторожно пожимает плечами и выдыхает с облегчением, когда Император смеётся. Джунмён стоит молча, сжимая чужую ладонь в ответ, и вдруг ловит себя на мысли, что в это самое мгновенье видит, почему Бэкхён ушёл, почему отказался принимать эту его измену, предательство по отношению к Императору — в его взгляде безмерное уважение, верность и, что немаловажно, благодарность. За доброту к нему и его семье, за склонность, за взаимоуважение. Омега вздыхает, рассматривая уличные камни под своими ногами и поддаётся, когда его мягко тянут за руку, уводя прочь. Он оборачивается всего на мгновенье, чтобы взглянуть Бэкхёну в спину, но и тот делает это же, а оттого омеги встречаются взглядами, тут же отводя их.       — Какая честь. — Старый ведун улыбается, разводя руками, после как открывает дверь, да отступает в сторону, пропуская внутрь. — Императорская семья осчастливила меня своим визитом.       — Харон, будет тебе, — улыбается Император. — Лучше расскажи, добыл книги, о которых я просил в прошлый раз?       — Ну конечно, Императорское Величество. — Пожилой омега кланяется, указывая рукой в соседнюю комнату, дверь в которую открыта, и Джунмён видит множество книжных полок до самого потолка. — Ждут вас на столе, мой Император. Но я вас попрошу с книгами слегка задержаться, а омеги найдут, о чём потолковать, — ведун просит совсем добродушно, получая такую же улыбку и кивок.       — Император заказывает у вас книги? — удивляется Джунмён, провожая супруга взглядом. — Почему?       — У меня остались некоторые ценные работы из библиотеки его отца, которые уцелели благодаря тому, что были у меня, пока старый дворец горел, — отзывается ведун, приглашая Джунмёна опуститься на кушетку, и садится рядом.       — Во дворце был пожар? — снова удивляется Джунмён, тут же пугается. Он не боится огня, но с ним самые плохие воспоминания в его жизни.       — Пылала библиотека, — ведун кивает. — Знаю, дитя, огонь забрал твою семью.       — Так и есть, — соглашается Джунмён. — А почему Император не заберёт книги, принадлежащие его отцу, во дворец?       — Потому что эти книги — моё наследие от старого Императора. — Ведун слегка хлопает Джунмёна по плечу. — Но я вовсе не этих вопросов от тебя ждал и не об этом хотел говорить с тобой, дитя.       — О чём же? — Джунмён слегка напрягается, забегав глазами по комнате.       — Твоё лоно скоро понесёт, — накрывая его живот сквозь ткани одежды, выдыхает ведун.       — Не скоро, — Джунмён отрицательно качает головой. — Десять месяцев, так жрец сказал. Не раньше.       — Не раньше, — ведун не спорит, наоборот — соглашается. — Только не рад ты этому вовсе.       — Кто вам это сказал? — Джунмён фыркает и спешит отвернуться.       — Не рад, — тянет ведун, поймав за подбородок и поворачивая его лицо обратно к себе, подаваясь поближе, так, чтобы услышал только Джунмён то, что предназначается только для его ушей. — Не рад, ибо сердце твоё не в тех руках, что листают сейчас книги старого Императора в соседней комнате. Джунмён дёргается, тут же оборачиваясь через плечо, чтобы проверить, не слышал ли супруг, чем сразу выдаёт себя. Омега вздыхает и опускает взгляд.       — Предначертанный оставил на тебе свой запах — запах урожая, запах хлеба. Никто не чует его, он под твоей кожей, зашит в узоры твоего сердца. Великая богиня Веста говорит чтить супруга и хранить ему верность, беречь домашний очаг, — настаивает ведун, и Джунмён чувствует, как ему хочется провалиться вниз к самому Плутону от этих слов, но ведун продолжает. — Великая богиня Веста говорит, что спорить с богами глупо и бессмысленно, а не быть с тем, кто богами тебе предначертан, — и есть этот самый спор, о котором речь. Джунмён неуверенно поднимает глаза, чувствуя, как копятся в уголочках глаз слёзы.       — Я…       — Истосковался, дитя, я вижу, — ведун кивает, всё прекрасно понимая. — Любая разлука после близости чувствуется расстоянием между смертными и богами. — Ведун гладит по щеке совсем по-отцовски. — Но есть долг, — напоминает он. — И долг порою сильнее всего на свете: верности, храбрости, смерти и даже любви.       — А как же спор с богами? — шепчет Джунмён, следом всё-таки негромко всхлипывая, чувствуя эту потребность хотя бы с кем-то поговорить об этом. — А если долг возложен силой?       — Долг — это призвание души, — отрицательно качает головой ведун. — Душа выбирает его самостоятельно. Ты думаешь не о том долге, что возложен на тебя. Твоя помолвка — это не долг, это непреложный обет, договор. А вот твой предначертанный имеет настоящий долг, тот, что выбрала его душа. А оттого подумай, через что переступает он, изменяя ему. Джунмён сглатывает, снова опуская глаза, чтобы вытереть их пальцами.       — Значит, я должен отпустить его исполнять свой долг? — делая вывод после минуты молчания, Джунмён снова устремляет взгляд на старого омегу.       — Дитя. — Ведун тянет его за плечи к себе, чтобы прижать к груди и обнять за плечи. — Разлука погубит тебя, разве нет? — заглядывает он в чужое лицо, следом вручая Джунмёну шёлковый платок.       — А его? — интересуется. — А его тогда что погубит? Предательство своего долга? — очередной всхлип. — Я делаю ему больно этим, да?       — Вы оба делаете больно вам самим, — ведун вздыхает. — Потому что наступать на свой долг вам тяжело, но и друг без друга вы не можете.       — Что же делать? — Джунмён в очередной раз вытирает глаза.       — Ступать по тонкому льду очень осторожно. — Ведун ласково, едва ощутимо стучит указательным пальцем по кончику чужого носа. — И молить богов, чтобы уберегли от беды.       — Боюсь, я больше не могу рассчитывать на благосклонность богов. — Джунмён снова трёт глаза. -Я нарушил все клятвы, что давал перед их лицом.       — Ты дал другую клятву задолго до этого, — напоминает ведун, вскидывая брови, и Джунмён устремляет на него удивлённый взгляд. — Клятву, говорящую о том, что твоё сердце принадлежит только одним рукам, тем, что боги для тебя приготовили. — Ведун улыбается. — Тем, с которых ты однажды снял цепи, — улыбается он шире, видя, как Джунмён охает. — Больше не плачь, дитя, — вытирает старый омега чужие щёки шёлковым платком. — Богам виднее. Доверься им. И будь что будет.