Гладиатор

Руки заходятся мелкой дрожью, когда Император невзначай роняет слова о том, чем занят в своём кабинете вечерами. Джунмён почти не слушает, пока не улавливает любимого имени в его речи, следом тут же напрягаясь. Император рассказывает воодушевлённо, делясь своими планами, своими надеждами и Джунмёну стоило бы чувствовать себя паршиво от того, что он так игнорирует чужую речь, но его руки дрожат от того, что из слов Императора он понимает несколько простых вещей: Джонина забирают у него. Снова. Далеко. Надолго.       - Боги, - выдыхая шёпотом, омега отворачивается, понимая, что дрожи так просто не скрыть.       - Джунмён? – Император поднимается из-за стола за ним следом, сжимая ладони на его плечах.       - Что? – бросает омега, следом понимая, что слишком грубо, и несколько мгновений молчит, пытаясь совладать с собой. – Что, мой Император? – повторяет, поворачиваясь к альфе лицом. – Я в порядке, - находится тут же. – Просто устал.       - Иди к себе, - альфа снисходительно и нежно улыбается, следом целуя в лоб и в уголочек губ, да отпускает. Джунмён почтенно кланяется и спешит за дверь, прикладывая руки к груди, сквозь клетку рёбер которой ощутимо грохочет сердце. Опять, проклятье, опять! Чувство беспокойства никак не проходит. Чувство, словно Джонина отсылают нарочно, душит в тисках и пальцы снова заходятся дрожью. Джунмён входит в спальню своих покоев, чтобы найти плащ и, кутаясь в него, спускается вниз, в казармы.       - Джонин, - Джунмён толкает двери необходимых покоев, оказываясь внутри, и тут же закрывает за собой дверь. Генерал вскидывает на него вопросительный взгляд, сидя за своим столом, следом поднимается навстречу – омега выглядит взволнованным. – Я был у Императора. Он отправляет тебя к юго-западным провинциям. Так далеко. Опять. От меня. Генерал ничего не говорит, только вздыхает, обнимая за плечи да прижимая поближе к себе, пряча нос в каштановой макушке, целуя ту. Джунмён прижимается так близко, насколько только может, обхватив поперёк спины, и прикрывает глаза, с каждым новым вдохом наполняя лёгкие любимым ароматом.       - Любовь моя, - зовёт Джонин негромко в его волосы мгновенье спустя, но отстраняться не спешит. – Это моя работа, моя служба. Под моим командованием не только преторианские легионы. Они тут могут справиться и без меня. А южные легионы одни не пойдут, понимаешь? - он вздыхает. – Империя огромна, со всех сторон обступили враги, пытающиеся отнять территорию, законно принадлежащую Императору, и…       - Ты знал? – Джунмён отстраняется сам. – Знал, да? Император уже сообщил тебе о задании?       - Сообщил, - Джонин кивает.       - А почему ты не сказал мне? – омега глядит обижено, генерал накрывает его щёку ладонью, мягко погладив.       - Не знал – как, - признаётся альфа. – Четыре месяца – это не три недели.       - Это так долго, - Джунмён вздыхает, шагая снова совсем близко и прижимаясь к крепкой груди. – Это очень долго, Джонин. Это четыре эструса и, как минимум, столько же визитов к Императору. Это 120 дней.       - Минимум, - генерал снова вздыхает.       - Минимум? – Джунмён вскидывает на него взгляд. – Может быть и больше? – теряется он, видя, как Джонин отводит взгляд. – Боги… - Джунмён прячет нос в смуглой шее, вновь вздыхая. – За это время можно тронуться рассудком. Это так много…       - Это не много, любовь моя, - исправляет Джонин. – Много – это три года, но смотря с чем сравнивать. Джунмён выслушивает и болезненно стонет, зажмуриваясь, обнимая крепче.       - Я тебя не отпущу, - шёпотом, сжимая в кулачках ткань чужой туники на спине.       - Тебе придётся, - зовёт Джонин, прижимаясь губами к его виску, следом целуя.

***

Дни до отъезда Джонина сбегают водами Тибра так, словно их кто-то крадёт. Джунмён, после ужина уверенно поднимается с кресла, оглядывая спальню своих покоев в поисках плаща, но прежде, чем он успевает найти тот и надеть на плечи, служки приносят весть о том, что его ждут в Императорских покоях. Бэкхён пожимает плечами и глядит сочувствующе, когда вместо плаща помогает переодеться в ночную рубашку и спрятать обнажённые плечи под халатом. Варить спасительный отвар уже просто некогда и Джунмён заменяет тот вином, присаживаясь на несколько мгновений на край своего ложа и принимая из рук Юлия чашу, которую тот три раза подряд наполняет вином и Джунмён поспешно пьёт залпом.       - А что, если я забудусь? – интересуется Джунмён неожиданно уже почти у покоев Императора, останавливаясь и Бэкхён тоже замирает, взволнованно глядя на него. – Что, если я забудусь, Бэкки? – тонкие белоснежные пальцы заходятся видимой дрожью и Бэкхён сжимает их в своих. – Что, если… я позову его не тем именем?       - Но вы не зовёте Императора по имени, - напоминает Бэкхён. – Вино действует не так, как отвар, что я давал вам в прошлый раз. Не позволяйте себе терять бдительность.       - А иначе я умру, если не абстрагируюсь, - Джунмён хмурится.       - Тогда представляйте…       - Я поэтому и могу забыться, - перебивает Джунмён, потерев свободной рукой переносицу.       - Венера убережёт вас, - Бэкхён обнимает за плечи, слегка подталкивая к нужной двери и уже на пороге ласково целует в лоб, провожая Джунмёна взглядом, пока тот не скрывается в покоях Императора. Радуясь наличию мраморной лавки напротив покоев Императора, Бэкхён на всякий случай усаживается туда, чтобы немного подождать, ибо только богам известно, что там за дверью происходит. Когда час спустя Джунмён всё ещё остаётся внутри, Бэкхён шёпотом ещё раз просит у Венеры защиты да возвращается в покои человека, которому служит. Он сворачивает с портика направо и замирает, едва не сталкиваясь с Джонином.       - Генерал, - кивая с уважением, и альфа окидывает его оценивающим взглядом.       - У Императора? – задаёт он единственный вопрос и Бэкхён неохотно кивает, потупив взгляд, следом снизывая плечами, когда рискует поднять взгляд на Джонина. – Завтра утром перед тем, как выступлю, я пришлю человека, который станет стражником у его покоев, - рассказывает генерал. – Ему можно доверять, он будет хранить все тайны и выполнять поручения.       - Он – бета? – уточняет Бэкхён осторожно.       - Вот это самое главное, - Джонин кивает. – Омега, - уточняет. – Но никто кроме меня и вас с Мёном об этом не знает и знать не будет.       - Он скрывается? – удивляется Бэкхён, прикрывая губы ладонями.       - Боги одарили его сильным телом альфы, но сущностью омеги, - Джонин вновь кивает. – Я доверяю ему. Он будет приносить письма от меня и отправлять письма Джунмёна.       - Как я его узнаю? – интересуется Бэкхён, следом вновь тупит взгляд. – Не думаю, что господин вернётся к этому времени… из Императорских покоев.       - Его имя – Джонхён. Он представится и скажет, что от меня, - объясняет Джонин. – Доброй ночи, - добавляет следом и двигает прочь, но Бэкхён окликает:       - Генерал… - зовёт, и Джонин оборачивается. – Пожалуйста, возвращайтесь целым и невредимым, ибо он не переживёт вашей гибели.       - На всё воля богов. Голова гудит, Джунмён чувствует это сквозь сон, а потому не спешит распахивать глаза, и так прекрасно зная, где он и что здесь делал. Осторожно переворачиваясь на другой бок, омега рискует распахнуть глаза, выдыхая с облегчением, когда понимает, что альфа напротив спит, а в спальне серо, довольно серо для этого раннего утра. Осторожно поднимаясь с подушки и выбираясь из-под чужой руки, Джунмён подбирает с пола свой халат, надевая его, да выходит на веранду, кутаясь в тонкий шёлк. Императорские покои закрыты снаружи, никто не выпустит его прочь в такое время. Опираясь локтями на парапет террасы, омега заглядывает вниз и вправо, замечая, как стражники открывают ворота и выпускают в сторону Марсового поля всадника и узнавая его, Джунмён укладывается на парапет животом, следом накрывая губы ладонью, чтобы не позвать вслух по имени. Стражники отдают честь и Джонин делает так же в ответ, бросая короткий взгляд на ворота и вдруг вскидывает голову, замечая его. Джунмён смотрит в ответ несколько мгновений совсем отчаянно, получая в ответ короткий сдержанный кивок, потому что солдаты тоже видят его. Ворота закрывают, Цезарь уносит его вновь прочь, Джунмён опускает голову на руки, накрывая ту ими, и вздыхает, сосредотачиваясь. Сосредотачиваясь, чтобы мысленно позвать свою покровительницу – Венеру, бога войны Марса и великого Юпитера, моля уберечь от вражеского меча и стрелы, и вернуть его целым и невредимым как можно скорее в любящие объятия.       - Мён? – зовёт по имени из-за спины знакомый голос и на плечи вдруг опускается меховой воротник, чтобы согреть их, совсем продрогшие. Джунмён поднимает голову, чтобы взглянуть на Императора, но тот вдруг от чего-то глядит на него совсем удивлённо и тянется к его лицу, чтобы снять с белоснежных щёк… слёзы? Удивляясь не меньше, Джунмён спешит вытереть глаза, совсем неловко улыбнуться.       - Ветер, - пытается оправдаться следом, улыбаясь уже более искренне.       - Что тебе снилось? – интересуется следом Император и в его глазах селится заметная тревога, Джунмён тут же напрягается.       - Мне? – уточняет, хотя вопрос услышал хорошо. – А что?! Почему ты спрашиваешь?! – пытается опередить он события.       - Ты звал во сне генерала Кайуса по имени. Джунмён прикусывает язык тут же, следом щёки изнутри – проклятье! Как чувствовал, словно так и будет. Знал, потому что эту ночь должен был провести в любимых руках, а не в…       - Мне снилось, что вы были в походе, - находится он, поднимая взгляд на Императора. – Вместе, - уточняет. – Но он вернулся без тебя, и я… - омега запинается, чувствуя, как задрожал голос. – И я требовал отчёта, - договаривает. Император выслушивает и тут же смягчается, ласково улыбаясь, обнимая его за плечи и притягивая к себе, чтобы прижать к груди.       - Даже моих генералов ты умудряешься ставить на место, - выдыхает он мягко с улыбкой. – Пускай и в царстве Сомна.       - Видимо только там и получается, - пытается тоже пошутить Джунмён, пряча лицо, чтобы альфа не заметил волнения в его глазах.       - Чего так рано встал? – следует новый вопрос и омега прячет облегчённый выдох, радуясь смене темы.       - Выспался, - отзывается. – Ты же знаешь, я… - запинается, чтобы подобрать правильно слова. – Не люблю, когда у меня отбирают пространство.       - Знаю, - Император снисходительно кивает. – Минсок рассказывал, что в грозу, когда вы были детьми, он прибегал спать к родителям, и они пытались забрать тебя тоже. Но ты предпочитал оставаться в своей постели и дрожать от страха, чем спать в безопасности, но в тесноте, хотя это и твоя семья. Джунмён смеётся негромко, следом кивая.       - Так и было, - соглашается. – Поэтому по утрам я спешу сбежать к себе пораньше, - улыбается он, пытаясь скрыть за этой улыбкой не только правду о том, что не любит делить с кем-то постели, а не любит этого делать так же конкретно с Императором, в то время как в тисках Джонина засыпает в секунду.

***

      - Доброго утра, Ваше Императорское Высочество, - Джунмён удивлённо вскидывает брови, находя в спальне своих покоев постороннего человека, что сидит возле Бэкхёна на тахте.       - Мой господин, - тут же вскакивает на ноги лекарь, узнавая его на пороге. – Юлий, термы и завтрак, - тут же приказывает, получая смиренный кивок в ответ. – Позвольте мне представить, - указывает он рукою на человека, и Джунмён осторожно кивает в ответ, опускаясь в своё любимое большое кресло напротив тахты. – Это Джонхён, - начинает Бэкхён с улыбкой. – Генерал Кайус прислал его, - продолжает рассказывать и Джунмён удивляется ещё больше. – Он служит под командованием генерала преторианцем во дворце и будет оберегать вас, - кивает Бэкхён. – Генерал сказал, что вы можете абсолютно доверять ему все ваши тайны.       - Доверять все тайны? – уточняет Джунмён, вновь заламывая бровь, бросая короткий взгляд на Бэкхёна.       - Да, мой господин, - преторианец кивает. – Я буду беречь все ваши тайны так, как генерал бережёт мою, - отзывается он, следом мягко улыбается. - Я – омега.       - Быть того не может! – вслух тут же охает Джунмён, чем вызывает добродушный смех Бэкхёна.       - Таким меня создали боги, - омега разводит руками. – Сильным и слабым одновременно.       - И ты осведомлён, что мы с генералом… - Джунмён, желая задать интересующий его вопрос, запинается, подбирая слова.       - Предначертаны друг другу богами, - омега кивает. – Это я всегда будил генерала, когда вы были вместе, чтобы вовремя отправить вас из казарм. Джунмён хлопает ресницами, даже не задумываясь до этого, как ему и правда всегда удавалось ускользать из казарм в такое необходимое время, чтобы никто его не видел.       - Но как ты… - снова в вопросе запинается Джунмён, но продолжает. – Как ты скрываешь свою истинную сущность? Как скрываешь эструс?       - Меня никогда нет в это время в казармах, - омега улыбается. – Генерал отсылает меня: то по поручению, то на задание, то в отпуск.       - Вот так да, - тянет Джунмён, подпирая щёку ладонью, упираясь локотком в свою коленку, следом улыбается: - Как у него только воображения хватает придумывать каждый раз новую отмазку, - хмыкает добродушно. – Кстати, про воображение, - Джунмён устремляет взгляд на своего лекаря. – Бэкки, я таки забылся.       - Что?! – охает в ужасе Бэкхён, закрывая губы ладонями, чтобы не вскрикнуть. – Что сделали?!       - Позвал Джонина по имени во сне, - Джунмён пожимает плечами. – Император спросил, что мне снилось, он слышал. Я сказал, что мне снился их общий поход, из которого он не вернулся, и я поэтому требовал у генерала отчёта. Бэкхён, выслушав, выдыхает с облегчением, закрывая ладонями теперь всё лицо, опуская голову.       - Слава Венере, - шепчет, не поднимая взгляда.       - Мой господин, я буду получать для вас письма от генерала и отправлять ваши, а сейчас, - омега поднимается на ноги, чтобы поклониться. – Позвольте идти.       - Спасибо, - кивает в ответ Джунмён, позволяя, и провожает взглядом до двери. – Когда ты видел его? – спрашивает, когда они остаются в спальне одни.       - Я встретил его вчера вечером после, как отвёл вас, на пороге.       - Он спрашивал, где я? – Джунмён слегка напрягается.       - Только уточнил, сам понял, - соглашается лекарь.       - Я видел его утром с террасы, - Джунмён кивает Бэкхёну и трёт переносицу следом.       - Во сколько же вы проснулись? – вздыхает Бэкхён.       - Не знаю, - Джунмён снизывает плечами. – Рано.       - А генерал? Видел вас? – уточняет лекарь.       - Да, - соглашается Джунмён. – Видел. Но были стражники у ворот, поэтому он даже не улыбнулся мне, - теперь вздыхает Джунмён, поднимаясь на ноги. – Проклятые четыре месяца, - выдыхает, распахивая двери на веранду, чтобы выйти наружу.       - Беспокоит головная боль? – Бэкхён мгновенье спустя выходит следом, кутая его плечи в тогу и замечая, как Джунмён трёт виски, кивая. Лекарь обнимает за плечи и ведёт обратно в спальню, чтобы усадить в кресло и развести в чаше с водой какой-то отвар, вручая ту Джунмёну. И пока Джунмён берётся завтракать, Бэкхён готовит несколько пузырьков отвара от головной боли так, чтобы легко их найти, уставляя ими первый ряд своей шкатулки со снадобьями, что держит в покоях Джунмёна. Что-то подсказывает ему, что этот отвар будет на руку довольно часто.

***

      - Мой господин, - Джунмён лениво распахивает глаза, завёрнутый в халат по самый нос. Бёдра сводит от судороги и жутко мёрзнут стопы. Укутанный в меховое покрывало по самый подбородок, Джунмён чувствует себя уставшим, разбитым да изнемогающим. – Вам письмо из лагеря, - улыбается Джонхён, когда получает разрешение войти. Омега тут же оживает, выбираясь из покрывала и протягивая за ним руку, чтобы спешно углубиться в чтение. «Любовь моя, здравствуй! Если бы Вергилию, который так близок твоему сердце, хватило слов, чтобы описать то, как я соскучился по тебе – это был бы труд всей его жизни. Военные лагеря, в основном, сумбурны, но я люблю время, когда солдаты по вечерам после ужина собираются у костра, чтобы выпить вина и обменяться новостями. В такие моменты я чувствую себя одним из них - и это нравится мне. Они смеются, пытаются шутливо задеть друг друга, говорят о том, что любят, и кого любят. И тут я задумываюсь о тебе совсем крепко, несмотря на всё то время, что провожу в мыслях о тебе, когда должен выходить на построение, проверять лагерь или раздавать указания центурионам. Солдаты обычно галдят, пытаются перехвастать друг друга, а я боюсь и жду одновременно, когда же очередь отвечать дойдёт и до меня. Боюсь, ты и сам знаешь – почему. А жду не только для того, чтобы стать к ним ближе, расположить к себе или показаться таким же, как они, мне этого не нужно, всё это и так у меня есть. Я жду потому, что хочу рассказать им о тебе. О том, что, как у них есть те, кто держит их в этом мире, ради кого они делают вдохи, борются, поднимаются после падения и выживают после ран. Так есть такой смысл и у меня – и это, знаешь сам, ты! Засыпая в холодной постели походного шатра в лагере, я немо молю богов сделать так, чтобы ты вдруг уснул у меня под боком. Тёплый, ласковый, прижимаясь совсем доверчиво, уходя в царство Сомна с улыбкой на губах, пряча так любимые мной карие глаза за пушистыми ресницами, морща нос обязательно перед этим и выпутывая пяточки из покрывал, при этом будучи накрытым ими по тот самый нос, который, я боготворю, как ты морщишь. И Юпитер – царь богов, смеётся надо мной, а Марс сетует – я ведь на войне, а мечтаю просто засыпать, прижимая любовь всей моей жизни к своей груди, чувствуя, как он дышит спокойно. Но ты ведь знаешь, кто меня слушает, правда? Твоя покровительница всегда доставляет мне все твои защитные молитвы, она шепчет Сомну позволить нам встретиться в твоём или моём сне. Только к ней я взываю, чувствуя, что готов завыть от тоски по тебе. В лагере всё спокойно – разведчики осматривают границы, мы наблюдаем и, по сути, бездействуем – таков приказ Императора. Но с каждым днём я чувствую, словно что-то тёмное надвигается на нас. Я вижу Марса в лицах моих легионеров всё чаще, а это может значить только одно – нас ждёт бой впереди. Знаешь. Я мог бы сейчас сесть и переписать письмо к тебе, изымая строки о том, что, возможно, скоро мои руки покроются кровью, но я не хочу тебе лгать. Не зная, что происходит здесь, ты будешь изводить себя ещё больше, поэтому я рассказываю, как есть. Но хочу попросить тебя, несмотря на твоё волнение и страх потерять меня, о которых ты не обязан говорить – я всё это видел в твоих глазах утром на кануне моего отъезда, попросить тебя верить в меня. Верить мне. Я вернусь к тебе любой ценой, даже если придётся заключить договор с Марсом или обвести вокруг пальца Плутона. Порою мне кажется, я забываю, как ты пахнешь, но представляю, как прячу нос за маленьким ушком и тут же чувствую лютики, полынь, васильки, ромашки, луговые травы, их нежный весенний аромат и словно ощущаю тебя в своих руках. Надеюсь обнять тебя совсем скоро. Искренне любящий тебя, Джонин». Бэкхён наблюдает с улыбкой, пока Джунмён читает, несколько раз меняясь в лице: глядя в написанные строки то взволновано, то блаженно, то смеясь, то вздыхая.       - Неси бумагу и чернила с пером, - просит он, когда опускает письмо да двигает к своему столу, игнорируя боль и дискомфорт.       - Позвать писаря? – уточняет Бэкхён.       - Я сам напишу, - отрицательно качает головой.       - Мой господин, не думаю, что генерал….       - Писал сам, - настаивает Джунмён. – Я знаю его почерк. Неси! Бэкхён делает, как велят и усаживается на стул рядом, всё так же молча наблюдая, пока Джунмён думает над ответом.

***

      - Генерал, - зовёт знакомый голос с порога, и альфа вскидывает взгляд, следом поднимая голову на одного из своих стражников. – Ужин приготовили. Принести сюда, или…?       - Я выйду, - Джонин кивает, ожидая, пока легионер выйдет, и откидывается на спинку своего кресла, потерев переносицу. Лагерь вполне укреплён, но его расположение между заметных холмов с одной стороны скрывает их от глаз, с другой стороны – делает лёгкой мишенью, которая заведомо заперта в ловушке добровольно. Но легион в пять тысяч человек не так просто разместить. Закрывая походные записи, Джонин накидывает на плечи плащ, фиксирую фибулами меховой воротник, и выходит из своего шатра прочь, двигая к костру, где вокруг него расположились легионеры и повар центурии раздаёт им тарелки с ужином.       - Генерал, - оживают сразу несколько голосов, обнаруживая его, и Джонин снисходительно машет рукой, усаживаясь на оставленное для него место у костра. Когда отужинав, его центурия, та самая, которой он когда-то командовал, возвращает тарелки на кухню, да несколько легионеров приносят чашки и несколько больших амфор некрепкого вина, разливая то между всеми, сидящими у костра, Джонин, наконец, расслабляется, выдыхая легко. К вечеру тяжесть, что давит на плечи, уходит. Тогда, когда он прекращает чувствовать себя генералом-легатом в походе к юго-западным границам во главе своего третьего южного легиона. Конечно, ему не положено забывать о том, кто он и зачем он здесь, но такое время у костра, когда он просто собирается со своими солдатами – бесценно.       - Не бывает счастливых альф, особенно солдат, - фыркает один из легионеров и Джонин прислушивается, выныривая из своих мыслей, и решив послушать, о чём толкуют его неспокойные альфы и беты.       - Почему? А как же толстосумы-сенаторы? Живут в достатке, держат шикарные вилы, имеют обворожительных супругов и не менее великолепных любовников. Да только то и делают, что собираются языками почесать, - хмыкает другой.       - Да уж, жизнь-то у кого-то, - тянет третий.       - А я думаю, есть один альфа, самый счастливый.       - Да? И кто же?       - Император.       - Ага, Император.       - А что? Скажите – нет? Вся Империя принадлежит ему: дворцы, золото, шелка, власть, надёжная армия. А супруг у него какой – загляденье.       - А ты-то видел его хоть раз?       - А я видел! Император приводил его в казармы, показывал всё, ты как раз в отпуске был.       - Вот проклятье богов, лишили лицезреть красоту. И что он?       - Потрясающей красоты омега. А какой у него арома…       - Довольно! – прерывает Джонин, поднимая голову. – Не в вашей чести обсуждать Императора и его семью.       - Генерал, а вы разве не согласны, что супруг Императора – неимоверно красив? – взгляды легионеров устремляются на него, Джонин вздыхает:       - Этого только слепой не заметит.       - Неужели и наш генерал подал голос? – смеются легионеры совсем добродушно.       - Проказники, вам бы только повыпытывать чего, - Джонин хмыкает с улыбкой в ответ, делая глоток вина из своей чашки. – Как дети малые.       - А что ещё делать кроме разговоров? Вечер уж, всё равно сидим без дела, не в молчанку же играть. Легионеры переглядываются, поддерживая друг друга.       - Верно. А Филипп вот может и без допроса сам всё рассказать!       - Что рассказать? - устремляет взгляд на вышеназванного легионера Джонин, найдя его лицо среди других.       - У меня сын родился, - пожимает плечами тот, сидя во втором ряду напротив.       - И молчал? До того, как выступили, оповестить своего генерала не удосужился? – Джонин хмурится тут же.       - Ну так я только в лагере письмо и получил, мой генерал, - легионер улыбается.       - Ладно. Тогда, выживи, солдат, чтобы взглянуть на малыша. А как вернёшься, пойдёшь в отпуск, - Джонин тут же смягчается.       - Нам достался самый лучший легат, - роняет один из легионеров, и другие поддерживают, смеясь. Джонин улыбается, качая головой и опуская взгляд.       - Генерал Кайус, а у вас дети есть?       - Нет. У меня есть вы: вроде взрослые – а хлопот столько же, - прячет он смешок в кулак.       - А откуда же вам знать, что столько же, коли нет? – поддёргивают легионеры.       - А омега у вас есть, генерал? Вам есть к кому возвращаться в столицу? Этот вопрос почти застаёт врасплох, но Джонин знал, что он прозвучит, а оттого улыбается.       - Есть.       - Ах, мой генерал, вы ли это смутились? – на плечо опускается крепкая ладонь и Джонин вскидывает голову, узнавая Гая Тита, одного из своих центурионов, что следом присаживается рядом у костра.       - Не я, - Джонин смеётся, хлопая товарища по плечу, и солдаты поддерживают довольным смехом.       - Расскажите нам о нём, - просят.       - Меньше знаете – спать будете лучше ночью, - Джонин шутливо грозится кулаком, снова вызывая одобрительные смешки среди солдат.       - А генерал скрытен.       - На то и генерал, - Джонин вновь хмыкает добродушно, чем снова вызывает смешки. – Должны же у меня быть хоть какие секреты против вас, чтобы вы хоть малость слушались, м?       - Генерал, мы слушаемся не потому, что чего-то о вас не знаем и это заставляет нас думать о вас возвышенно.       - Да, мы не думаем о вас возвышенно! Снова смех.       - Мы вас просто уважаем.       - За то, что вы не ходите с задранным носом и не строите из себя кого-то выше Императора в силу вашего чина. Джонин рассматривает ещё довольно молодые лица.       - А потому, что сидите вот так с нами у костра, смеётесь и разговариваете. За то, что боретесь за каждого из нас, а мы готовы идти за вами и бороться за вас так же со всей отдачей. На пару мгновений повисает тишина.       - Даже несмотря на то, что вы не хотите рассказать нам про своего омегу, - находится кто-то в толпе, чем вызывает всеобщий приступ смеха.       - Это чтобы не казаться слишком сентиментальным в наших глазах, - отзывается другой легионер, Джонин глядит добродушно, разводя руками после реплики.       - Дело не в сентиментальности, олухи. Сами знаете, я говорил вам о том, что выживает тот солдат, которому есть ради кого жить, - замечает генерал.       - Но это ведь не обязательно омега, возлюбленный.       - Не обязательно. Сражайтесь ради своих детей, ради родителей, ради братьев, ради своих домов, ради урожая, который накормит вашу семью, - внимательный взгляд тёмных глаз снова скользит по чужим лицам, улыбчивым или задумчивым.       - А я всё равно письма жду от возлюбленного, хотя и папа всегда пишет.       - Ну ты сравнил папу с предначертанным!       - Боги, да кто о предначертанном говорит-то, а?! Романтик чёртов, Плутон тебя бери! Завязывается небольшой спор среди солдат, который снова вызывает всеобщий смех.       - А тебя, дурака, пусть Юпитер молнией поразит, и Венера добавит. Думаешь, просто так говорят об этом?       - Да это чушь!       - Чушь, потому что ты его ещё не встретил!       - О, Юнона, пошли терпения! О чём вы шепчите, глупцы?       - Генерал, рассудите! – перебивают крикуна. – Вы в это верите? Верите, что боги каждому уготовили единственного подходящего человека?       - Я скажу вам вот что: мой возлюбленный, видя меня впервые в жизни, отдал работорговцу 65 тысяч золотых монет, чтобы подарить мне свободу. Не уж-то кто-то другой кроме предначертанного сумел бы пойти на такое? - интересуется Джонин, окидывая своих солдат мягким взглядом. Повисает тишина, легионеры молча переглядываются.       - Генерал, вы ведь влюблены взаимно, верно? – после затянувшейся паузы осторожно интересуется один из легионеров, все взгляды у костра устремлены на него.       - Верно, - Джонин кивает.       - Тогда… - интересующийся легионер слегка тушуется прежде, чем продолжить. – Тогда почему у вас и правда нет детей?       - Потому что тогда придётся отказаться от вас, - отзывается он и добавляет следом. – Как сенатор Маркус. Легионеры в очередной раз поддерживают довольными выкриками и смехом, и Джонин, подпирая щёку кулаком, наблюдает за их ребячеством, когда они берутся бороться у костра, и мысленно считает, сколько времени пройдёт прежде, чем его письмо дойдёт до Джунмёна и придёт ответ.

***

      - Мой генерал, - стражник у входа кланяется, молча опускаясь на одно колено и вручая свиток и Джонин жестом отпускает его. Он опускается в своё кресло у стола, вытягивая на пуфик ноги, и поспешно разрывает печать, берясь читать. «Мой дорогой генерал, Вести о Вас распространяются в столице довольно-таки скоро. Джонин, я знаю, что тебе тяжело там, хотя война – это твоя любовь, армия – твоя семья, а Империя – долг. Но каждое мгновенье, что я не рядом, что меня нет подле, что я могу только вспоминать о глубине твоих глаз, и ты, ты не смей забывать, что я жду тебя, что ты нужен мне, что каждое мгновенье моего времени без тебя все мои мысли, желания и чувства подчинены только скорой встрече с тобой, твоему визиту в мои сны, или вести от тебя. Сна нет – все мысли только о том, как ты там. Чем занят, как себя чувствуешь, высыпаешься, скучаешь по мне?! Эти несколько недель кажутся мне месяцами – я не намерен больше отпускать тебя от себя так далеко и так надолго. Я не могу сосредоточиться, не хочу гулять, есть, разговаривать, думаю только о дне твоего возвращения, о дне твоего приезда. О том, когда смогу почувствовать на плечах твои сильные руки, о том, когда окажусь в них и ты сможешь прижать меня к себе. Без тебя я чувствую себя моллюском без панциря – незащищённым, хрупким, мизерным. Не знаю, как я мог быть без тебя все эти годы. Как мог я быть так далеко, отталкивать, прогонять, отстраняться, отворачиваться от того единственного, кто всегда был нужен мне словно воздух. Боги поступили верно, теперь я вижу это. Они создают нас, смертных, друг для друга. И я был глуп, думал, ты всё равно будешь рядом, до сегодняшнего дня. А сейчас бы я молил богов, чтобы почувствовать твои губы на моей коже, услышать твой голос, зовущий меня по имени. Я тоскую и, возможно, веду себя, как ребёнок, который не может получить того, что желает. Но я желаю, Джонин. Тебя. Рядом. И сейчас, когда я в полной мере знаю, что это, как это, меньше всего на свете мне хочется отпускать тебя далеко. Далеко, в опасность. Каждый раз, когда я вспоминаю, что ты в лагере, на южной границе, у меня дрожат руки. Я не могу тебя потерять – ни сейчас, никогда. Юпитер больно уж устал от моих молитв, а Марс – от жертв, только Венера слушает меня неизменно и шлёт тебе мою любовь, что каждый день, час и мгновенье становится твоим щитом, твоими доспехами. Когда совсем тяжело и тебе кажется, что ты не выкарабкаешься – думай о том, что мои объятия всегда открыты для тебя. Когда выхода нет – напоминай себе, как этот выход каждый день находим мы, чтобы быть вместе. Когда ты готов сдаться, помни, что я молю за тебя богов, чтобы вернули мне целым и невредимым. Я всегда рядом – в твоих снах. Безмерно люблю, Навеки твой… Разрушитель оков». Джонин дочитывает и откидывается на спинку своего кресла, улыбаясь довольно, следом прикрывая глаза, чтобы оживить в памяти черты любимого лица.