Гладиатор

Школа гладиаторов гудит как улей. День, по истине, выдался для ланисты удачным: три победы из пяти, да ещё и сохранением всех лучших гладиаторов. Чанёль уходит сразу после боя, ибо лечить-то особо и некого – двоим погибшим лечение бы уже не понадобилась, троим победителям действительно повезло – царапины затянутся и сами. Джонин знает – на нём так точно! Ужином кормят добротным – попадает даже мясо, а не лишь одна каша, положенная гладиаторам, та, которой их пичкают и отдают по утрам тренерам, чтобы оттачивать их и без того смертоносные навыки. Кончики пальцев шершавые и, кажется, словно кровь с них уже не смоется никогда, хотя на первый взгляд руки совершенно чистые. Они в крови были и раньше, только не настолько – кончики его пальцев ощущали бархат белоснежной кожи, а что нежные щёки с цветущими на них лепестками пионов могли бы ощутить теперь? Сухие огрубевшие пальцы, отвыкшие от чего-либо кроме крестовины гладиуса, неспособные, наверное, больше дарить нежность, тепло.       - Берите, пока дают! – стражники не церемонится ни с кем и никогда. Джонин выходит наружу из импровизированной харчевни – здесь столы под навесами и длинные лавки, на которых помещаются все гладиаторы этого ланисты. Другим любопытно не меньше – тоже выходят посмотреть.       - Хозяин расщедрился, - хмыкает кто-то из толпы.       - Расщедрился! – поддерживает начальник охраны, посмеиваясь. – Расщедрился на всех вас, остолопов, хотя омег получить должны были победители.       - Чем больше, тем дешевле, - вновь смеётся кто-то из толпы воспитанников ланисты этого дома. Джонин хмыкает следом – да уж!       - Расходитесь по своим углам, животные, - начальник охраны жестом подзывает своих солдат к себе и отправляет прочь со двора к воротам входа.       - Что, Сципион, завидуешь, что омеги достались всем, кроме тебя? – усмехается один из сегодняшних победителей и Джонин устремляет на него взгляд, посмеиваясь. Сегодня в паре они здорово сражались!       - Благодаря вам, удачливым засранцам, перепало всем, - отзывается с улыбкой начальник охраны. – Фортуна явно что-то разглядела в вас, ублюдках, - сплёвывает он на землю, но добродушно улыбаться не прекращает. – В следующий раз старайтесь лучше, смертники, чтобы и охране перепало. Может Венера и над нами сжалиться.       - Кто угодно, но только не Венера, - подаёт, наконец, голос и Джонин тоже. – Нет, Сципион, нет, только не богиня любви. Не поминай её лишний раз, а то гляди, угодишь в её сети.       - Праведник, - смеётся начальник охраны, посылая и ему улыбку. – Иди, давай, посмотрим, какой ты праведный, как омегу увидишь.       - Увижу, - Джонин кивает да идёт, куда велят, в небольшую комнату, которую мог бы звать своей. Туда, где прячет браслет, если не успевает отдать Чанёлю. Туда, где спит, скрывается от непогоды, получает лечение и ведёт беседы о столице и о том, кем он был когда-то. Омежка, кажется, едва ли не вдвое младше, и когда Джонин подходит ближе, понимает, что не ошибся – совсем юный, худощавый, небольшого роста. Укутанный в грубую мешковатую ткань словно то ли в тогу, то ли в тунику. Он топчется у брошенного в углу матраса, называемого в лучшие времена кроватью, переминаясь с ноги на ноги, смотрит в пол и мнёт в тонких пальцах край своей одежды. Джонин окидывает его взглядом с порога да подходит ближе. И тот, отчего-то трактуя этот шаг в его сторону по-своему, спешно скидывает с худых плеч ткань, оставаясь стоять перед альфой нагим абсолютно. Джонин вздыхает. В последний раз скользящая прочь с тела ткань одежды его будоражила, кажется, так давно, что он, поди, уже и забыл, как это – когда взору открывается белоснежное бархатное великолепие обнажённый кожи любимого тела. На нём был шифон – воздушный и белоснежный, как и его кожа, полупрозрачный императорский шифон с лёгким золотым переливом, с тем же, что прятался в его волосах и глазах. Невесомый словно облако, он буквально спорхнул с угловатых плеч, следом с худых бёдер, устилая пол у его тонких лодыжек. Он смотрел сверху вниз абсолютно доверительно. Доверительно, потому что пришёл не предлагать себя. Нет. Он пришёл принадлежать тому, кому должен был с первого вздоха, который сделал, появившись на этот свет. Джонин делает ещё шаг ближе, замечая, что омега задрожал, да наклоняется за его одеждой, поднимаясь вместе с той в руках и спеша помочь надеть, укутать продрогшие плечи в ткань.       - Не нужно, - роняет спокойно, встречаясь с ещё совсем мальчишкой взглядом.       - Я… - теряется тот совершенно искренне, но в одежду кутается. – Вы… - и друг всхлипывает, заставляя альфу вновь устремить на него взгляд. – Меня высекут, если… если… - пытается подобрать слова, но Джонин видит, как тот краснеет.       - Ты с альфой-то был хоть раз? – в очередной раз вздыхает. Мальчишка, помедлив, отрицательно качает головой. – Так за что высекут-то?       - Если… работу свою не сделаю.       - Скажешь, что сделал, - Джонин кивает, следом указывает ладонью на матрас в углу. – Поспи лучше. До рассвета долго ещё.       - Я… - мальчишка теряется вновь. – Они проверят. Альфа вновь вздыхает, прикрывая глаза, мальчишка остаётся стоять, где стоял, вновь одетый.       - Тебе это не надо, - отрицательно качает он головой. – Бросай это дело.       - А вы можете бросить…своё дело? – осторожно интересуется омега в ответ.       - Не хочу, - отзывается Джонин спокойно, присаживаясь на низкую деревянную табуретку, когда мальчишка опускается на матрас, забиваясь в угол, прижимая к груди коленки и обнимая их руками.       - Вам нравится…убивать? – следует неуверенный вопрос.       - Сейчас это единственный способ достигнуть того, что мне желанно, - отзывается бывший генерал.       - Значит, вы стали гладиатором добровольно?       - Можно сказать и так. А как ты оказался здесь? – внимательный взгляд тёмных глаз вновь устремляется на мальчишку.        - Меня отец продал, - спокойно пожимает омега плечами и Джонин удивлённо вскидывает бровь. – Но лучше уж так, - мальчишка нервно смеётся и Джонин понимает, что спрашивать больше не стоит.       - Спи, - настаивает он.       - Я не могу, - слышится совсем тихий шёпотом, и следом тонкая ладонь опускается на крепкое, исполосованное шрамами плечо. – Я… вам совсем не нравлюсь?       - Моё сердце занято, - следует совершенно искренний, спокойный ответ и Джонин поднимается на ноги, кутая плечи в тогу и опираясь о дверной косяк, вглядываясь в синь ночи, следом в россыпь звёзд в небе. – Спи. В этот раз уже немного строго, даже угрожающе, как приказ. Сон не идёт, в груди отчего-то тревожно и пальцы вновь и вновь находят золотую полоску на запястье. Джонин прикрывает глаза и позволяет себе расслабиться, подумать о том, чем он может быть занят. Оживить в памяти его улыбку и смех, голос. Тепло его ладоней и золото на дне глаз. Джонин обхватывает продрогшие в эту холодную ночь плечи ладонями и вздыхает. Вздыхает и знать не знает, что в это самое мгновенье где-то далеко в столице Джунмён прижимает к груди их сына.

***

Сжимая в пальцах ткань тоги, Джунмён позволяет стражникам открыть перед ним двери его покоев и входит. В спальне тепло, мягким золотым светом пространство устилает камин. Едва перевалило за обед, и крошечный курносый мальчишка должен в это самое время сладко сопеть в своей резной колыбели из слоновой кости, скрытый от злых глаз за тонкими вуалями шифона. Омега видит на тахте рядом с колыбелью Бэкхёна и шагает ближе, чтобы сесть рядом, когда понимает, что колыбель пуста.       - Где Сэхун? – тут же выдыхает он, а Бэкхён снисходительно улыбается.       - Отец забрал его, - отзывается он и с удивлением наблюдает, как сменяются эмоции одна за другой на лице Джунмёна – со смятения на удивление, и следом на дикий страх.       - Император забрал, - тут же уточняет Бэкхён, сжимая его ладони в своих.       - Император забрал, - повторяет вслух Джунмён. – Император забрал, - и выдыхает следом с облегчением, прикрывая глаза.       - Ты не можешь привыкнуть, - Бэкхён не спрашивает, он утверждает, сжимая тонкие ладони сильнее.       - Не могу, - отрицательно качает он головой, следом распахивая глаза, но взгляда Бэкхёна избегая. Потянувшись к колыбели, Джунмён вынимает оттуда мягкое одеяльце и прячет в нём лицо – ещё тёплое и так сладко пахнет хлебом и луговыми травами. – Он снова мне снится.       - Что ты видишь? – участливо интересуется Бэкхён.       - Арену, - Джунмён, не поднимая лица, вздыхает. – Низменно арену. Сейчас, когда родился Сэхун, тоска по нему вновь съедает меня, потому что мой сын безумно похож на своего отца.       - Это должно согревать тебя, - теперь вздыхает и Бэкхён.       - И греет, - соглашается Джунмён, наконец, устремляя взгляд на своего личного лекаря, ближайшего друга, поддержку и семью. – И греет, пока в голову не приходит мысли о том, что у него никогда не будет возможности вот так просто подержать его на руках. Позволить его маленькой ладошке ухватиться за палец, увидеть, как беззубо и очаровательно он делает попытки улыбаться.       - Пройдёт время, он подрастёт, и мы расскажем ему историю, которая станет его любимой. О храбром генерале Империи, который отдал свою жизнь ради его безопасности и будущего, - Бэкхён пытается улыбнуться ободряюще, но выходит всё абсолютно наоборот. Джунмён кивает, соглашаясь с его словами, и следом вдруг прикрывает губы ладонями, пытаясь выровнять дыхание.       - Мой господин, маленький… - Юлий, что появляется на пороге с Сэхуном на руках, удивлённо замирает, замечая озадаченного Бэкхёна и Джунмёна, который пытается совладать с собой. - ...принц просился к вам, - договаривает, когда стража закрывает за ним двери в спальню и возвращается на порог покоев. Джунмён дышит часто и глубоко, чтобы скорее успокоиться, и протягивает в нетерпении руки, куда служка спешно опускает сына совсем осторожно и бережно. Устраивая того в своих объятиях удобней, омега поднимается на ноги да двигает на веранду, прижимаясь носом к маленькому мягкому, укутанному в пелёнки животику. Он присаживается на тахту, вытягивая ноги, пряча улыбку, когда чувствует, как Сэхун зашевелился. Маленький омежка чувствует родное тепло рядом и мгновенье спустя, когда папа выпутывает его из пелёнок, тянет к нему ручонки. Бэкхён с Юлием выносят на веранду колыбель для Сэхуна и меховое покрывало для Джунмёна, кутая того, стражники помогают устроить по обе стороны от тахты большие металлические чаши с огнём в роли камина. Он правда пахнет так сладко. Улыбаться выходит уже совсем по-взрослому, довольно, широко. Крошечные пальчики прикасаются к щекам и носу, к волосам и шее, прячутся в большой папиной ладони в сравнении с его ладошками.       - Ну чего ты не спишь? – интересуется у него Джунмён, пропуская тёмно-каштановые шелковисты прядки сквозь пальцы, пытаясь укачать, что обычно Сэхуну помогает. Джонина тоже всегда клонило в сон, стоило омеге только спрятать тонкие пальцы в его волосах. – Самое время засыпать, малыш, - приговаривает, прижимаясь носом к крошечному напротив. Но Сэхуну правда не спится. Ему интересно смотреть на папу, хлопать ресницами, сжимать в кулачках золотой жгут подвески на его шее. Ему нравится слышать папин голос и отвечать улыбкой на его улыбку. Когда наследный принц берётся зевать, Джунмён кивает довольно и тянется, чтобы опустить его в колыбель, кутая в одеяльце, но едва Сэхун понимает, что его выпускают из папиных рук, тут же начинает капризничать, следом и вовсе рыдать. Джунмён вздыхает раз, вздыхает второй и сдаётся. Мостит подушки и съезжает по ним, устраиваясь полулёжа, устраивая капризулю в своих руках поудобней и прикрывая глаза. Первые несколько мгновений он планирует подождать пока Сэхун уснёт и положить того в колыбель, но когда Бэкхён выходит к ним на веранду сообщить, что неплохо было погреться горячим чаем, оба сладко спят. Даже во сне Джунмён продолжает крепко и бережно прижимать к себе крошечное драгоценное создание, пока Сэхун, причмокивая губками во сне, прижимаясь щекой к папиной груди, сопит совершенно довольно. Бэкхён возвращается в спальню за тогой и книгой, да усаживается в кресло против тахты, наблюдая, чтобы беречь чужой сон. Его маленький братишка едва на месяц старше наследного принца, которому всего 4 месяца, такой же кроха и также не любит отпускать от себя родителей, как этого не любит и Сэхун. Он хорошо гуляет с ним, Бэкхёном, позволяя себя осматривать, обожает Юлия, который его пеленает и развлекает. Ему совершенно сложно быть без папы, при взгляде на которого его тёмные глазёнки тут же словно загораются мириадами звёзд, но он, отчего-то, и Бэкхён прекрасно знает причину, не любит проводить много времени с Императором. С отцом. Юлий не оговорился ни разу, Бэкхён тоже старается, Джунмён дёргается и теряется. Даже на ведуна маленький принц реагирует лучше – обожает его не меньше, чем Юлия. Улыбается, тянет ручонки. Император навещает его несколько раз в день – когда Джунмён ещё спит, а порою, как сегодня, просто забирает сына. Держит на руках, говорит, гуляет, но Сэхун чаще всего спит. Главный лекарь говорит, это потому, что наследный принц – омежка, и, конечно, он привязан больше к папе, но ведь Бэкхён причину знает. Знает и это пугает его. Пугает, потому что головой он понимает, что если Сэхун с возрастом не примет Императора как отца, Джунмёну будет тяжело играть свою роль прилежного семьянина, любящего мужа. Иногда непроизвольно Бэкхёну думается о том, как бы отреагировал генерал, взяв сына впервые на руки, какова бы была разница между ним да Императором? Дедушка говорит, малыши ещё не осознают, но узнают людей по запаху. Бэкхён не верил, пока не увидел это сам. Сэхун всегда знает, когда папа заходит к нему в комнату после разлуки, или когда его приносят туда, где папа. Он тут же радуется, ищет Джунмёна глазками, стремится, тянется к нему. Генерал бы наверняка безумно удивился тому, насколько они похожи. Сейчас, когда сын – ещё совсем кроха, но каждый раз, когда Император вглядывается в его маленькие глазки, Бэкхён молит Юнону, Весту, Венеру сохранить тайну рождения наследного принца, сохранить жизнь и покой ему и его папе. Порою ему кажется, чтобы не видеть, насколько маленький сын похож на Джонина – нужно быть полным дураком. Конечно, он не смеет даже мысленно звать Императора дураком. Как раз наоборот, просто, конечно, в его мыслях нет и допущения о том, что Джунмён мог не любить его с самого начала. Что Джунмён мог не хотеть этих обещаний о помолвке с самого детства. Что он мог не хотеть этой свадьбы, брака, этих ночей буквально насилия в нелюбимых объятиях. Он даже не предполагает, что его, Джунмёна, сердце могло быть отдано, отдано навечно другим рукам. Теперь Бэкхён понимает это в полной мере. Видит прутья клетки, в которую заключён Джунмён с первого вдоха своей жизни.       - Бэкки, - лекарь моргает пару раз, слыша обращение по имени, и фокусирует взгляд на своём господине. Уже стемнело, август клонит к концу и вечера в преддверии осени довольно прохладные в эту пору. – Помоги уложить его. Бэкхён бережно принимает в руки маленького спящего ангела и осторожно опускает его в колыбель, Джунмён кутает сына в одеяльце и осторожно двигает колыбель поближе к себе, чтобы слегка раскачивать её – крошечный соня ещё должен отдохнуть.       - Проголодался? – зовёт негромко Бэкхён, но Джунмён в ответ лишь отрицательно качает головой.       - Он такой красивый соня, - приговаривает омега, качая сына. – Курносый, - ласково едва прикасается пальцем к кончику маленького носика.       - Наш самый красивый мальчик, - с улыбкой соглашается Бэкхён, переглядываясь со своим господином.       - Если бы я попросил у Плутона с Прозерпином всего одну встречу, чего бы они потребовали от меня взамен? – замолкая и задумываясь на мгновенье, вдруг интересуется Джунмён.       - Думаешь, его? – уточняет Бэкхён, кивая на спящего омежку. – Ты бы пошёл на это? Если бы это была единственная возможность для него встретиться с отцом.       - Не пошёл бы, - Джунмён отрицательно качает головой. – Он бы сказал, мы должны жить.       - И он был бы прав, - соглашается Бэкхён.

***

      - Я давно хотел спросить… - Чанёль мнётся и даже, кажется, смущается, что ли. Джонин устремляет на него непонимающий, вопросительный слегка прищуренный взгляд. – Омега, которого приводили после победы на Малых играх… - Чанёль, наконец, поднимает на собеседника взгляд. – Ты не взял его, верно?       - Верно, - Джонин спокойно кивает. – И не стал бы, вне зависимости от того, кем бы или каким бы он ни был.       - Почему? – Чанёль вздыхает, следом подпирая щёку кулаком. – В смысле, я понимаю, почему, но…       - Когда-нибудь поймёшь, - Джонин хлопает по плечу с улыбкой. – Справлюсь? – интересуется бывший генерал следом, указывая открытой ладонью на свой торс в крепкой повязке, которую как раз заканчивает закреплять целитель.       - Это только богам известно, - вздыхает Чанёль вновь. – Защищай эту часть тела.       - Если бы это было возможно, учитывая, что я правша, - Джонин хмыкает, перебрасывая гладиус с одной руки в другую.       - Разве легионеров не учат владеть мечом обеими руками?       - Учат, - Джонин кивает. – Другое дело, выходит ли у тебя то, чему тебя пытаются научить, - хмыкает он и Чанёль поддерживает его улыбку.       - Поговаривают, среди гостей есть кто-то со столицы, - словно невзначай бросает Чанёль, наблюдая за реакцией. Внимательный взгляд тёмных глаз тут же устремляется на него. – Как думаешь, может ли это быть знакомый тебе человек?       - Ёль, ты думаешь, я в столице каждую собаку знал? – Джонин хмурится, следом прыскает, целитель тоже взрывается хохотом.       - Подумай, есть ли среди тех людей, что ты знал, такие, которые интересуются гладиаторскими боями.       - За то время, что я служил Империи, Император устраивал Игры только пару раз – один раз на Виналии, тогда я только собирался учиться на легионера, а позже, уже когда я был центурионом, в память о своём отце. Ни одни из них не застал Мён.       - Он не слишком любит Игр, или кровопролитие? – Чанёль вскидывает бровь. – А как же народ? Его ведь нужно чем-то «кормить».       - Народу хватало страстей во дворце, - Джонин пожимает плечами. – Тех, что устраивали Прицепс и Сенат, тех, что касались Императорской семьи.       - Но сейчас, когда всё утихло, разве Император не устроил бы игр? – с надеждой интересуется Чанёль, следом фыркает. – Как ты вообще собираешься попасть в столицу, полоумный?! Джонин снова смеётся.        - На это могут уйти годы, - Джонин вздыхает с улыбкой, но в его глазах Чанёль видит непроглядную глубокую тоску. – Богам, в любом случае, виднее, ты же знаешь. Как ими задумано – так и будет, но рано или поздно это всё равно случится.       - Почему ты так уверен? – Чанёль пытается звучать словно безразлично, но звучит разочаровано.       - Потому что тот, кто предназначен мне богами – в столице, - спокойно отзывается альфа. – Боги разводили наши дороги на долгие годы, но в итоге всё равно приводили друг к другу, потому что по-другому быть не может.       - Как у тебя всё просто, - Чанёль вновь фыркает, затягивая концы повязки потуже, завершая с ней, и Джонин шипит сквозь зубы.       - Ты решил меня убить ещё до того, как я окажусь на арене? – интересуется он хрипло и Чанёль неловко улыбается, потянувшись, чтобы ослабить.        - Ничего, богам же, в любом случае, виднее, - проговаривает он, пряча концы под нагрудник, который следом помогает одеть.       - Ох и богохульник, - Джонин, посмеиваясь, отвешивает подзатыльник, следом поднимается благодаря чужим рукам.       - Что-то ты совсем плохой, - Чанёль, понимая, как тяжело Джонину стоять, хмурится. – Может, пока не поздно, Я скажу хозяину, что…       - Кто бы не приехал из столицы, знает он меня или нет, если он правда заинтересован в гладиаторских боях, я должен показать себя, кто знает, к чему это меня приведёт, - перебивает он, поправляя лорику. – Где же они берут такие неудобные нагрудники? - сетует сквозь зубы, потирая плечи, которые царапают неровные края доспехов.       - Это тебе не генеральская лорика, - хмыкает Чанёль, помогая снять нагрудник, чтобы надеть под него повседневный кожаный нагрудник. Особого слоя защиты он не даст, только добавит веса и неповоротливости, но лорика, по крайней мере, не будет калечить наравне с мечом противника. – Я буду у восточных ворот, - информирует Чанёль, когда, поддерживая, под локоть, ведёт к остальным гладиаторам. – Береги правые рёбра, - напоминает и машет рукой, желая таким образом удачи, служки и лекари, а с ними и хозяин направляются на арену, пока стража грузит гладиаторов в повозку. Осень расцветает в полной мере только сейчас, к середине сентября. Повозка крытая, что не мешает рассмотреть её красок, что только-только начинают проявляться. Такое небо, знает Джонин, бывает только осенью, иссиня, как туника Джунмёна, тот оттенок, почти сапфировый, который так он любит, который так ему к лицу. Таким же небо было в день их встречи на заднем дворе – Джонин помнит так, словно это было вчера. Улыбку и распахнутые губы, смешливые искры на дне глаз и негромкий стук подошв его сандалий о камень заднего двора. Серебристый задорный смех, белоснежные запястья и тонкие пальцы, что путались в слоях шифона. Он был так же прекрасен, как и та осень, как и эта, что цветёт сейчас, и среди мраморных колонн портика он наверняка всё так же великолепен. На арене сегодня шумно. Кажется, словно потолок обвалится и вовсе, когда гладиаторы ждут своей очереди выхода на арену. Только здесь, сейчас, ожидая, Джонин понимает, что запястье кроме щитка сдавливает ещё что-то и спешит проверить пальцами, обнаруживая полоску браслета. Проклятье! Чанёль с другой стороны, а он не доверяет больше никому настолько, чтобы отдать единственное сокровище, что имеет, а потому прячет браслет подальше, предварительно прижимаясь к нему губами на удачу. Когда стражники получают указания от распорядителя и поднимают всех их, десятеро, на ноги, Джонин понимает, что грядёт не постановочный бой, и даже не парный, грядёт рубище. Поэтому когда они оказываются на песке новой отстроенной провинциальной арены, которая теперь выглядит куда лучше своей допотопной полудеревянной версии, да из противоположных ворот готовится вырваться что-то такое, что смогло бы в мгновенье лишить всех их жизни, Джонин окидывает людей рядом взглядом. Некоторые из них – настоящие гладиаторы, сильные и прыткие, прошедшие не один бой, другие же, новички, которых взяли для быстрой смерти, гладиуса, кажутся, в глаза до этого мгновенье не видели. И пока оценивает взглядом, бывший имперский генерал быстро прикидывает в голове, каким образом защищаться и как помочь большинству из присутствующих остаться в живых, не считая, конечно, и себя. Когда из противоположных ворот вырывается пять колесниц, Джонин понимает, что дела плохи. Те кружат вокруг них по арене по три человека в каждой, круги сужая. Каждая из колесниц на внешней стороне имеет тонкие подобные на лезвия гладиуса мечи, и чем уже круг, тем больше вероятность быть просто зарезанным. В колесницах трое – один держит поводья, один лучник и один в полной экипировки легионера – Джонин хмыкает. Вот же зараза! Где только взяли имперские щиты – легионерские щиты, те самые, какими пользовался и он раньше. Высокие, крепкие, защищающие легионера от лодыжек и до самой шеи. Пока колесницы кружат, не сужая круга без приказа, Джонин следит за ними глазами.       - Наша цель – отобрать у них щиты, - наконец, принимая решение, выдыхает он громко настолько, чтобы услышал каждый стоящий рядом человек. - С ними мы сможем построить черепаху и защитить себя. Оттуда получится укрываться от копий и стрел и наносить удары.       - Черепаху? Это что-то из военной практики? – интересуется кто-то из-за плеча, когда все они, десятеро, смыкают плечи, прижимаясь ими максимально близко друг к другу.       - Оттуда. Долгий пронзительный гудок горна информирует о начале битвы и семь лучников тут же натягиваю тетиву.       - Пользуйтесь своими щитами, - напоминает он. - Защищайтесь от стрел. На таком расстоянии лезвия на колесницах и копья они использовать ещё не могут, - продолжает. – Тот, который третий на конце колесницы в легионерских латах – стоит плохо. Его легко свалить с ног, это его дезориентирует и можно забрать щит.       - Но щитов всего пять.       - У лучников тоже есть, - замечает Джонин. – Значит щитов десять, как и нас. В силу не слишком большого размера арены колесницы не могут гнать с такой же скоростью, как это было бы, например на столичной арене, поэтому догнать их труда не составляет. Выхватывая у противника щит буквально из рук, Джонин выбрасывает его прочь влево в руки двум ожидающим гладиаторам, следом в два шага нагоняя колесницу вновь, за шкирку просто сдергивает несостоявшегося легионера прочь да шагает на его место. Лучник реагирует мгновенно, поворачиваясь в его сторону и натягивая тетиву, но расстояние довольно маленькое, а потом уклониться не составляет труда. Мгновенье спустя лучник тоже оказывается на песке.       - Дёрнешься – и стрела окажется у тебя в виске, - предупреждает Джонин извозчика за колесницей и получая в ответ смиренный испуганный взгляд. Хорошенько прицеливается, натягивая тетиву и слегка поморщившись, когда рёбра справа отзываются болью. Двое лучников на колесницах напротив получают по стреле, следом и один из извозчиков. Остальные две колесницы останавливают гладиаторы – в черепахе пока попросту отпадает нужда, но господа не были бы ими, если бы не платили за зрелище золотом. Едва с колесницами покончено, с разрешением распорядителя на арене оказываются ещё гладиаторы. Джонин кривится. Тянет поводья колесницы на себя, чтобы остановить лошадей и, спускаясь прочь на песок арены, предварительно ломает шею извозчику. Противников на арене хватает. В этот раз толпа гладиаторов, одетых как легионеры выводит из равновесия куда больше – это жажда господ инсценировать великие исторические битвы приносит только головную боль. Подбирая полученные щиты, гладиаторы снова сбиваются в центре арены.       - Формируйте два круга – пятеро становятся на колени остальные над ними. Упирайтесь щитами в землю – нижние, а верхние – накрывайтесь ими словно от дождя. Это и есть черепаха, - Джонин вздыхает, наблюдая за нерасторопностью гладиаторов. Легионеров построить, конечно, гораздо легче. Настоящих легионеров. Они научены фигурам и умеют быстро и верно выполнять приказы, гладиаторы же, половина из которых не готовы к этому вовсе, и себя-то не всегда хорошо защитить могут. - Когда они начнут нападать, атакуйте снизу и сверху через тонкие щели между щитами, защищайте друг друга. Когда на импровизированную черепаху обрушивается град ударов копий, правая сторона тут же даёт плешь – из-за этого двоих салаг, взятых, как Джонин и думал, для быстрой смерти, копьё поражает буквально в первые несколько минут. Выталкивая убитых прочь из круга, тот сужается, но держать в каждой руке по щиту не в состоянии даже самый сильный из гладиаторов – щиты довольное объёмные, громоздкие и, что немаловажно, тяжёлые.       - Что за рубище? – интересуется один из гладиаторов внутри черепахи и они с Джонином переглядываются. – Они загнали нас в ловушку и пытаются просто перерезать, как скот?       - На потеху люду, - Джонин кивает. – Их человек двадцать пять, нужно, чтобы хотя бы по двое на одного осталось.       - Это шестнадцать, - соглашается другой гладиатор. – Но учитывая, что трое из нас гладиус видят впервые в жизни… - взгляды устремляются на новичков, которые умудряются ещё и трястись от страха. Чанёль на трибуне смотрит сквозь растопыренные пальцы в силу того, что закрывает ладонями лицо. Всё это похоже на чистой воды резню, коей и является, но хозяин спокойно и уверенный в себе, не ведёт и бровью, словно уверенный в чём-то. Чанёль уверен тоже – сильнейшие из гладиаторов на арене выживут, но какие получат ранения – только богам известно. Когда черепаха из щитов распадается, люд берётся шуметь – начинается настоящая битва. Чанёль, боясь моргать, наблюдает, как буквально сразу уходят жизни для быстрой смерти и вздыхает – у них изначально не было шансов. Бывалые на арене гладиаторы не могут носиться с каждым, кто не в состоянии держать меча в руках, им нужно защищать собственные жизни и лишать их тех других, которые на эти самые жизни покушаются. По толпе проходит волна шума, когда Джонин оказывается прижиматься лопатками к песку арены. Чанёль сжимает кулаки – его всегда роняют на землю во время боя, но он всегда пользуется этим положением себе на руку, потому что сильный, потому что опытный. Хотя в такие моменты всегда страдают его рёбра, те самые, ушибленные сейчас с правой стороны, и ещё не до конца восстановленные после прошлого боя, хотя тот и был уже, кажется, довольно давно. В этот раз от чего-то былой уверенности вовсе нет и Чанёль двигается на край лавки, вцепляясь пальцами в парапет – первый ряд вполне позволяет. Во время падения Джонин теряет меч, чего не происходило до этого ни разу, и прежде, чем он успевает дотянуться до него, противник хорошенько замахивается для крупного рубящего удара, от которого Джонин закрывается рукой. Но то, что происходит дальше, Чанёль, как и все зрители арены, понимает в последнее мгновенье. Джонин вскидывает руку, пряча лицо, шею, сам не видя другого выхода, и зажмуривается. От сильного удара при падении спирает дыхание и откатиться в сторону оказывается невозможно, поэтому единственное, что приходит ему в голову в то мгновенье, это закрыться рукой – её потеря не стала бы смертельной, как например потеря головы или вспоротая шея. Боги в это самое мгновенье решают подарить ему жизнь. Аполлон – бог солнца, выпускает солнечный диск из плена облаков, и тот пускает блик, находя отражение в тонкой золотой полоске, что появляется на запястье из-под щитка. Солнечный зайчик слепит противника с занесённым мечом и тот на пол шага оступается. Вот здесь-то, наконец, Чанёль видит образовавшееся преимущество! Джонин благодарно кивает одному из гладиаторов, который пинает к нему поближе меч, и спешно подхватывает гладиус, садясь и мощным колющим ударом отправляя тот точно в грудь противнику. Бывший имперский генерал спешно схватывается на ноги и рвёт эфес сквозь клетку рёбер вверх так сильно, как может. Теперь на спину валится поверженный противник. Толпа взрывается овациями, господа довольно переглядываются, Чанёль выдыхает с облегчением, буквально сползая по лавке и шёпотом благодаря Аполлона и Юпитера за то, что в очередной раз спасли жизнь этому сорвиголове. А может дело в том, что эту жизнь сохранили вовсе не они!