Гладиатор

*2,8 года спустя*       - Сэхун! – Джунмён толкает двери покоев наследного принца, следом спешит в спальню, оглядываясь там, но пусто. – Сэхун! – повторяет зов, выглядывая и на открытую террасу, но и там никого. – Где этот несносный мальчишка?! – устремляясь теперь уже в свои покои, пытается найти сына Джунмён. – Сэхун?       - Папочка! Джунмён замирает на пороге своей спальни, складывая руки на груди и возмущённо глядя на маленького возмутителя своего спокойствия. Этот непоседа прячется в ворохе одеял и покрывал на его ложе, которое было идеально заправлено буквально с пол часа назад. Рядом на краю сидит Юлий, Джунмён снисходительно вздыхает.       - То есть, ты перевернул с ног на голову собственные покои, а теперь взялся за мои? – интересуется он, а Сэхун только хлопает глазами. Ему три, он здорово болтает, хотя ещё и немного по-детски, носится по портику, доводит Юлия до нервного тика, не даёт папе спать и постоянно рвётся на заседание Сената с отцом. Каждый, живущий в этом дворце – начиная служками и поварами, преторианцами и стражниками и до сенаторов, обожает этого непоседливого темноволосого мальчишку, которому всё интересно, и для которого не существует слова «нельзя».       - Папочка, - зовёт вновь, выбираясь из вороха одеял, чтобы скорее оказаться поближе, и тянет ручонки, чтобы Джунмён поднял его, что взрослый омега и делает. – Я тебя люблю.       - Я рад это слышать, но это совсем не оправдывает того, что ты натворил в своих покоях, - Джунмён мягко улыбается. – Ты ведь любишь Юлия, правда? – Джунмён кивает на служку, который обречённо, но с улыбкой глядит на них обоих. Наследный принц спешно кивает в ответ. – Ну тогда почему ты заставляешь его пол дня наводить там порядок после твоих игр?       - А что же мне делать? – Сэхун, слегка путая буквы в словах, вешает нос. – Как же мне играться?        - Так, как обычно, - позволяет Джунмён. – Но после игр складывать игрушки на место.       - Но их так много!       - Вот именно! А Юлий у нас один! – щёлкает по маленькому носу Джунмён, следом целует пухлую розовую щёчку. – Я вижу, тебе нечем заняться, - хмыкает он следом, оглядывая свою спальню. – Может мне позвать учителей?       - Нет! – вскрикивает Сэхун и тут же пытается вырваться из папиных объятий, чтобы его скорее поставили на ноги, и едва это происходит, тут же несётся к Юлию и прячется за ним, сжимая в ладошках края его туники, опасливо выглядывая из своего убежища на папу. Юлий прячет смешок в кулак, накрывая пушистую каштановую голову ладонью, нежно погладив, с улыбкой глядя на своего господина напротив.       - Что? – Джунмён вновь хмыкает. – Юлий вдруг стал нам нужен? Мы начали его ценить и любить? – складывает омега руки на груди. – А мгновенье назад мы хотели его заставить убирать погром в наших, покоях, м?       - Ну па, не надо учителей, - совсем тихонько, жалостливо, всё ещё держась за Юлия и опасливо поглядывая на родителя. – Пожалуйста, - тянет совсем тоненько. – Отец говорил, что учителей ещё рано.       - Но тебе же нечем заняться, - Джунмён разводит руками, пряча хитрую улыбку на дне глаз. – Только вредничаешь и шкодишь.       - Я играюсь, - доносится совсем обиженное из-за Юлия. – Поиграешься со мной? – смелея, Сэхун снова выглядывает из-за любимого няньки.       - Я не могу, - теперь Джунмён вешает нос, но совсем наигранно. – И Юлий не может – мы пойдём вместе приводить твои покои в нормальный вид, а потом и мои.       - Ладно! – сдаваясь, выкрикивает Сэхун, прекращая прятаться, да двигает к папе. – Я согласен, идём убираться, - он хватает папу за руку и тянет прочь к себе, чтобы сделать, наконец, то, чего родитель от него добивается. Довольный произведённым эффектом, Джунмён взглядом указывает Юлию на своё ложе, которое нужно вновь застелить, да поддаётся сыну, который упорно тянет за собой. Пока убирается, Сэхун умудряется играться. Строит с папой шалаш, пока помогает ему заправлять свою большую постель с башенками и балдахином, рубится на деревянных мечах, валит с победным кличем на кушетку, берясь щекотать и следом прячась от папиной щекотки.       - Юнона великая! – выдыхает Бэкхён с порога спальни покоев наследного принца, когда входит туда вечером, едва в портике зажигают факелы. – Что за чудодейственные происки богов? – искренне удивляется он, понимая, что спальня в идеальном порядке, а Сэхун, сморенный, спит у папы на руках, пока тот примостился, сидя на его ложе.       - Совесть называется, - отвечает с улыбкой негромко Джунмён. – Думаю, завтра он будет спать до обеда, - прячет в кулак смешок.       - Вы вдвоём это сделали? – ещё больше удивляется Бэкхён, прикрывая за собой дверь и входя полноценно.       - С полудня, - Джунмён кивает. – Мы ещё умудрились трижды всё разбросать и собрать обратно, - выдыхает он устало, но довольно. – Ты нас потерял?       - Потерял, - Бэкхён кивает. – А вообще почему пришёл, - мнётся на мгновенье лекарь, и Джунмён приподнимает голову с подушки, устремляя на него внимательный взгляд. Вместо ответа Бэкхён вынимает из-за спины руки, а в них шёлковый халат, и Джунмён всё понимает в мгновенье. – Император ждёт у себя. Джунмён, понимая, что не прогадал, вздыхает. Молча смиренно кивает да осторожно укладывает сына в постель, кутая в меховые покрывала, целуя в лоб, следом в щёку.       - Пускай Сомн пошлёт тебе самые прекрасные и яркие сны, - приговаривает, замечая, как Сэхун улыбается во сне, и прижимаясь носом к маленькому напротив на несколько коротких мгновений. – А мне Венера пусть пошлёт покоя и смирения, - добавляет следом, принимая из рук Бэкхёна халат и влезая в его рукава. По портику идут в совершенной тишине, эхом лишь отдаются шаги по ледяному мрамору.       - Не хочешь? – Бэкхён сжимает его локоть почти у самых Императорских покоев.       - А у меня выбор есть? – Джунмён вздыхает, следом горько улыбается. – Накрой его ещё одним одеялом, как будешь идти спать. Он обычно мёрзнет, когда спит крепко. - Накрою, мой господин, - Бэкхён мягко улыбается, погладив чужую ладонь, которую держит в своей. – Доброй ночи.       - И тебе, - Джунмён вновь вздыхает, Бэкхён прижимается лбом к его ладони в официальном поклоне и наблюдает, как омега скрывается за дверью покоев. Хлопает внутри ещё одна дверь спальни, и портик погружается в тишину. Бэкхён смотрит на дверь несколько мгновений, словно ожидая, что Джунмён вот-вот выйдет прочь, хотя и прекрасно понимает, что этого не произойдёт. Прошло почти четыре года с того мгновенья, как Сэхун потерял отца, настоящего отца, и всё это время Джунмён смиренно играл свою роль – Бэкхён мог бы сказать, что гордится им. Он улыбался совсем искренне, не сцепляя зубы, не отклонялся и не кривился. Он выдерживал чужие ласковые слова, те, которые мечтал слышать из других уст другим голосом, он выдерживал чужие объятия и поцелуи, прикосновения, он отдавал себя всего человеку, которого вся Империя звала Императором – всегда был на его стороне, что-то подсказывал, выведывал для него у матрон сенаторов. Он никогда не ограничивал Императора во времени с Сэхуном и даже, наконец, привык звать его отцом – для всех, для Сэ, для себя. Только в такие моменты, каких бы отваров или вина Бэкхён не давал ему, никак не выходило быть искренним с ним, лишь с собой, лишь с собой, потому что тело отчаянно противилось всем посягательствам на него. Тело желало касаний других рук, сжималось, словно скованное цепями, не позволяло и не пускало. И, кажется Бэкхёну, не пустит никогда.

***

Руки мелко дрожат, да так, что держать в пальцах шёлк халата становится тяжело. Джунмён бросает взгляд через плечо на спящего супруга и, стараясь громко не дышать, берёт себя в руки, чтобы спешно натянуть халат на обнажённые плечи. Туника в кресле, но плевать, плевать сейчас, пусть хоть синим пламенем сгорит. Завязывая шёлк на себе, омега окончательно выбирается из постели и, так же оставляя сандалии, спешит из спальни Императорских покоев прочь. Беззвучно прикрывая за собой одну дверь и другую, омега семенит босыми ногами по ледяному мраморному полу быстро-быстро, переходя на бег, но вместо того, чтобы сворачивать дальше по портику в сторону своих покоев, сворачивает вправо, в сад, который спешно преодолевает, сворачивая к каменному павильону. Входит в тот и опускается на мраморные плиты пола на колени, накрывая ладонями лорику и склоняя голову. Мгновенье спустя слышатся всхлипы. Император приказал оставить его нагрудник здесь – водрузить его на мраморную подставку, заштопать на груди и обновить, оставить генеральскую обшитую кожей лорику мускулату в каменному павильоне, там, куда её принесли легионеры, сообщая о героической смерти своего легата. Слева на груди по-прежнему не хватает одной кожаной монетки, коими он обшит, той, что хранит Джунмён.       - Любовь моя… - Джунмён всхлипывает сильнее, зажмуриваясь до искр из глаз, пытаясь зацепиться пальцами за гладкий отполированный металл доспехов. – Прости, прошу, прости меня. Я не хотел… Несколько долгих мгновений уходит на то, чтобы отдышаться. Ледяной ночной воздух от каждого вдоха, кажется, грозится разорвать лёгкие, но в груди болит с такой силой, что холод, пробирающий до костей, просто ничто.       - Я не хотел пускать его. Я никогда не хотел быть с ним. Я лгал себе, что хочу, но ты же знаешь, что ничем кроме самообмана это не было. Я не желал его, никогда не звал. Но… Омега снова сбивается в словах, заходясь рыданиями, не в силах сделать вдоха.       - Я никогда не верил, что кто-то может любить и желать меня так же сильно, как ты… Я сопротивлялся ему как мог, я сражался с ним как мог. Я так по тебе тоскую… Но я больше не могу, понимаешь? – Джунмён поднимает голову, двигаясь ближе, и прижимается к металлу щекой. – Я каждый день за эти годы терпел, я уговаривал себя, что моему сыну нужна нормальная семья, я играл роль верного и любящего супруга, - Джунмён вновь зажмуривается, замолкая на мгновенье. – Но я больше не могу… - вновь всхлипывает. – Я не такой сильный как ты, как наш сын. Я совершенно бессильный без тебя, - вздыхает омега, садясь ровно, оставляя только ладони лежать на лорике. - Я больше не могу терпеть этого насилия, у меня больше нет на это сил… Чем больше я противлюсь, тем больнее становится. И сегодня я решил не делать ничего. Не противиться, а просто не делать ничего. И мне было хорошо… - голос сходит на нет. – Впервые мне было хорошо с кем-то кроме тебя… - Джунмён снова всхлипывает и прячет лицо в ладонях, чтобы заглушить собственные рыдания. – Прости меня, любовь моя, прости… - омега заваливается на бок, оказываясь лежать, всё ещё скрывая лицо в ладонях, продолжая рыдать, худая спина содрогается от всхлипов.       - Боги, мой господин, - чьи-то руки обхватывают за плечи, Джунмён вздрагивает, испугавшись, и устремляет взгляд на человека рядом, понимая, что это Бэкхён. – Ну что ты? – Бэкхён накрывает ладонью его щёку, мягко погладив. – Продрог, - вздыхает следом, помогая подняться на ноги и вытереть мокрые щёки, да отводит в покои. Джунмён дрожит, пока ему помогает переодеться в ночную рубашку и следом отправляют под бесчисленные покрывала и одеяла в постели, Бэкхён присаживается с подсвечником в руках у камина, чтобы разжечь тот. По комнате пляшут отблески рыжих искр, спальня неспешно нагревается. Сон не идёт, Джунмён наблюдает за ним глазами, пока личный лекарь не оседает на край ложа рядом, поднося к губам чашу с ароматным горячим травяным чаем. Выбираясь из покрывал, Джунмён заключает чашу в ладонях, грея те.       - Ты решил умереть там среди ночи на холоде? – вопрос глупый, Бэкхён знает сам, но не знает, как иначе начать разговор. В последний раз он видел своего господина в таком состоянии в тот день, когда в том самом каменном павильоне легионеры сообщили, что его генерала больше нет среди живых.       - Я… - Джунмён запинается, нахмурившись. – Не думал о холоде.       - А о чём ты думал? – Бэкхён едва повышает голос, тут же берёт себя в руки. Двигает поближе, примостившись рядом, да обнимает худые плечи. Джунмён склоняет голову ему на плечо, затихая. – Что причинило тебе такую боль? – спрашивает мягко. – В последний раз я видел тебя таким в тот день, когда ты впервые надел чёрную траурную тунику. Неужели что-то за эту ночь смогло по боли сравниться с такой утратой?       - Я чувствую себя предателем, - отзывается Джунмён, следом прячет нос у Бэкхёна на плече, прикрывая глаза. – Последним предателем на всём белом свете.       - Предателем? – не совсем понимая, осторожно переспрашивает Бэкхён. – Кого ты предал, дорогой? – вздыхает следом. – Кого ты мог предать? Твоё сердце никогда не принадлежало супругу.       - Свою любовь, - следует ответ шёпотом. – Я предал свою любовь, Бэкки. Память о ней. Повисает тишина на несколько, кажется, долгих мгновений.       - Как ты её предал?       - Я позволил себе принадлежать не ему, Бэкки, - очередной вздох. – Не Джонину. Полностью, от пяток и до макушки. Душой и телом.       - И что это в итоге принесло тебе? – Бэкхён задаёт наводящие вопросы почти с опаской, боясь реакции. Джунмён почти скулит в его плечо. – Тш, - Бэкхён целует в лоб, обнимая за плечи крепче, слегка качая, чтобы успокоить.       - Удовольствие… - самым тихим шёпотом, прикусывая следом губу. Бэкхён выслушивает и, наконец, понимает, в чём суть вопроса. Теперь вздыхает он, поворачиваясь к Джунмёну и обнимая и второй рукой за плечи.       - Ты не можешь носить по нему траур всю жизнь, - выдыхает он. – У тебя растёт сын. Ты должен делать его счастливым, ты должен быть счастливым ради него, потому что он счастлив, когда ты счастлив, - напоминает лекарь. – И ты тем более не должен корить себя за то, что четыре года спустя после его гибели ты, наконец, позволил себе хотя бы немного стать счастливым. Позволил себя любить кому-то, кроме Джонина. Позволил себе чувствовать что-то кроме постоянной боли. Не надо себя корить! – настаивает Бэкхён.       - Но мне опять больно.       - Это оттого, что ты понял – Джонин, не единственный человек во всём этом мире, способный сделать тебя счастливым, - Бэкхён кивает, вновь целуя в лоб.       - Но я не хочу быть счастливым с кем-то кроме него.       - А вот это зря. Ты же сам замыкаешь себя в этой боли. Прими, наконец, ту любовь, что тебе отдают в огромном количестве совершенно безвозмездно. Это принесёт твоему израненному сердцу покой, - Бэкхён забирает из тонких пальцев пустую чашу и поднимается, чтобы уложить Джунмёна обратно в постель, укутать в меховые покрывала. – Сейчас тебе нужно поспать.       - Как ты меня нашёл? – интересуется Джунмён, сонно моргая, и понимая, что его правда жутко клонит в сон – в комнате становится совсем тепло.       - Не знаю, - Бэкхён пожимает плечами. – Я просто вдруг проснулся и понял, что нужно сходить к покоям Императора. И пока шёл через сад, чтобы сократить, вдруг наткнулся на тебя.       - Ты укрыл Сэхуна? – Джунмён мостится на боку.       - Ну, конечно, - Бэкхён улыбается снисходительно, мягко.       - Ты – наше спасение, - Джунмён сжимает его пальцы в своих, когда засыпает. Бэкхён забирает с бархатной кушетки плед и мостится полулёжа рядом, поверх покрывал у Джунмёна за спиной, приобнимая за плечи. В камине потрескивают поленья, самый тёмный час ночи кутает дворец в сон, пока Аполлон гонит свою тройку борзых вперёд, чтобы выпустить солнечный диск из плена в самое необходимое мгновенье, начиная новый день.

***

Бэкхён ворочается сквозь сон, ибо слишком жарко. Неохотно просыпаясь, омега окидывает сонным взглядом спальню покоев и, понимая, что Джунмён всё ещё спит, прикрывает глаза, укладываясь рядом по удобней, прижимаясь щекой к чужому лбу, чтобы вновь заснуть, когда вдруг распахивает глаза. Садится ровно, в мгновенье просыпаясь, и тянется к Джунмёну, разворачивая того на спину, прижимаясь губами к его лбу, а тот горит.       - Боги, - спеша выбраться из-под пледа, Бэкхён поспешно встаёт, понимая, что камин потушили и спальня проветрена. Он плюхается на кровати рядом, спеша помочь Джунмёну выбраться из-под покрывал, в которые он кутался полночи, чтобы прикоснуться к шее и бокам – жар на лицо. Накрывая раскрасневшуюся щёку ладонью, Бэкхён вздыхает. - Мой господин, - зовёт, чтобы разбудить. – Нужно просыпаться, - Джунмён недовольно стонет сквозь сон, следом распахивает заспанные глаза, и Бэкхён лишний раз убеждается в своей догадке. – Как самочувствие?       - Словно меня волоком протянули через полгорода за колесницей, - отзывается Джунмён. – И всё болит, - констатирует после, как потягивается.       - Лихорадка, - Бэкхён снова вздыхает. – И жар, - приговаривает, поднимаясь к своей шкатулке с флаконами. – Это должно помочь, - Джунмён послушно выпивает содержимое маленького флакончика, плюхаясь назад на подушку. – Я принесу завтрак и предупрежу Юлия, чтобы присмотрел за Сэхуном.       - Он и так присмотрит, - Джунмён устало улыбается, прикрывая глаза. – Я посплю ещё?       - Поспи, - разрешает лекарь. – Сон поможет понизить жар. Спустя час, когда Бэкхён желает наследному принцу доброго утра и спускается в кухню за завтраком, оставляя поднос с тем на маленьком столике, Джунмён всё ещё спит. Расставляя пиалы и чаши, Бэкхён привычно усаживается рядом на кровати, потянувшись губами к чужому лбу, уверенный, что всё прошло, но охает следом – жар усилился. Джунмён дрожит, просыпается после прикосновений, как ему кажется, ледяных рук, и лекарь зовёт служек, чтобы растопили камин, да вновь кутает его в покрывала.       - Меняй повязку, когда высыхает предыдущая, - даёт он указания одному из служек, да спешно накидывает на плечи дорожный плащ, натягивая капюшон. Стража слышит его просьбу открывать ворота с верхней ступени мраморной лестницы, ведущей к портику дворца. Личный лекарь Императорского Высочества выглядит взволнованным и, кажется, спешит, а потому стражники выполняют просьбу незамедлительно. Ветер сдувает капюшон с головы, Бэкхён идёт так быстро, как может, зная, что если перейдёт на бег, сам может простыть, а это сейчас неуместно.       - Дедушка! – толкает двери, начиная звать с улицы, буквально врывается в дом. – Дедушка, беда! Ведун осматривает молодого омегу, что лежит перед ним на мягкой кушетке и только вскидывает взгляд на пришедшего.       - Что стряслось? – интересуется, продолжая осмотр.       - Дедушка, у Мёна жар. Я дал ему настой полыни, но спустя пару часов жар не спал, а поднялся. Его лихорадит, - Бэкхён растерянно глядит на старшего омегу. – Я не знаю, что делать, - разводит руками. Ведун молча кивает.       - Иди в кладовую. Доставай пустырник, шалфей с мятой и ромашку, - просит Харон и едва Бэкхён исчезает в соседней комнате, вновь обращает всё своё внимание на омегу, которого осматривал. Бэкхён скидывает плащ с плеч и бегает взглядом по полкам со шкатулками и банками, где дедушка хранит травы и снадобья.       - Что такое, непутёвый мой? – Бэкхён вздрагивает, слыша за спиной знакомый голос, и оборачивается, чтобы взглянуть на ведуна. – Он давал какому бедняку монеты у храмов, или околел?       - Это долгая история, - Бэкхён вздыхает, продолжая искать. – Но я нашёл его в шёлковом халате на голое тело в каменном павильоне на мраморном полу среди ночи. Не знаю, как долго он пролежал там до моего прихода.       - Уж долгая, - ведун хмыкает, следом вздыхает. – Что долгого-то в рассказе твоём, когда своими глазами я видел, чья лорика там и по сей день лежит.       - Всё верно, дедушка, - Бэкхён выдыхает с облегчением, находя ромашку. – Мне всё это смешать в один отвар?       - И поить его каждые пару часов, - следует кивок. – Пустырник собьёт жар, мята и шалфей помогут уменьшить боль в теле из-за лихорадки, а ромашка ослабит воспаление, коли оно есть. И наберёшь ему лабрум, да погорячее.       - Во время жара? – сомневается Бэкхён.       - Как напоишь отваром, - ведун кивает. – Жар выходит с водой. И следи за ним. Сэхуна лучше не пускать – кто знает, что оно такое. Переохлаждение или чего другого. В первый день сложно сказать, а он принц – совсем ребёнок, он слаб ещё, омежка к тому же.       - Я понял, - Бэкхён прячет в свою сумку взятые травы. – Ты придёшь к нам завтра?       - Приду, конечно, - Харон обнимает за плечи. – Юлия тоже не пускай. Он смотрит принца, не надо им пока с ним контактировать. Молча кивая, Бэкхён прижимается к чужой груди щекой на мгновенье и спешит обратно во дворец. Следующие три дня Бэкхён от своего господина не отходит вовсе. Лабрум правда помогает сбить жар, но к вечеру тот возвращается снова с новой силой. Джунмён не может спать, лишь мечется по подушке, то дрожа от холода, то изнывая от жары. Бэкхён лишь поит отварами и меняет повязки. Дедушка приходит ненадолго сменить его, пока Бэкхён забывается тревожным сном на несколько часов в кресле. Кроме жара больше никаких симптомов. Пик припадает на утро третьего дня. Жар ещё не слишком большой, и Джунмён спит, зарываясь в свежие простыни, которые служки едва сменили, когда в двери его спальни снаружи кто-то скребётся. Скребётся и следом доносится тонкий голос Сэхуна. И прежде, чем его улавливает не спящий Бэкхён, очень точно, даже сквозь сон его узнаёт Джунмён. Распахивает глаза, устремляя взгляд на своего лекаря, следом на дверь.       - Папочка, - совсем тихо, так жалостливо. Бэкхён отрицательно качает головой – если ответить, Сэхуну будет сложнее уйти к себе. – Папочка, пожалуйста, впусти меня, - вновь зовёт маленький омежка. – Папочка, я хочу к тебе. Сэхун вдруг всхлипывает, и Джунмён так же всхлипывает следом, накрывая губы ладонями, вновь глядя на Бэкхёна, который пересаживается к нему на край кровати. Вот уже три дня, как он не видел драгоценное создание: не обнимал, прижав к себе, не целовал пушистой макушки или розовых щёк, не слышал его задорного смеха. Джунмён закрывает лицо ладонями, стараясь успокоиться. Жутко хочется его обнять.       - Папочка, пожалуйста. Все оставили меня. Бэкхён устремляет внимательный взгляд на дверь, начиная прислушиваться, Джунмён тоже, нахмурившись.       - Ты заболел, и Юлий говорит, что мне нельзя к тебе, - кроха за дверью снова всхлипывает. – Отец не приходит ко мне, - снова всхлип. – Я никому не нужен?       - Малыш, - вырывается у Джунмёна и Бэкхён устремляет на него жалостливый взгляд. Джунмён выдыхает болезненно. – Солнце моё, - зовёт чуть громче.       - Папочка! Сэхун, слышно, схватывается на ноги, вытирая нос.       - Бусинка, надо ещё немного потерпеть, - просит Джунмён. – Слышишь? Бэкки совсем скоро вылечит меня, и мы снова будем вместе.       - Папочка, пожалуйста, я хочу к тебе, - маленькие кулачки активно стучат в дверь. – Пожалуйста, все оставили меня.       - Малыш, никто не оставил, - настаивает Джунмён, спешно стирая слёзы со щёк. – Отец очень занят, - говорит первое, что приходит в голову, хотя уже чувствует, как клокочет внутри злость. – Потерпи, пожалуйста. Ещё совсем немножко, а потом будешь приходить ко мне спать, м?       - Папочка…       - Мой принц, - слышится снаружи и голос Юлия, следом возня. – Я отнесу его спать, он вымотался из-за слёз, - отчитывается служка.       - Юлий, - прежде, чем тот успевает уйти, зовёт Джунмён. – Император правда ни разу не пришёл навестить его, пока я болею? – омега закусывает губу. Слышно, как Юлий вздыхает.       - Правда, мой господин. Юлий уходит. В спальне повисает неловкая затянувшаяся пауза.       - Бэкки, - зовёт Джунмён мгновенье спустя, получая ответный взгляд. – Принеси, пожалуйста, подушки с веранды. Те, что на тахте.       - Маленькие? – уточняет Бэкхён.       - Да. Едва Бэкхён скрывается за дверью веранды, Джунмён тут же спешит откинуть одеяла прочь, выбираясь из постели, и хватает свой шёлковый халат, устремляясь босой прочь из спальни, надевая халата на ходу. Прохладно, и шёлк халата совсем не спасает, стопы босые, но голова кружится не от холода, а от жара, который, кажется, решает усилиться, едва омега выбирается из постели и сбегает прочь. Сворачивая в портике к покоям Императора, Джунмён пробегает мимо дальше по колонному залу, который ведёт к залу Сената. Стража у двери слишком поздно осознаёт, что происходит, Джунмён успевает проскочить мимо, бесцеремонно врываясь в зал.       - Господин, вам туда нельзя! – стражники оказываются в зале следом, на пороге. Император, оборачиваясь через плечо и видя его, вскидывает руку, прося таким образом стражу выйти.       - Императорское Высочество, - подаёт голос Публий, поднимаясь со своего кресла напротив. – Вы не можете быть здесь. Омегам не положен вход в Сенат. К тому же…       - Попридержите язык, Прицепс, - холодно прерывает Джунмён, зыркая на альфу, вновь устремляя взгляд на супруга. – Я лишь хотел поинтересоваться у Императора, действительно ли Сенат оказался в приоритете перед собственным сыном, - стоять ровно довольно тяжело, голова кружится ощутимо, и Джунмён переносит вес на одну ногу, чтобы высказать всё, что запланировал, а потом, плевать, что будет потом. За любимого драгоценного мальчишку в груди болит так сильно, что Джунмён непроизвольно накрывает её ладонью, сжимая ткань халата в кулаке. Повисает тишина, Прицепс замолкает, в Сенате, кажется, никто не дышит.       - Императорское Высочество, вы больны, - напоминает Император совершенно сдержанно, спокойно, невозмутимо и тянется к нему ладонью, чтобы подхватить под локоть, но Джунмён не позволяет, шагая прочь.       - Ему всего три, - напоминает Джунмён. – Он – маленький мальчик, которому нужна забота и опека. Ему нужны родители. Ему нужен отец. Тот, который был занят настолько, что ни разу не удостоил своим царственным вниманием маленького ребёнка, чей папа не может сейчас быть рядом. Чтобы, упаси, Юнона, не стать причиной и его возможного недуга. Неужели это так сложно понять? – Джунмён выдыхает устало, моргает медленно, чувствуя, как накатывает слабость и темнеет в глазах. – Неужели треклятый Сенат важнее собственного сына? – Джунмён собирается силами. – Ни одной чёртовой минуты своего времени ты не посвятил ему за эти три дня. Он пришёл под двери моей спальни в слезах, испугавшись, что все бросили его, что он никому не нужен. Твой сын почувствовал себя сиротой при живых родителях! – Джунмён стучит кулаком в сильную грудь несколько раз. Моргает совсем устало и вдруг понимает, что падает. В свои объятия принимает темнота.

***

      - Лучше бы раны заживали на тебе так скоро, как отрастают волосы, - бурчит Чанёль, пока умело орудуют ножницами.       - Это взаимосвязанные вещи, Чанёль, - хмыкает Джонин с улыбкой. – Тебе ли, как целителю, не знать.       - Тебе ли не видеть, что всё наоборот, - продолжая хмуриться, передразнивает Чанёль и тянет сильнее чем нужно, но вызывает не злость, а смех. – Раны заживают на тебе хуже, ты должен беречь себя.       - Это оттого, что жаркая погода, - Джонин пожимает плечами. – В холод рубцуются быстрее.       - На тебе уже места живого нет, - очередной вздох.       - Есть, - не соглашается Джонин. – Полно ещё. Холста для шрамов предостаточно.       - Художник, - Чанёль окончательно выходит из себя, наконец, откладывая ножницы, да шагая прочь. – Пойду лучше хозяину помогать, - бурчит да уходит прочь. Джонин оценивает своё отражение в отполированной пиале, что служит зеркалом, пробегаясь пальцами по совсем коротким волосам, и провожает Чанёля улыбчивым благодарным взглядом. В тени под навесом гораздо комфортнее. Чанёль усаживается возле других лекарей, что помогают хозяину разбираться с кипами документов и кивает хозяину, который бросает на него короткий взгляд. Принимая из его рук очередной сундук. Гладиаторы перед ними на тренировочном поле заняты каждый своим- кто-то рубится, кто-то отдыхает, другие разговаривают. В это безумно жаркий ленивый день совершенно нет никакого желания отрабатывать атаки под палящим солнцем. Это понимает и хозяин, и стражники. Зачем загонять гладиатора во время тренировки, куда интереснее посмотреть, как на арене это сделает противник.       - Чанёль, - зовёт ланиста, поманив рукой к себе, и целитель усаживается поближе.       - Хозяин Квинт? – отзывается. Он больше не бегает туда сюда, а живёт здесь, на территории школы гладиаторов вместе с другими лекарями постоянно.       - Расскажи о Джонине, - просит ланиста и Чанёль на мгновенье хмурится, чтобы собраться с мыслями. – Давно вы знакомы?       - Четыре года, - отзывается целитель. – Он рассказывал мне, что собирался стать легионером, но на лагерь напали варвары, ему удалось выжить.       - Но где же в этой истории ты? – краем глаза посматривая на него, интересуется ланиста.       - Я нашёл его раненым и выходил, - Чанёль спокойно пожимает плечами, ибо не лжёт.       - И как он попал в гладиаторы?       - Он… - Чанёль запинается, этим себя и выдаёт.       - История была бы убедительной, если бы ты продумал все её составляющие заранее, верно? – ланиста устремляет на него взгляд, и Чанёль немеет на мгновенье. – Ты хорошую цену за него сторговал, - продолжает хозяин, и Чанёль, откровенно говоря, в удивлении распахивает глаза и губы. – Думаешь, я совсем дурак, и меня можно так легко провести? – ланиста хмыкает. Джонин ещё оттуда, где сидит, понимает, словно что-то идёт не так. Не так, ибо, наблюдая за Чанёлем, он замечает как меняется лицо того, и как целитель начинает искать его взглядом. Поднимаясь на ноги, чтобы скрыться с глаз, альфа двигает к гладиаторским баракам.       - Генерал Кайус! – зовёт в спину Квинт и Джонин замирает как вкопанный, пропуская выдох. Многие взгляды вокруг тут же устремляется на него – вопросительные, непонимающие, удивлённые, пока Джонин берёт себя в руки.       - Вы опознались, господин, - осторожно оборачивается он через плечо, чтобы взглянуть на ланисту, затем смиренно поклониться. Его кивком отпускают, и он спешит скрыться там, куда шёл. У Чанёля сердце в груди грохочет с такой силой, что это, кажется, заметно, и невооружённым глазом. Ладони тут же потеют от волнения.       - Слишком гордая осанка для того, кто не успел стать легионером, - хозяин привычно хмыкает, провожая гладиатора взглядом. Чанёль сглатывает, опуская голову и продолжая возиться с документами, словно это ни его сейчас уличили во лжи, словно это не личность Джонина сейчас привселюдно раскрыли. Слава Богам, уже совсем скоро кто-то из служек приходит сообщить хозяину, что у него посетители, и тот уходит. Едва это происходит, Чанёль схватывается на ноги и, чтобы не привлекать к себе внимания, потягивается да двигает в сторону бараков, чтобы спрятаться от солнца, обмахиваясь рукой.       - Погорели! – роняет он, едва входит и видит Джонина. Тот оборачивается к нему, хмурый. – Он узнал меня, - рассказывает Чанёль. – Знает, что это я был тем переодетым купцом, что продал тебя ему. Не знаю, как долго ему известно. Он знает, что наша легенда о тебе – ложь. И когда он позвал тебя, думаю…       - Проверял мою реакцию, - договаривает за него Джонин кивая. – Вопрос в другом: что он будет делать с этими званиями. Как он поступит.       - Но как он мог знать, кто ты? – не понимает Чанёль.       - Это долгая история, - Джонин вздыхает. – Мы виделись ранее, когда я был ещё в своём чине.       - Что? – Чанёль хмыкает. – И ты не сказал? – следом так же хмурится. – Вы общались?       - Нет. Понятия не имею, откуда он знает моё имя, но это не меняет того факта, что он знает правду. Да и…       - Джонин! – прерывая, на пороге вырастает один из стражников. – Хозяин ждёт в своём кабинете. Они с Чанёлем переглядываются, целитель обречённо плюхается на лавку, Джонин уходит вслед за стражником. Конечно, конечно, он узнал его сразу, едва увидел. Узнал знакомое лицо, но долго думал, откуда знакомое. Чанёль думал, всё идёт так, как задумано, пока он, Джонин, молил богов, чтобы не узнали его. Что вряд ли его могли бы запомнить или сравнить с тем человеком, которым он был когда-то. Этого ланисту он видел на одних из игр в Помпеях. Тот был там в роли зрителя, ибо не мог выставить своих гладиаторов для боя, а Джонин, уже будучи тогда генералом-легатом, наблюдал с трибун за бойцами Тэуса, поддерживая его взволнованного супруга, что сидел рядом. Ланисты тогда обменились короткими кивками в роли приветствия, но скорее не от того, что знали друг друга, а просто из солидарности и уважения. Квинт прошёл мимо, Тэус остался стоять в компании воспитанника и супруга. Стражник шагает прочь, прекращая преграждать собой двери в кабинет, и Джонин толкает те, чтобы войти, и коротким кивком поприветствовать человека напротив. Ланиста замер к нему спиной напротив окна за своим рабочим столом.       - Ты солгал мне! – роняет он, когда двери за гладиатором закрываются.       - Господин… - Джонин выдыхает устало. – Квинт, - зовёт по имени. – Как я мог знать, что ты узнаешь во мне человека, которого раз в жизни видел мельком?       - Зачем ты это сделал? – хмыкает ланиста, оборачиваясь к нему через плечо. – Зачем позволил надеть на себя цепи? – на его лице неподдельное удивление. – Я видел на тебе нагрудник имперского легата, а сейчас ты просто раб.       - Мне нужно вернуться в столицу, - Джонин разводит руками. – Я знаю, что она далеко. Знаю, что туда многие дни пути, что это совсем недешево – добраться туда, не говоря уже о лошади, но…       - Я не приведу тебя в столицу, - ланиста вздыхает. – Я должен продать тебя другому ланисте, который сумеет привести тебя победами на великую арену. А я уже давно не достоин её.       - Ты так считаешь? – Джонин вздыхает.       - Мы виделись в Помпеях. Я не был удостоит и той арены, а думаешь, смог бы посягать на амфитеатр Флавиев? – ланиста вздыхает. – Мы должны продать тебя тому, кто проложит тебе путь в столицу. Если нужно – кровью.