Инквизиция

Смотреть на Коула в те редкие моменты, когда даже он бывал беспомощен, было почти невыносимо. Вся его «потусторонность» пропадала. В такие мгновения он более, чем когда-либо, показывал, каким юным он был, когда умер. Если он сводил бровки домиком, а глаза блестели от откровенной боли и грусти, из его лица пропадали угловатая суровость, гневные и печальные следы голодной смерти. Обычно в нем было больше от мужчины, которым он обещал стать, чем от мальчика, которым когда-то был. Сейчас это был ребенок. Инквизитор Лавеллан никогда в жизни не считала себя суровой женщиной, и все то время, что они провели в Крествуде и окрестностях, у нее сердце кровью обливалось за него. И то, что эти эмоции его беспокоили, помимо и поверх той боли, что он чувствовал отовсюду вокруг, заставляло ее беспокоиться еще сильнее, отчего он беспокоился сильнее, и это превращалось в замкнутый круг. Коул, прекрасно понимая, к чему она склоняется, прямо заявил, что не уйдет отсюда, и если она прогонит — он просто исчезнет из вида, но не уйдет. И она оставила его при себе, каждый раз заискивающе заглядывая ему в лицо: когда они узнали, что жители Крествуда сражаются со своими утопленниками, когда узнали об их вине, когда шли по покрытым тиной улочкам Старого Крествуда и когда спустились в пещеры, по которым бродили призраки тех, кого предали и обрекли на страшную смерть. Она знала, что мальчик чувствует все. Ее сердце очень хотело, но разум не мог объять масштабы того Сострадания, которое являл собой этот дух. Солас говорил, что духи — это те же «люди». Но она не понимала, как можно быть разумным существом, пройти через все это, через все — и не почернеть, не сжаться, не рассыпаться пеплом от ужаса и боли. Именно в этом путешествии она начала понимать это существо и проникаться к нему любовью, граничащей с почтением. И вот они стояли на ступенях старого тейга в тишине. Даже у Дориана не нашлось язвительного комментария. Коул баюкал на коленях больного нага — его уши, нос и вены под мягкой шкуркой были черны от скверны, а глаза подернуты болезненным бельмом. Наг умирал, несколько его сородичей обеспокоенно крутилось неподалеку, не решаясь подойти слишком близко, но Эллана не видела боли в глазах Коула — только спокойствие. Она осторожно, мимолетной лаской пробежалась пальцами как по лбу нага, так и по ладони паренька: — Они что-нибудь чувствуют? Они понимают, что... что происходит? Коул опустил голову ниже, отчего она перестала видеть даже краешек его подбородка за полями шляпы: — Они грустят. Не как люди, или эльфы, или кунари. Вы все грустите, потому что остаетесь одни. Они грустят, потому что он останется один. Эллана не успела ответить — длинные подростковые пальцы, небрежно поглаживавшие до того шею животного, резко сжались. Раздался слабый хруст и короткий писк. Коул отвернулся, бережно уложив тельце в гнездо из водорослей, и сказал дрогнувшим голосом, будто настаивая на том, что его должны понять: — Я помог. Эллана перестала чему-либо удивляться уже давно и с неким извращенным самоотречением принимала чувство стыда, когда ее «судил» Нажий Король. Девушка запрещала себе задуматься о безумном факте того, что перед ней стоит физическое воплощение этого словосочетания: Нажий Король. И о том, что у него на голове действительно золотой венец, и он действительно восседает на троне. Взмах лапки велел ей подняться с колен — она даже не удивилась! — а эскорт из, видимо, почетного нажьего караула, вытолкнул Коула в центр площадки. Паренек, как всегда, робким жестом сцепил нервные ладони на животе. Но колено не преклонил. Не он. Нажий Король спустился с трона, поглядев на Коула долгим, внимательным взглядом, а потом почтительно, глубоко склонил голову. Все наги вокруг сделали то же самое. Единственные чистые сердца Тедаса склоняли голову перед Состраданием. О, да — Эллана плакала.