Инквизиция

Максимма с самого начала понимала — или думала, что понимала — во что ввязывается. Кассандра позаботилась об этом, описав правила. Она говорила очень жестокие вещи... с улыбкой. Макс слегка завидовала Искательнице, как бы отвратительно это ни звучало. Получалось, что завидовала она чужой беде и боли, как и чужому терпению, вложенным силам... крови. Она просто хотела быть тем человеком, который прошел путь рядом с Калленом с самого начала. Но все сложилось так, как сложилось. Это Кассандра была той, кто поддержал его решение и начал с ним его путь. Она была тем человеком, кто привязывал его к постели в первые две недели, тем кто, из уважения к нему и оказанному ей доверию не подпускал близко других людей. Принцесса и Правая рука Верховной жрицы, посреди расследования и хаоса способная уделить время на то, чтобы отмыть обезвоженного от блевотины и испражнений храмовника в лириумной завязке. Способная уделить время на то, чтобы быть рядом и удерживать его. Драться с ним после того, как к нему вернулось немного физических сил. Она призналась Максимме со смешком, что маленький шрам под правым глазом у нее именно от Каллена. А потом жестко обрисовала еще раз: не подходить близко во время приступа, делить надвое все, что он скажет в гневе, а если потеряет сознание или начнет биться на полу, то сунуть что-нибудь между зубов, чтобы не откусил себе язык. Каллен никогда не выглядел как человек, с которым нужны все эти правила. Максимма думала, что понимает, но не знала ничего. Впрочем, первого же раза хватило, чтобы вправить ей мозги. Когда он рассердился на Кассандру, не принявшую его отставку, и умчался к себе, Макс пошла к нему, готовясь разговаривать и убеждать. Но взамен получила очень хорошее представление о том, что происходит с ним, какая неконтролируемая, не замечаемая самим страдающим человеком сила рвется наружу. Крепкая, тяжелая дубовая шкатулка разлетелась на части, едва миновав ее голову. Каллен больше был похож на зверя в клетке, чем на человека, выплевывая слова со злостью, со слюной, с белой яростью в глазах. Макс не поняла, почему именно он цедит сквозь зубы — то ли от эмоций, то ли потому, что физически не может их разжать? Он был похож на ураган: не дал ей вставить хоть слово, чтобы воззвать к разуму, хлопнул кулаком дубовый шкаф — он покосился, а одна из полок сорвалась, рассыпав ему под ноги книги. Измученный болью Каллен пошатнулся, схватился одной рукой за край стола, а другой будто бы попытался объять все свое тело разом. Будто болело все. Конечно, ее первым рефлексом было поддержать его. Она сделала шаг навстречу, но Каллен отшатнулся от нее, как от чумной, ударился об стену, сполз на пол, бессильно привалившись к ней спиной. Макс попыталась подойти, но он пнул отвалившуюся полку ей навстречу так, чтобы между ними образовалось препятствие. Это было предупреждением, как и тяжелый взгляд воспаленных глаз. Как и вспышка несвойственной ярости. Она все же приблизилась осторожно, постаравшись вложить все, что она чувствовала в спокойную уверенность слов: ты справишься. Ты выдержал уже столько! Сможешь продержаться еще чуть-чуть. Всего лишь один следующий день, чтобы на следующий после него сказать себе: «Я мог вернуться к старому еще вчера, но продержался, поэтому продержусь еще один день, чтобы вчерашний не прошел зря». Он согласился, и все как будто пришло в норму. Она ушла, только получив его заверение, что он снова в порядке. Ушла со спокойной улыбкой внешне, но напуганная... так сильно напуганная, что у нее дрожали руки. После этого случая слова самого Каллена, слова Кассандры, которые они произносили так буднично, стали иметь вес. Ведь Каллен сам ответил на вопрос, больно ли ему — да, больно, но он может это терпеть. Сказал таким равнодушным тоном, что Макс сделала ошибочный вывод, будто это что-то вроде легкой головной боли — неприятно, но можно жить. Они оба говорили, что Каллен может умереть. Макс беспокоилась, но не понимала до сегодняшнего дня, что он может умереть в любой момент. Сейчас, через минуту, завтра, на балу или посреди очередного военного совета. Именно это осознание, такое жестокое и болезненное, развернуло ее назад. Она буквально взлетела на крепостные стены, ожидая застать картину... она даже не знала, чего — измученного человека, держащегося за голову? Она застала мужчину, такого земного, освещенного горным солнцем, скинувшего с себя доспех и мундир, оставшегося в одной рубашке и занятого таким прозаичным занятием, что она резко остановилась, как оглушенная. Он прибивал обратно полку и резко повернулся на звук ее шагов. Макс заметила, как он инстинктивно перехватил молоток как оружие, но тут же расслабил руку, увидев, что это она. Он тогда показался ей таким красивым! Несомненно, он был привлекателен всегда, но мучения последнего года, шрам, перекосивший правую сторону его верхней губы, осунувшиеся щеки, покрытые по большей части седой щетиной, а оттого — болезненно сероватые, вместе с темными кругами под глазами делали его внешность такой... отстраненной, больной и восковой одновременно. Как будто он носит орлейскую покоробленную маску совершенства, выцветшую и потрескавшуюся от времени. Сейчас, в золотистом свете солнца, который отражался в его золотистых же волосах, Макс увидела, каким неправдоподобно красивым он, должно быть, был в юности. Хорошо, что сейчас он не такой... ослепляющий. Она примчалась, полная решимости, потому что ее осознание нависшей над Калленом угрозы чувствовалось, как потеря. А теперь, когда он был такой живой, такой привлекательный, настоящий, она вдруг оробела. Поэтому позвала его поговорить со смущением... Хорошо, что ее «выцветшее совершенство» был еще робче, чем она сама. По разным причинам, конечно. Он робел отзываться на ее упрямство просто потому, что под пытками привык быть окруженным злом и обманом. Привык, что если ты видишь, как сбывается самая желанная и радужная мечта, то боль, с которой ее разрушат, будет наиболее сокрушительной. А любая сбывшаяся мечта — обязательно и несомненно трюк больного разума. Она уговорила его попробовать. Подтолкнула его, а он, будучи тем смелым и волевым человеком, каким являлся, пусть с деликатной осторожностью, но согласился взять то, чего хотел. Согласился быть счастливым. И целовал ее в первый раз так, будто издал приказ о счастье и решительно ставил на нем печать главнокомандующего. Она понимала головой, чего ему стоила эта смелость, но, опять же до первого раза, не понимала реальности... Когда они переспали впервые, то уснули в объятьях друг друга. Трахался он с той же страстной решимостью, что и целовал — набравшись смелости быть счастливым, как храбрый и могучий завоеватель, берущий то, чего хочет, и как трус прикасающийся к ее лицу, будто к недозволенному. Конечно, они тогда сразу уснули, и ему было не до правил или размышлений о неприятностях. Он был слишком ошеломлен собственной дерзостью и тем, что за ней не последовало никакой кары. Наверное, изучал это ощущение с любопытством. И даже кошмар у него был — видимый ей, по крайней мере. Она уже оделась и готова была будить его перед уходом, когда его размеренное дыхание участилось, он заскулил что-то неразборчивое. Макс даже не знала, что его голос может звучать так тоненько и по-детски. А потом вскрикнул и велел кому-то «оставить его» с таким грозным рычанием, какого она еще не слышала от него. Но Каллен быстро пришел в себя при ее прикосновении и был таким ласковым с ней, таким ласковым, что у нее сердце обрывалось от счастья. Она не захотела и не стала сдерживать свое первое «я люблю тебя». И ответный удивленный, беззащитный, перепуганный и счастливый взгляд того стоил. Его глаза вмещали все чувства мира. Это было так красиво, что трудно выносить, и она, довольная собой, уткнулась носом ему в грудь, уперлась ладонью в теплый живот, хихикала от радости и смущения. Обнаженный, он не выглядел совершенством. Он был более домашний. Лучше, чем совершенство. Она как кошка выгибалась за его рукой, которая погладила ее по спине. Он молчал, абсолютно не зная, что делать с ней, с собой, что говорить. Макс опаздывала и убежала с красными щеками, ступая будто по облаку. Еще три дня после этого передвигалась по утесам Штормового берега вприпрыжку, как девочка. Все переменилось, когда она вернулась. Было, конечно, неловко, потому что они только начали новый этап отношений, но первые две ночи после ее возвращения она спала в своей постели, а он — в своей. На третий день она зазвала его к себе под вечер, предельно ясно давая понять, что хочет, чтобы он остался. Тогда-то и появился тот самый «другой» Каллен. Который был жестче и умел брызгать слюной сквозь стиснутые зубы и разбивать дубовые шкафы. Он пытался быть мягким, поглаживая большим пальцем ее щеку, задумчиво и осторожно. Будто нежность этого жеста была единственным, что может удержать его на этом свете. Он сомневался, и под его глазами снова обозначились темные круги, напомнив ей о риске, которому он подвергается постоянно. Он говорил что-то о правилах. Говорил, что они больше никогда не будут спать друг рядом с другом, что он будет уходить к себе, и если она не готова жить так, то лучше пусть скажет сейчас... Максимма целовала его веки и щеки, убеждая, что ей все равно, какие их ждут ограничения, если это позволит быть с ним. Смущала его своим принятием его самого и ситуации, тянула застежки его мундира и кусала его шею, ключицу и сосок, наслаждаясь вырванным из него возбужденным вздохом. Не давала раздевать ее, оттолкнув на постель и раздеваясь сама. Слегка поводила бедрами, будто пританцовывая под неслышную музыку. Не сводила с него, бедолаги, глаз. Наслаждалась тем, как он не знал, куда смотреть первее, торопясь вобрать каждое ее движение. Сидел на кровати, позволяя ей подойти вплотную, поставить одну ногу рядом с его бедром, продолжая извиваться и стягивать рубашку, обнажая груди буквально перед его носом. Он выглядел совершенной картинкой в обычной жизни, но когда он был возбужден, его порезанная, перекошенная верхняя губа непроизвольно поднималась, отчего обнажались зубы. Его серое, печальное выцветшее совершенство трескалось и осыпалось за оскалом зверя. Там, за рассыпавшейся маской, все было золотистое, яркое, чувственное. Как эта кривая «улыбка». Как и горячие, крепкие ладони, рывком поднявшие на кровать так, чтобы она стояла над ним, обхватившие ее ребра с двух сторон, не давая пошевелиться. Как золотистая макушка и как обжигающе горячий язык, который прикасался к ее коже не самым кончиком и с трепетом, а широкими, уверенными мазками — он облизал кожу под грудью, косую мыщцу на животе, чувствительное местечко между пахом и бедром. Только к половым губам уже подошел кончиком языка, очертив их, раздвинув, найдя самую чувствительную горошину плоти и терзая ее, все еще удерживая ее корпус руками над собой, не давая упасть, игнорируя дергающие его за волосы руки. Она чувствовала вибрацию его довольного, низкого, хриплого смеха, когда он вырывал из нее гортанные крики и стоны до тех пор, пока она не могла терпеть больше, пока ее ноги больше не могли держать ее, так сильно дрожали на самом краю разрядки. Он позволил ей рухнуть на себя, насадиться на себя, распластаться на себе, все так же направляя ее руками, управляя ее бедрами, поднимая и снова насаживая ее на себя, так, как ему нужно было. Она только беспомощно постанывала на его груди, отстранено подмечая, насколько сильны его руки. Эта мысль возбуждала и, в конце концов, вернула ей достаточно сил, чтобы она начала отвечать, шевелиться, кончить во второй раз. Эта была чудесная ночь, и он осмелел донельзя, поддавшись на ее уговоры: Макс немного схитрила, сообщив, что сегодня как раз тот вечер, когда она не желает, чтобы он уходил. Попросила его побыть с ней, пока она не уснет. За столом или на диванчике, как ему больше хочется. Пожалуйста. Каллен же, удовлетворенный, ленивый и разнеженный, тоже не хотел уходить, очевидно. Поэтому он просто завернулся в одеяло, скатившись с постели на пол. Улыбнулся ей, когда она выглянула из-за края, щекоча его лицо распущенными волосами. На том они молча и порешили, когда Макс протянула ему подушку. Рыцарь, спящий у ее кровати — это было шаблонно настолько, что даже Распутная вдова не стала бы отмечать в своем вестнике. А вот в его кошмарах, которые пришли с рассветом, ничего шаблонного не было. Ее разбудил оборвавшийся, жесткий, разозленный, но какой-то смятый при этом крик, от которого она буквально слетела с постели. Слетела, тут же споткнувшись о Каллена. И так едва удержав равновесие, она неловко шлепнула босой ногой рядом с его животом, а потом, не дав ей опомниться, сильные руки, вызвавшие такое ее восхищение накануне, ухватили лодыжку и дернули, выкручивая сустав. Макс заорала от свернутой, чудом не сломанной лодыжки, от испуга, от падения и стукнулась головой о каменные перила. Каллен спал сегодня слишком крепко. Обычно после хорошего секса спится хорошо и глубоко. Это справедливо для всех, и он не был исключением. Только для него «крепко» означало «глубже в кошмаре». Он перекатился на четвереньки, все еще спросонья смешивая кошмар и реальность, защищаясь от того, кто напал на него. С перекошенным лицом он замахнулся кулаком, и если бы Макс была обычной женщиной, то он бы убил ее. Он очевидно убил бы, и мгновения бы не прошло. Макс использовала это мгновение чтобы банально увернуться. Кулак Каллена с зубодробительной мощью впечатался в каменный пол, и теперь уже он закричал, отшатнувшись обратно к кровати, упершись в нее голыми плечами. Каллен замер, испуганно глядя вокруг, подтянув раненную руку ко рту, выдавив из себя то ли выдох, то ли подавленное рыдание. Побудка века! Оба голые, еще не до конца проснувшиеся, но уже с несколькими сломанными косточками на двоих. Макс держалась за голову и ногу, он — за опухающую руку, и оба смотрели друг на друга по-совиному круглыми глазами. Она буквально, по-настоящему, в действительности, а не в романах, увидела в действии фразу «тьма заволокла его взгляд». Вместе с осознанием случившегося он как будто старел на глазах. И следующая картина была еще нелепее предыдущей, потому что Инквизитор, с лихорадочным «нет-нет-нет-нет» заползла на него, обвивая его ногами и руками и не давая ни вздохнуть, ни слова вставить. Отпустила, только когда получила клятвенное заверение, что он не сбежит куда глаза глядят и не сбросится с крепостной стены от чувства вины. И все это по прежнему голышом, в спутанном одеяле и на каменном полу. Он боялся за нее и больше всего за удар головой об камень, а она — за него и его рыцарскую совесть, из-за которой он мог перестать с ней встречаться вовсе. Два дурака. Хорошо, что он заметил этот ее испуг, почти панику. Она хотела утешить его, но это он утешал ее и обещал, что не бросит ее, что ему жаль, что они научатся с этим жить и избегать. Максимма Резерфорд с самого начала думала, что понимает, во что ввязывается. Но на деле в тот момент это было не так. Спустя два года она улыбалась своему новоиспеченному мужу, до дрожи в кончиках пальцев удовлетворенная своей первой брачной ночью и посылая воздушный поцелуй через комнату мужчине на соседней кровати. Ну, хотя бы замуж вышла, действительно понимая, во что ввязывается. И очень этим счастливая.