Инквизиция

Коул присел рядом незаметно, как и всегда. Эвелина даже перестала вздрагивать, спустя столько времени. И перестала молчать о тех причинах, по которым он пришел. Она знала, что он знает все её вопросы. Все её «больно». Поэтому она перешла сразу к сути, пытаясь помочь Коулу хотя бы тем, что не стала ходить вокруг да около. Озвучивание проблемы, смелость сказать вслух — все это уже само по себе снимало часть боли и недоумения. — Я действительно простила его. Его даже судили только за измену, а не за детей. Те четверо — это просто часть преступления. А само преступление — государственная измена, не убийство. Но я смотрю на него, и не могу понять, у меня в голове не укладывается... Коул повел плечами, молча ожидая. Эвелине было стыдно. Стыдно перед Томом, что обсуждает это с кем-то другим — даже если это Коул, который давно знает о Томе, о самой Эвелине куда больше, чем даже они сами. Стыдно перед другими... так нелепо, но осуждение других всё же ранило её. Ей так хотелось объяснить. Чтобы они поняли, кто такой Том Ренье, чтобы понимали, почему она простила. Не только из-за любви. Так хотелось, чтобы его видели таким, каким она видит. Она понимала, как глупо и бессмысленно это желание, и стыдилась этого. И ей было стыдно, что, отчаянно попытавшись понять всего его, со всеми грехами, горестями, страхами, виной, тьмой, самоотверженностью, искуплением, она так и не поняла его до конца. Возможно ли это в принципе — понимать до конца другого человека? Но Коул ждал, не вмешиваясь в сумбур ее мыслей и стыда. Не пытаясь ничего сказать. Значит, нужно по одному шагу за раз. По одному осколку понимания. Они оба смотрели издалека, из своего тайного местечка над стойлами. Эвелина была в одной рубахе Тома на голое тело, кутаясь в плащ, который пах им — немного потом, немного эльфийским корнем и табаком — и она ощущала этот запах как объятье. Том сидел тихо. Думал, что она ещё спит. Его руки двигались мягко, быстро и привычно. За шумом Скайхолда и лошадей он не слышал разговора с Коулом. В этот раз это был медведь. Не свирепый, но стоящий на задних лапах, с раззявленной пастью, с клыками, косматой шкурой, миленькими ушками, всё как положено. Такой, к которому приделываются лапы с веревочками — отдельно на гвоздях. И если за них подергать, то медведь будет шевелить ими, словно нападает. Он был размером по пояс. Малышня будет в восторге. И наверняка очень быстро его уничтожит, играя в рыцарей и околачивая медведя палкой. Том был поразительно талантливый. Его пальцы словно были созданы для того, чтобы на ощупь находить нужные линии: вытачивать мордочки, завитушки, узоры и фигуры на игрушках, которые он делал, и находить самые чувствительные точки, черточки и местечки на ее теле. И всё же... — Я не понимаю, как у него физически поднялась рука и не оборвалось сердце. Я без осуждения, пытаюсь просто понять. Он так любит детей. Он всегда к ним хорошо относится. Как же у него получилось убить четверых? Коул безмятежно улыбнулся: — Он не спрашивает себя. Он бы сказал: «Я не такой сложный, как ты. Я не думаю так много». Это было бы неправдой. У него много чувств. Правда в том, что он никогда не отпускал этих детей. Дети с ним всегда. Все восемь. Остальные приходят и уходят. — Восемь?.. — Четверо Кайе. Они сидят вон на том стогу сена. Наблюдают за лошадьми. На Ренье они никогда не смотрят, поэтому он не может перестать тащить их за собой. Лидди рядом с ним, у костра. Она всегда рядом с ним, даже когда он ненадолго забывает о ней. Жалко, что когда вы были на Штормовом берегу третьего дня, он не нашёл цветов. Ещё не время тридцать седьмого, но в море их можно без счета для нее. И трое мальчишек, что били собаку. Ренье их не остановил, потому что тогда их боялся. Теперь они присмиревшие. Но тоже всегда рядом. Пакостят, шумят в голове — в сердце. Когда мертвый Ренье пытается проснуться, они ерепенятся и подначивают. И живому Блэкволлу проще усмирить мертвеца благодаря им. Так что от них тоже польза. Эвелина удивленно вздрогнула, когда на обнаженное колено капнула слеза. Не заметила, что заплакала. Это странно — жалеть и его, и этих детей одновременно? Коул тихонько добавляет: — Он очень напуган. Ты можешь утешить его боль, потому что она про тебя. Те восемь — они просто рядом. Это больше не больно, просто навсегда грустно и стыдно. Но ты — это то, что впереди. Ты живая, мягкая, теплая. Такая сильная, что можешь... а если ты родишь? Как можно будет смотреть на твоего ребенка — на вашего? Ренье несет в себе плохое. Что если от него родится тот, мертвый Ренье, которого он с таким трудом убил? Как он сможет подарить вам весь мир, который вы заслуживаете, если он не заслуживает даже пытаться? Он не искупил этих восьмерых, так о ком придется забыть, если вы будете семьей? О них — или о вас? Коул ушел. Она моргнула, а его уже не было. Она наблюдала за Томом некоторое время, позволяя себе просто... любить его ещё сильнее от этого его страха. А потом Эвелина вытерла слезы, уверенно встав с постели. Не стала одеваться, только натянула сапоги, улыбнулась шире обычного и спустилась вниз: — Привет. О! Ты успел выстругать ему задние лапы. На нем теперь можно даже сидеть. Том сверкнул лукавой улыбкой сквозь бороду: — Хочешь посидеть на косматом медведе? Эвелина удивила его, прошествовав прямо к нему и усевшись на колени, широко разведя ноги в стороны. Укрыла их обоих плащом, скрыв от случайных зрителей свои голые ноги. Скрыв талантливые руки Тома. Прошептала ласково на ухо: — Хочу. Усмешка Тома стала шире, а ее обнаженную шею за растрепанными, буйными волосами обдало его горячее, ставшее тяжелым дыхание. Пальцы скользили под плащом вдоль голых ляжек, ко всем её черточкам, которые нужно было найти на ощупь. Держа одной рукой её спину, второй он делал её утро добрым. Самые талантливые руки. Самое напуганное, храброе сердце. Поэтому пусть берет всё: всё её мягкое, теплое. Живое. Будущее.