Инквизиция

Рист с раздражением отбросил с лица пряди волос. Пришлось остановиться, пропуская вереницу людей. Он потерял свой старый кожаный шнурок, которым перехватывал волосы на затылке, а кусочком бечевки завязывать было неудобно: перетянешь узел слишком сильно, и придется выдирать волосы, чтобы снять узел. Затянешь слабо, и узел будет развязываться. За спиной раздалось серебристое хихиканье. Рист обернулся с самоуничижительной улыбкой, ожидая увидеть, судя по голосу, девочку-подростка. Примерно так и было, за исключением того, что девушка была старше, чем звучал её голос. Хотя и такой же серебристой: с белой кожей холодного оттенка и почти белыми волосами, которые издалека казались седыми. Вблизи они были чистым нежным серебром, переливавшемся на солнце. Ему стало немного жаль. Эта война задевала его на многих уровнях, но больше всего именно такими картинами: разрушенными домами, горящими полями, свежими могилами, не зарытыми трупами, девушками со внешностью нежной феи из сказки, в драной одежде и с согнутой от тяжести пожитков спиной. Именно их девушка и скинула с плеч, выпрямившись и потянувшись со слышимым хрустом. Тонкая рубаха очертила аккуратную грудь, и Рист смущенно отвел глаза. Девушка широко улыбнулась, заставив его смутиться уже по другой причине: он уже много месяцев не видел искренних, не обремененных страхом и потерями улыбок. Смущало, что эта улыбка мгновенно согрела все его нутро, будто он скучал и тосковал по ней так долго... — Меня зовут Клара. А вы — Фэрбенкс. Вы спасли нас. Спас! Бездна задери! От этого слова у него вырвался горький смех. Ну, он хотя бы смеялся впервые за несколько дней. Девушка указала глазами на его макушку: — Помочь? Внезапно и совершенно неуместно в голове промелькнула мысль о том, что он очень удачно искупался в речке именно сегодня утром и рукам красивой девушки не придется подставлять грязную голову. Рист присел на корточки, к ней спиной, чтобы миниатюрной Кларе было удобнее. Их волосы были примерно одной длины, а потому она очень ловко и быстро заплела ему тонкие косички по вискам, соединила их у него на макушке и завязала бечевку, мимолетно пошутив: — Бантиком завязывать? — Пффф... если хочешь. Ее пальцы поколдовали над его головой последними движениями, а сама девушка немного глуше проговорила: — Ну вот. Теперь хоть на бал, хоть на войну. Самое малое, что могу сделать для вас, милорд. Рист выпрямился во весь рост, с улыбкой ей кивнув и поглядев немного сверху вниз от того, что они оказались стоящими очень близко. Он отошел на шаг, заметив, что к ним торопится еще одна девушка, очень похожая на Клару, но не такая серебристая: — Спасибо. Только я не более благороден, чем вы. Какое обращение предпочитаете? Мадам или миледи? Клара рассмеялась звоном колокольчиков и впервые в ее сказочном образе, помимо одежды, появилось физическое несовершенство — румянец на ее белых щеках выглядел слишком ярким, почти красным: — Я предпочитаю Клару. — Тогда я — Фэрбенкс.

***

Именно так началась его персональная маленькая досада: он не уследил за влюбленностью маленькой девушки. В любых других обстоятельствах его бы совершенно не беспокоили девичьи сердца, но коли влюбились в него самого, то это становилось его делом. Он, конечно, этого не хотел, но вроде как сам был в этом виноват. Рист наблюдал за ней поначалу. Его глаза и даже душа отдыхали, глядя на нее. Она была среди беженцев с сестрой. Обе девушки были бодрыми, предприимчивыми. Но если её сестра была ранее ополченцем, весьма суровой и побитой жизнью женщиной, то малышка Клара как будто не позволяла бедам коснуться себя — она улыбалась, болтала со всеми беженцами как с соседями на рыночной площади, готовила, стирала, играла с немногочисленными детьми и вела себя так, будто они все идут в веселый поход, а не бегут от войны. Из-за того, что он за ней наблюдал, он видел издалека, что это не дается ей так уж легко. Просто она выбрала не сдаваться и жить нормально. Выбрала не рыдать над потерянным домом и радоваться, что родители умерли раньше, чем труд всей их жизни сгорел в гражданской войне. Наверное, её возраст был ей хорошей подмогой — юность всегда намного более гибкая к горю. Он сам не был стариком, но стал замечать, что ему все труднее адаптироваться к несправедливости, жестокости, кровопролитию и злобе без вреда для собственной психики. Его разум костенел, все больше утверждаясь в черно-белых тонах, не допуская промежуточных оттенков. Клара отвечала ему таким же интересом, очень часто оказываясь неподалеку от него. Не заигрывала с ним, конечно, иначе он бы сразу пресек их общение, и до того, что они имеют сейчас, дело просто не дошло бы. Нет, она выделяла его не романтическим интересом, а простым дружелюбием и попыткой «отблагодарить за спасение», как он это понял. Старалась подкормить его, приносила чай по вечерам, часто заплетала его волосы, превратив это в их шутку. И очень много работала. Остальные делали все как куклы, находясь мыслями со своими погибшими или пропавшими родными и друзьями, тосковали о потерянных урожаях и даже домах. Клара была хорошим фермером, хорошей хозяйкой. Она успевала вовремя заметить проблемы с копытами лошадей, вовремя вынуть изо рта скотины ядовитые для них растения, собирать по ходу их пути эльфийский корень и варить простейшие припарки. Именно она каждый вечер организовывала их походный госпиталь, каждый вечер проваривая бинты и перевязки, бережно храня и поддерживая в порядке аптечки и ящики с лекарственными принадлежностями. Огромное подспорье Норин — старой женщине, которая была у них и за хирурга, и за лекаря. Норин раньше была повитухой в своей деревне. Фэрбенкс вырос в доме такой же женщины и тоже мог помочь. У него были минимальные знания в анатомии и медицине, достаточные, чтобы помочь Норин провести операции после двух стычек. Трое раненных из семи выжили благодаря их усилиям. Даже когда он привел их в Сторожевой утес, он не понял, куда клонятся их с Кларой отношения. Должен был бы догадаться и отстранить ее, но постоянная усталость, нервное напряжение, страх — все это не позволяло обращать внимание на такие глупости, как чья-то зарождающаяся влюбленность. Он просто не видел, или не хотел видеть ее глаз. Не хотел понимать, что означает их выражение, когда она смотрит на него. А если точнее — как меняется выражение ее глаз день ото дня. Когда они пришли в их лагерь, наконец-то обосновались и выставили первых часовых, у него появилась возможность перевести дух: снять доспех, перевязь с оружием и сунуть в водопад разгоряченную от жары Изумрудных могил голову и шею. Клара уже была там, с влажными волосами, горящими щеками. Наверное, сделала тоже самое. Рист обменялся с ней улыбками, без задней мысли стягивая с себя рубаху и наклонившись под бьющей водой. Опираясь руками о скользкие камни, он с удовольствием отфыркивался, чувствуя, как ледяная вода сбивает и смывает с него пот, струится по плечам и спине, стекая за пояс штанов. Вынырнув, он тут же обнаружил, что девушка не ушла, а протягивает ему слегка влажную хлопковую ткань, которой, видимо, сама обтерлась недавно. Рист с благодарностью принял ее, бодро обтеревшись и накинув на плечи. Натягивать на себя пропотевшую рубаху не хотелось — у него оставалась одна свежая в походном рюкзаке. Вместо этого он присел на древних каменных перилах, задрав голову и изучая не менее древнюю эльфийскую статую человека в капюшоне без лица с протянутой указующей дланью. Статуя должна бы выглядеть жуткой, но отсюда, сквозь листву и лучи солнца она, наоборот, дарила умиротворение. Будто эта фигура не указывала куда-то, а охраняла их всех под своей простертой ладонью. Кстати, надо бы туда забраться и проверить, насколько она крепкая. Не хотелось бы, чтобы этакая каменная дура свалилась вниз и раздавила всех в лагере после всего, что люди пережили. Клара оперлась локтями на перила рядом, проследив за его взглядом и с улыбкой проговорив: — Это невероятно красивое место. Ты знал о нем, когда вел нас сюда? — Я знал о месте, но не был здесь сам. Тоже удивился. Здесь действительно красиво. Будто война осталась за спиной. Жаль, что это не так. — Да, жаль. Но это тоже хорошо — не оглядываться на опасность каждую секунду. Каждый человек должен иметь возможность отдохнуть, не быть настороже каждое мгновение, даже во сне. Тебе надо отдохнуть. Ты так долго не спал. Он удивленно покосился на нее, почти зажмурившись от ее красоты — в свете солнца, рассеянного густой листвой, она будто светилась изнутри. Какой-нибудь парнишка, которого она возьмет в мужья, будет счастлив каждую ночь своего существования. Хорошо, что такая красотка с ними. Одним своим видом она напоминала ему, что мирная жизнь есть. За что он сражается. За кого. За то, чтобы такие красивые идеи не исчезли из этого мира: образ красивой фермерши с красивым фермером под боком, выращивающими красивые поля, красивых детей в аккуратном и уютном домике. Идиллия, взгляд на которую согревает душу. И пусть жизнь куда прозаичнее и не такая красивая, как картинка в голове — стремиться душою и разумом к таким образам не стыдно. Наверное, она права — ему следовало поспать. Его мысли гораздо чаще были привязаны к реальности, не отвлекаясь на идеалистические размышления и наблюдения. Девушка смотрела в ответ, прямо в глаза, и улыбалась не широкой, а тихой улыбкой, которая казалась немного лукавой или игривой из-за лисьего выражения, которое ее лицу придавал изгиб губ. Рист не отвечал, а потому она добавила шутливо, чтобы заполнить тишину: — Тебя пугает идея крепкого сна? Я могу посторожить тебя. Ничего не бойся. Я могу даже вооружиться до зубов! Она приняла воинственную позу, подбоченившись и заставив его искренне рассмеяться. Впервые за почти три месяца. Он хохотал и не мог остановиться. Не потому, что это было так уж смешно, а потому, что из него рвалось и рвалось это... понимание, что путь завершен на некоторое время. Он их всех довел сюда. Он действительно мог расслабиться хотя бы на день. Облегчение обнимало все его тело, как и смех, который Клара из него вырвала. Она смеялась в ответ, вместе с ним. Она смотрела на него, очень светло. Всё было светом — её смех, её взгляд, её распущенные пушистые волосы, подсвеченные солнцем, её серебристая кожа и даже её красные щеки. Это был такой светлый момент, что взять её лицо в ладони и поцеловать смеющийся рот было бы уместным и даже естественным. От этой мысли его смех и прошел. Нехорошие мысли. Она не из тех девушек, которых можно просто поцеловать, а потом выбросить из головы. Клара, не обращая внимания на его внутреннее смятение, спросила: — Я внезапно поняла, что не знаю твоего имени. Фэрбенкс — не имя. Как тебя зовут? Хм, и правда. Впрочем, она не знала по личным именам половину мужчин и женщин в лагере, только по фамилиям и кличкам. Но, наверное, они достаточно подружились за это время, чтобы такое любопытство было оправданным и не выглядело неуместно интимным знанием. Он представился: — Эварист. Лучше зови меня Фэрбенксом. Но Рист тоже подойдет. — Эварист. Рист. Так тебя сокращенно зовут? Я бы сказала — Эвар. А вот это уже действительно прозвучало интимно, но только потому, что вызвало воспоминания: так его называла только его первая девушка. Сколько бы лет ни прошло... На свете существует немного людей, готовых забыть свой первый поцелуй и бьющий в голову восторг от тех эмоций. Для него «Эвар» звучало интимно и возбуждающе. Он отмахнулся от этой мелочи, со смешком процитировав старую поговорку: — Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Он должен был уже тогда видеть, как долго она на него смотрела. Как прямо смотрела. Как изучала его лицо и то и дело скользила взглядом по его голой груди и животу, отчего красный румянец никак не уходил. Должен был заметить, каким грудным голосом она проговорила его имя, будто пробовала на языке. Должен был отойти подальше ещё в тот момент, когда зажмурился от её серебристого света. Но он ничего этого не сделал, не понял, а потому Клара застала его врасплох и удивила, когда наклонилась над ним, все еще сидящим на перилах, и поцеловала его, мягко прижавшись к его губам своими хитрыми губами. Смятение уже само по себе выбило из него дух, но если бы это был такой простой поцелуй — простое прикосновение губ, у него хватило бы трезвости мыслей, чтобы обхватить её плечи руками и отстранить её. Именно это он и сделал — положил на её плечи ладони, чтобы мягко оттолкнуть, дать ей понять, что он не желает этого. Но эта девушка, хоть и была порядочной, не была трепетной леди. Она не взмахивала робко ресницами и не прикладывала дрожащую ладонь к горлу. Она была очень красивой, крепкой, полной жизни фермершей и брала от своей жизни то, что решила взять. Её поцелуй не был дрожащим трепетанием у его рта, нет. Она раскрыла губы, уверенно и ласково прикусив его нижнюю губу, лаская его своим ртом, слегка коснувшись языком. И он обнаружил, что крепче сжал ладони, притянув её к себе, а не отталкивая. Ответил ей страстно, сам этого от себя не ожидая. Потому что это было продолжением той же эмоции, рожденной облегчением и усталостью, что пару мгновений назад вырывала из его груди хохот. Он не хотел Клару. Он хотел мира, олицетворение которого она представляла. Это было нечестно. И неправильно. И он, конечно, все же отодвинул её от себя: — Прости... Клара, извини меня... Должно быть, мы неверно поняли наше общение. Я думал, что нашел друга. Я не хотел, чтобы ты... Она слегка втянула голову в плечи, но не стала ни обвинять его, ни рыдать. Просто пожала плечами, храбрясь. И пусть её голос прозвучал немного тоненько, она постаралась держать лицо, когда отошла на пару шагов и попыталась улыбаться: — Ну, друг так друг. Как друг тебе говорю — поспать тебе всё же надо. А то, вон, грезишь наяву, всякие поцелуи снятся, которых не было, да? Нужна будет охрана — говори. И ушла. Она ушла, а Рист с трудом перевел дыхание, виновато глядя ей вслед. Как... не вовремя. И воспоминание о том, что он давно не был с женщиной, она тоже разбудила в нем не вовремя. Пришлось снова лезть под водопад.

***

И, конечно, они сторонились друг друга долгое время после этого. Он думал, что она попытается забыть о нем как можно скорее, и пытался помочь в этом, намеренно избегая. Но не без раздражения обнаружил, что она не собирается выбрасывать его из головы. Она расспрашивала его самого о его медальоне и расспрашивала людей о его прошлом. В конце концов ему даже пришлось припереть её к стенке, когда она уже в открытую начала говорить о его благородном происхождении, и велеть оставить эту идею. Он запретил ей рыться в его прошлом и это прозвучало довольно резко. Эта резкость, после того отказа у водопада, казалась окончательной точкой в любом их общении. Наверное, так было бы лучше. Но на следующий день они поняли, что Гертруда пропала. Они обшаривали Изумрудные могилы несколько дней, одновременно скрываясь от патрулей Вольных граждан и отчаянье серебристой девушки разбивало его сердце. Он всё ещё видел в ней картину мира, и то, что он не смог этот мир сберечь, не смог сберечь своих людей, сильно переворачивало его мозги и совесть. Но хоть в чем-то «везение» оставалось на их стороне — они узнали, что пропавшие люди живы, в плену у сестры Косто. Они не могли позволить себе вылазку или спасительную операцию, у них было слишком мало бойцов. И они не понимали, почему их людей держат в плену, а не убили сразу. Но они имели что имели, и Рист решил разыграть рисковую карту: он послал весточку Инквизитору. Не его агентам, а ему самому. Рист не собирался рисковать своими людьми больше, чем нужно и собирался сделать выводы об этой «Инквизиции» только после того, как поговорит с их лидером. У него было достаточно информации, которую можно было продать в обмен за помощь, но недостаточно, чтобы выторговать себе свободу, если окажется, что это просто очередная вариация «Вольных граждан» — организованная банда подонков. Клара была разбита. Она наконец-то смогла перевести дыхание, узнав, что сестра жива. И, конечно, испытывала облегчение. Но новая неизвестность грызла её. Её «мир», её смех, жизнерадостность и стойкость пропали. И Рист хотел предложить ей слова поддержки. Хотел дать ей понять, что он сделает все возможное, приложит все силы, чтобы исправить ситуацию. Что она не одна и надежда еще есть. Именно это он говорил ей в закутке из сколоченных наподобие комнатки досок, которые Клара с Гертрудой использовали в качестве своего жилья. Эти хлипкие стенки и кусок ткани, что занавешивал вход, создавали иллюзию отстраненности. Лагерь давно спал, и отсутствие привычных звуков и возни тоже добавляло видимость уединения. Крошечный костерок в выложенном из камней кострище отбрасывал оранжевые тени на ее серебристые волосы, прятал в тенях ее глаза. Клара казалась злой. Она молчала всё то время, пока Рист тихо говорил то, что хотел сказать. Он не знал, как справиться с этим угрюмым молчанием. Оно ощущалось как поражение. Как его личное поражение. «Мир» ушел. Он только добавил неловко: — Прости меня. Что не уследил и допустил это. Я постараюсь это исправить и вернуть её тебе. Обещаю. Место было очень маленьким и для того, чтобы дотронуться до его лица, Кларе достаточно было протянуть руку, не вставая со своей лежанки. Она задумчиво погладила пальцами линию его челюсти и приоткрыла губы, чтобы сказать... — Раздевайся. Он отдернул голову, нахмурившись и неодобрительно поджав губы. Это ощущалось, как пощечина. И... после всего, после водопада и того, что он ясно выразил свое нежелание вступать с ней в отношения, это чувствовалось неправильным. Клара слабо улыбнулась и прошептала, не желая будить людей звуком голоса: — Ты сказал, что я не одна. Ты сказал, что видишь во мне друга. А я чувствую себя одиноко. Беспомощно и плохо. Будто я вот-вот вскочу и побегу к сестре Косто в одиночку с мечом наперевес, просто чтобы сделать хоть что-то, а не сидеть тут и не... Поэтому ты или уходи, или раздевайся и перестать думать о том, что не хочешь со мной встречаться. На одну ночь тебя хватит, я же не уродина. И я наутро не потребую, чтобы ты меня замуж звал или на руках носил. Вообще на тебя не посмотрю. Но если хочешь помочь, удержи меня здесь. Сегодня. Удержи меня в лагере. Бездна! Это было плохо. Очень плохо, неправильно, даже немного противно от того, насколько неестественно. Но он действительно не мог просто встать и уйти после таких слов. И досадовал на себя, что позволяет своим чувствам прорваться — от досады, раздражения, вины и... да, желания овладеть этой красотой, он не мог быть с ней ласковым. У него не получилось. Он хотел осторожно погладить ее по волосам, но первым же скользящим движением сжал ее волосы в кулаке, запрокидывая голову. Стоял на коленях около её лежанки, нависая над ней и целуя не осторожно, а грубо и глубоко. И еще глубже от того, что она не возражала — податливо выгнула тело, растянувшись на нехитрой постели и увлекая его за собой. Она мгновенно задышала тяжело и прерывисто, будто лихорадочно приветствовала возбуждение. Будто убила двух зайцев разом — получила мужчину, в которого была немного влюблена и отсрочку от потребности бежать и спасать сестру. Её тело было физически чем-то занято и её разум тоже получил другую тему для размышлений. А его задача была вымотать её физически и выбить из головы все мысли. Хотя бы ненадолго. Она это заслужила. И он мог ей это дать. Она была хорошим человеком. Он вспомнил, о том, что она была хорошим человеком и надежным другом и... ему стало легче. Его рука, почти до боли сжимавшая и щипавшая ее грудь, расслабилась. Он убрал ладонь на секунду, но только для того, чтобы пробраться ей под длинную ночную рубаху и снова прикоснуться к груди, но уже ласково, осторожно и нежно. Он расслабил челюсть, которая напряглась от того, что он вцепился зубами в её шею и пытался не укусить ее до боли. Отпустил её кожу и прошелся по этому местечку губами и языком. От ласки она выгнула поясницу, зарылась пальцами в его волосы, едва слышно простонав ему на ухо: — Эвар... Возбуждение пробежалось вдоль его спины ощутимой волной, вызывая слабость в ногах. Рист резко сдернул с нее рубаху, на мгновение замерев. Она оказалась красивой... сокрушающе красивой. Ее соски были такими же нежно-розовыми, как ее губы, а грудь, не открытая обычно ни солнцу, ни ветру, казалась серебристо-нежной, как нечто драгоценное. Ему хотелось прикоснуться к ней с осторожностью, как и заслуживает что-то настолько красивое... но обнаружил, что нетерпеливо сжимает её грудь в ладони, которая на фоне белой кожи казалась загоревшей до черноты. Рист постарался утешить свою грубость лаской, проведя губами по её соску, осторожно дразня его языком и целуя нижнюю часть груди, почти рядом с ребрами. Ее сбивчивое дыхание перемежалось прорывающимися стонами. Они были сладкими, как и его интимное имя в её исполнении. Рист проговорил ей в губы, тихо, с таким же сбивчивым, хриплым дыханием: — Тише, шерри... Клара потянула его за руку, закрыв его ладонью свой рот. Именно этот жест стал его последней каплей. Он нервно, сбивчиво приспустил штаны, войдя в нее грубо, резко, совсем не заботясь о медленном проникновении или о том, что ей нужно постепенно привыкнуть и принять его. И снова эта грубость не испортила ничего — она была готова к нему, влажная настолько, что он оказался внутри на всю длину. Ему лишь пришлось сильнее нажать ладонью на ее рот и нос, глуша этот первый вскрик, глядя в ее закатившиеся глаза и разметавшиеся волосы почти с лихорадкой. Кто бы ему рот закрыл... Рист спрятал лицо у ее шеи, целуя её, прикусывая, и быстро двигаясь, возбуждаясь от всего происходящего, даже от влажных звуков, которые издавали их соединившиеся тела, все сильнее. Она принимала его полностью, с каждым толчком на всю длину, туго и упруго сжимала член внутренними мышцами, и ощущалась такой сладкой изнутри и снаружи, что он понял, что не сможет долго продержаться, если останется внутри хотя бы еще немного. Он вышел из нее, хмыкнув над её протестующим и разочарованным вскриком. Заменил свой член своей же рукой. Искал то самое местечко осторожно, наблюдая за её телом. Когда нашел нужную точку, она выгнулась, глухо застонав ему в ладонь, сжав простынь в кулаках. Именно это местечко он поцеловал, подтянув ее бедра на себя, и помогая ей руками, губами и языком. Когда поднял на нее взгляд на мгновение, он обнаружил, что она закусила собственную ночнушку, когда он убрал руку от ее рта, чтобы не вскрикивать вслух. Только глухо рычала сквозь ткань, мотая головой из стороны в сторону. Она кончила с нежно обмякшим телом, с влажной внутренней пульсацией. Ему хотелось вернуться внутрь её тела, получить свою разрядку, но она не дала ему. Едва он поднялся на локтях над ней, она перевернула его, жестом велев лечь на спину. Он подумал, что она собралась быть сверху, но девушка стянула с него одежду. Когда оба оказались голыми, она сначала скользнула своим телом вдоль его, очевидно и не скрываясь, наслаждаясь прикосновениями голой кожи. А потом скользнула вниз, повторяя его путь накануне. Целовала его грудь, подразнив языком сосок и нежно поглаживая рукою член. Теперь настала очередь Риста выгнуться, словно его тело стремилось за её прикосновением. Он дрожал, чувствуя, как она скользнула вдоль его члена сначала белыми бедрами, потом мягким животом, потом теплой грудью, проведя напрягшимся соском от головки до основания и чуть не заставив его закричать от чувственного удовольствия и, наконец, обхватила его ртом. Она, очевидно, не была очень опытной, но это почему-то возбуждало его лишь сильнее. Желание разрядки отдавалось пульсацией сердца по всему телу и больше всего в паху. Рист до крови прикусил губу, вцепившись обеими руками ей в волосы и подаваясь навстречу ее рту. Кончил, ощущая, что теряет голову, полностью утонув в сладкой точке, где головка члена упиралась в нежную и теплую мягкость ее горла. И даже то, что она закашлялась сдавленно от неожиданности, резко отстранившись, не остудило его. Наоборот, вид того, как она тяжело сглотнула и вытерла тыльной стороной ладони влажный рот, смахнув с уголка губ белесую каплю, показалось завершающей точкой в сводящем с ума приключении. И даже следующие полчаса, когда он лежал рядом с ней, поглаживая по спине и воркуя что-то вроде: «Засыпай», он не испытывал к себе неприязни за то, что сделал. Неприязнь, конечно, пришла чуть позже. А Клара наутро действительно не обращала на него внимания. И уж точно не звала замуж. Правда, как он выяснил спустя некоторое время, она не оставила его в покое на самом деле, попросив Инквизитора найти доказательства того, что Рист происходил из благородной семьи.

***

Хорошо, что Инквизитор оказался порядочным человеком, и принес все, что нашел самому Ристу. И даже согласился не раскрывать тайну, согласившись принять Фэрбенкса в качестве агента взамен на его молчание. Что бы Клара ни пыталась для него сделать, она собственными руками будто продала его в долг Инквизиции. Впрочем, Скайхолд был хорошим местом для нее. Лучше, чем Арганова лачуга, пусть на холоде красные пятна румянца и не сходили с ее лица. Пусть они и не общались толком после той ночи. Сегодня он навещал Скайхолд для передачи информации и впервые за три месяца увидел Клару. Она тоже его заметила, нахмурившись и отвернувшись. Тем лучше. Он тоже постарался сделать все, чтобы не пересекаться с ней. И всё же, когда он сидел ночью в таверне, она волшебным образом оказалась рядом, сжимая в руках кружку эля. В таверне было многолюдно, поэтому она приглушила голос, когда проговорила: — Неужели я была так плоха, что ты даже смотреть на меня не можешь? Или обиделся, что я влезла в твои дела и просила за тебя Инквизитора? И эти слова были вместо приветствия. Рист раздраженно фыркнул, играя по ее правилам и не бродя вокруг да около: — Зачем ты подняла все это? Историю моей семьи и прошлое? Я тебе кто — брат, дядя? Чего ты хотела этим добиться? Если бы я не думал, что ты хорошая девушка, я бы решил, что ты хочешь сделать меня лордом, а потом соврешь, что беременна от меня и потребуешь замужества. Клара выпучила глаза, явно возмущенная предположением. Но быстро успокоилась, уловив логику за его словами. Глотнула эля, чтобы потянуть время, но все же ответила: — Я сделала это, потому что хотела стать твоим фермером. Ты хорошо защищал нас. Ты спас нас, сберег нас. И со своим наследством ты мог бы поднять нас на ноги. Рист понимал ее доводы, но не стал щадить её юность. Она достаточно потрепала его чувства, чтобы у него накопилась злость на нее: — Это идеалистичная картина. Это наивно. Клара даже не поникла. Просто пожала плечами: — Ну и что? Что стыдного в том, чтобы видеть картины мира и красоты и стремиться к ним? Это не стыдно, Эвар. Это были его собственные мысли, облеченные в слова красоткой, с которой ему однажды было так хорошо, что он не мог забыть об этом, даже сквозь всю свою злость на нее. Фэрбенкс, Эварист Лемарк, повернулся к ней всем корпусом, глядя на нее, как в первый раз. Она была все та же — серебристая, сказочная картина красивого умиротворения, силы, жизнерадостности. Только хмурая и рассерженная. И за её плечом все так же рисовался образ красивого фермера, которому она будет рожать детей. И этот образ вызывал злость куда большую, чем её вмешательство в его прошлое. Но что он мог с этим поделать? Он всё ещё не хотел ее. Просто не хотел, чтобы её хотел кто-либо другой. И это было глупо с его стороны. Низко и подло, как та ночь, когда он должен был отказать ей. Но как он мог, если она такая смелая, даже перед лицом его гнева? Не требующая его титула для себя, но требующая для своей земли? Чтобы та самая картина мира, которую он видел в Кларе, стала возможной. Посреди войны. Здесь, сегодня. Клара смотрела на него так, будто читала его сумбурные мысли. И вместо обвинений или любых других доводов, произнесла только: — Ты выглядишь так, будто это тебя нужно удерживать сегодня. Чтобы ты не побежал сражаться с Красными храмовниками или со Старшим с мечом наперевес. Я права? Эвар?.. тебя удержать? Бездна побери... да. Он сплел ее пальцы со своими, сжав их сильно и больно. Потому что хотел, чтобы его удержали. Миром и красотой. Сегодня. А может, и всегда.