W.H.Y

i’m holding on to pieces of us cause I just can’t let go *

— Я выгляжу глупо, — решает Чонгук, кривляясь собственному отражению в высоком зеркале в коридоре, пока вокруг него суматошно порхает беспокойный мальчишка с липким роликом для одежды, то и дело находя новые пылинки на его дорогом однобортном костюме из натуральной шерсти.  — Ты выглядишь глупо, не снимая в течение всего года свои рваные джинсы, — резюмирует Чимин, морща нос, чтобы присмотреться внимательнее к выглаженному вороту, — а костюм тебе идет. Маме понравится. Очередная попытка от младшего закатить глаза и безболезненный толчок в спину в качестве наказания. Чонгук пользуется тем, что обладает более длинными конечностями, нежели его любимый парень, и забирает из мелкой ладошки щетку, наконец откладывая ее к прочему мусору в верхнее отделение шкафчика.  — Ты вот-вот протрешь дыру в костюме за две ты… — не успевает закончить, получив по губам этой самой ладонью, в шоке широко раскрывая темные глаза.  — Не смей признаваться моим родителям, сколько я трачу на одежду, — напоминает, важно угрожая указательным пальцем перед чонгуковым озадаченным лицом, — ты знаешь, как мой отец относится к деньгам. Не хватало еще одной скучной лекции на тему экономии. — Но ты правда тратишь на нее слишком много, — негромко добавляет Чонгук, чуть отстраняясь назад на случай, если его мнение не понравится экспрессивному мальчишке. Чимин вдруг на это молчит, только отворачиваясь к зеркалу, чтобы поправить уголки собственной рубашки нежного лососевого оттенка. Все так же молча убирает пышную челку с глаз, разминая блестящие в специальном увлажняющем масле розовые губы. Говорит:  — Не помню, чтобы ты возмущался, когда я заказывал себе все те шелковые подвязки и чулки из каталога, потому что ты, гребанный фетишист, хотел меня тра… Густое масло пачкает длинные горячие пальцы Чонгука, когда тот прикрывает грязный ротик мальчишки, хрипло сообщая:  — Это тоже твоим родителям лучше не рассказывать. Чимин довольно ухмыляется, легко хватая юношу за запястье, и чтобы не испортить свой макияж, опускает его руку вниз.  — Рад, что мы это обсудили заранее. В последний раз проверяет пуговки на чонгуковой рубашке и отсутствие изъянов в его внешнем облике. Остается доволен и проходит мимо, направляясь к выходу, напоминая уже за порогом:  — Кстати, они не в курсе, что мы живем вместе. И лучше им пока об этом не рассказывать. Чонгук не успевает задать вопросы, которые ожидаемо просятся тут же быть озвученными, ведь стук каблуков чиминовых блестящих туфель скоро разносится по лестничной клетке подъезда, и парень поджимает рот, не собираясь зажевывать эту тему ни в коем случае. Им все равно еще ехать в машине за город почти три часа, и там Чимину уже некуда будет деваться от ответов.

***

— Только не эту станцию! — машет руками уже в салоне мальчишка, потянувшись к радио, чтобы поставить что угодно, кроме металла, от которого не то что ночью, даже при свете дня становится не по себе.  — Мы постоянно слушаем то, что хочешь ты, — щелкает языком Чонгук и по совместительству их сегодняшний водитель, ведь Чимин уже как год получает права, несмотря на то, что исправно сдает все экзамены.  — Потому что шанс попасть в аварию возрастет, если мы будем ехать под какие-нибудь песни о самоубийстве.  — Что? Откуда ты это взял?  — Из фильмов.  — Чимин…  — Ты когда-нибудь видел хоть один, где главный герой погибает под песни Джастина Тимберлэйка? Нет! Потому что это всегда что-то мрачное и депрессивное. У Чонгука в уме достаточно аргументов на то, чтобы доказать мальчишке, насколько безумны его теории, но споры с Чимином никогда ни к чему хорошему не приводят. Либо Чонгук останется в конце концов прав и, как минимум, на неделю без секса. Либо Чимин останется при собственном мнении, а Чонгук все равно на неделю без секса. Короче, никаких перспектив и проигрыш при любом исходе. Так что, юноша молча вжимает ботинок в педаль газа и решает, что марафон синглов 'N Sync пережить можно, если Чимин по месту прибытия останется доволен. — Так, почему твои родители не должны знать о том, что мы живем вместе уже почти полгода? Спокойный и нетребовательный голос Чонгука накладывается поверх строчек играющей песни, заставляя Чимина отвлечься от размытой панорамы за окном и обратить внимание на своего парня.  — Ты помнишь, что мой отец был не слишком счастлив, когда узнал о наших отношениях? — начинает он издалека, опуская пальцы на колени, чтобы скрутить краешки пальто. Чонгук кивает, зная, что мальчишке свойственна эта привычка в особенно напряженные моменты. И ему вдруг больше не хочется слышать ответ на свой вопрос.  — После того, что произошло этим летом, — продолжает Чимин, стараясь как можно правильнее подбирать слова, — и после того, как я сообщил им, что мы снова вместе… он… он сильно расстроился.  — Чим? — ладонь Чонгука скользит по гладкой коже руля, а пальцы сильнее нажимают на твердую поверхность, — что значит «сильно расстроился»?  — Может быть, он сказал, что не хочет тебя видеть в своем доме, — Чимин сомневается в достоверности пересказа, но замена порядка слов сути не поменяет, — и, может быть, он пытался свести меня с каким-то тупым менеджером из своей компании, но… Их автомобиль снижал скорость почти что с самого начала чиминовой речи, но то, что они внезапно съехали на обочину у какой-то обшарпанной и заброшенной заправки, Чимин замечает только теперь, не решаясь продолжать свой невеселый монолог.  — Детка… — пытается коснуться чонгукового предплечья, но отдергивает ладонь, стоит тому резко ударить обеими руками по рулю, выпуская из губ недружелюбный рык. Ремень безопасности щелкает, соскальзывая с груди водителя, а раскрытая дверь впускает в душный салон влажную январскую стужу. Чимин немедленно покидает автомобиль следом за младшим, не зная, стоит ли пытаться прямо сейчас подходить к нему ближе.  — Какого черта?! — кричит Чонгук, вскидывая руками вверх над головой, касаясь своих раскиданных от ветра волос. — Почему ты не сказал мне об этом раньше?! Ты хотел, чтобы твой отец выставил меня за порог в присутствии всей твоей идеальной семейки? Хотел выставить меня перед ними дураком?!  — Нет! — Чимин запинается и осматривается вокруг, но не заметив поблизости ни души, продолжает, повысив голос, — конечно нет! Я не сказал тебе, потому что ты бы ни за что тогда не согласился поехать!  — В этом есть смысл, не находишь? — Чонгук в ярости, но, по какой-то причине, все равно ощущает вину за то, что заставляет Чимина его сторониться, ведь тот боится подходить близко, оставляя между ними тяжелый, вытянутый корпус автомобиля. — Зачем мне ехать туда, где меня не хотят видеть? — Затем, что они мои родители, Чонгук! Моя семья!  — Ты говорил, что я — твоя семья тоже, — опускает руки болтаться внизу, как у поломанной марионетки, не зная больше, что с ними делать и что делать с самим собой. Чимин молчит и это тоже, наверное, что-то означает.  — К черту все это! — решает Чонгук, криво и недолго засмеявшись, — к черту этот вонючий костюм! К черту эту поездку! К черту твоего отца и все его взгляды на меня, как будто бы я никогда не буду тебя стоить. Как будто бы я сам этого не знаю. От последней фразы, произнесенной так тихо, что Чимину на пару секунд кажется, что ему послышалось, проходит цепкая, колючая дрожь, как если бы металлической губкой погладили хребет. Мальчишка выдыхает перед собой белую пыль из собственных легких, ненавидя этот вечер уже всей душой. Подойти к Чонгуку уже не кажется так же опасно, как еще пять минут назад, и он обходит машину вокруг, чтобы потянуться замерзшими ладошками до бледного острого лица и попытаться заверить в одной простой истине: — Я никогда не соглашался со своим отцом. Ни в чем. Ни разу. Тем более в том, что мы не должны быть вместе. Потому что я тебя люблю. Так чертовски сильно. Ты мне веришь? — упрямо держит чонгуково лицо в своих руках, не позволяя тому отвернуться и скрыть слабость во взгляде, подступающие к горлу слезы. Чимин видел слезы младшего прежде лишь один единственный раз — в день их расставания. И наблюдать то же зрелище снова оказывается еще невыносимее, чем тогда.  — Чонгук… детка, скажи, что ты мне веришь, умоляю.  — Я тебе верю, — отвечает Чонгук, спустя мучительно долгое мгновение, — но я хочу вернуться домой. Чимин не убирает ладони, отпуская только со своей грудной клетки страшно тяжелый груз. Встает на носочки, чтобы мимолетно приложить губы к тем, что все еще чуть дрожат от обиды.  — Я подвезу тебя до их дома и вернусь за тобой в воскресение, — продолжает парень, убирая самостоятельно чиминовы ладони, чтобы сделать такой необходимый ему шаг назад.  — Нет, — качает головой мальчишка, — я не поеду без тебя. Мы вернемся домой вместе.  — Я не хочу… — отрезает Чонгук, но останавливает себя прежде, чем сделает им обоим еще больнее, — мне нужно время, Чимин, а ты нужен своей семье.  — Ты правда этого хочешь? — Чимину трудно поверить, что безобидная поездка к родственникам превратилась в нечто подобное, но Чонгук серьезен в своих словах и намерениях, и мальчику теперь стыдно не дать ему даже этого. — Хорошо, — соглашается после продолжительного молчания, означающего ни что иное, как согласие. Они возвращаются в машину — разбитые, униженные и обиженные, неготовые обсуждать свои проблемы будущие пару дней, и остается только надеяться, что время, о котором отчаянно попросил Чонгук, тот использует в пользу их отношений, а не во вред.