W.H.Y

if I wanted to leave i would have left by now but you’re the only one that knows me better than I know myself *

— Ну и как, это помогает? — одним вечером интересуется у Чонгука его лучший друг, после того, как младший без лишних усердий ломает в кулаке жестяную банку из-под пива, замахиваясь от локтя, чтобы выбросить ее в раковину. Мусор не долетает чуть больше десяти сантиметров, падая вниз и царапая красивую аккуратную плитку. Тэхен цокает языком, представляя, как Чимин бы взбушевался, будь он сейчас здесь с ними.  — А ты сам не видишь? — Чонгук берет из пакета еще одну, наполненную до краев, щелкая крышкой. Они просидели вот так вот весь субботний вечер, делая вид, что отвратительная игра Нью-Йорк Метс в этом сезоне стоит каждой потраченной на это секунды. Тэхен вообще не любит бейсбол, и сидит он тут только по той простой причине, что Чонгук бы наделал куда больше глупостей, если бы остался в полном одиночестве. За окном прямо сейчас случается потрясающий карминовый закат, а у ребят от пива уже чуть кружится голова и болит живот. Тэхен встает с продавленного задним местом дивана, чтобы дойти хотя бы до туалета и отвлечься от безбожно скучной игры по телику. Чонгук не обращает на его телодвижения никакого внимания, небрежно стирая с подбородка полоску пролитой жидкости тыльной стороной ладони. Его мобильник, застрявший между подушек сидений, молчит уже почти сутки. Чимин — послушный мальчик. Решил, что когда Чонгук на эмоциях попросил его о передышке, то действительно имел это ввиду. На самом же деле, Чонгук еще тогда, отъезжая от громадного и вылизанного дома с искусственной зеленой лужайкой чиминовых родителей, был готов немедленно вернуться, забрать оттуда своего любимого малыша и увезти как можно подальше. И не сделал этого, как бы смешно это не звучало, потому что любит сильнее всего. Потому что Чимин своим родителям тоже иногда нужен, несмотря на то, что самому Чонгуку нужен всегда. Блокировка плоского экрана снимается вслед за движением подушечки большого пальца, нервно потирающего дату в верхушке экрана. Парень, задумавшись о чем-то, долго листает контакты, снова и снова возвращаясь к тому, который значит гораздо больше нарисованных сердец, добавленных в настройке. Если он сейчас ему позвонит, значит все, что было сказано и сделано тогда на заправке, по дороге к семейству Пак, не означает ровным счетом ни черта. И значит, Чонгук напрасно все это время плесневел поверх этого дорогущего из экокожи дивана, раздражая Тэхена и раздражаясь сам. Значит, никакого урока они не вынесут. Значит, вероятнее всего, совершат ту же ошибку снова. До тех пор, пока эти стертые грабли не заколют их до смерти.  — Какие-то новости? — Тэхен вносит себя обратно в гостиную, поправляя пояс тесных штанов. Чонгук бросает телефон обратно на подушки, возвращая взгляд на экран, где бьющему из их команды только что засчитали первый бол в уровне. Приятель ложится ему на колени, ерзая макушкой по острым костям в поиске удобств, рассуждая вслух:  — Кто вообще предложил смотреть бейсбол? Мы его никогда не смотрим. И это правда. Чонгук мало понимает из того, что происходит в прямом эфире, но не переключает, затыкая большой рот Тэхена глазурным пончиком из начатой упаковки.

***

Чонгук не заходит в дом чиминовых родителей, когда приезжает за ним, как и обещал, в воскресенье, а остается внутри автомобиля, припарковавшись между до тошноты идеальными садовыми участками, с беспокойством поглядывая на время. Мальчишка опаздывает уже на шесть с половиной минут, а крыльцо до сих пор пустует, как будто бы на него сегодня никто больше не собирается выходить. Они не созванивались все выходные, и Чонгук всерьез думает, что Чимин принял за них обоих жестокое решение разделить их еще на несколько дней. И Чонгук с этим решением категорически не согласен, прекрасно зная, что еще две минуты, и он вступит в клетку со зверем ради того, чтобы вернуть свою лучшую половину домой. Но до этого не доходит, ведь входная дверь яростно шлепает по косяку, создавая слишком много шума, столь непривычного для этого спального района. Чимин сбегает с лестницы, таща за собой сумку, но его хватают под локоть и тянут обратно так сильно, что мальчик издает достаточно звонкий всхлип для того, чтобы Чонгук резко снял с себя ремень, едва не разорвав его на части, и выпрыгнул из салона навстречу тому, по виду которого так нестерпимо за двое суток истосковалась душа.  — Чонгук! — Чимин замечает юношу, испуганно двигая дрожащими губами, а затем в страхе оглядывается на отца, который не отпускает его руки и тоже видит наступающего на них, подобно бешеному псу, Чонгука с горящими глазами и закатанными до плеч рукавами толстовки.  — Отпустите его сейчас, — у Чонгука и главы семейства Пак никогда не было теплых отношений, но никогда прежде младший не позволял себе разговаривать с мужчиной в подобном тоне. Чимин негромко ахает, когда отец взаправду отпускает, переступая за порог и выпячивая важно грудь вперед, готовясь к чему-то явно недоброму.  — Папа… — пробует образумить мальчик отца, но тот на него даже не смотрит, не сводя затуманенного взгляда с невежественного юнца перед собой.  — Как ты посмел прийти в мой дом? — начинает мужчина, скрипя зубами. А Чонгук только переплетает свои пальцы с чиминовыми, отводя того подальше от озлобленного отца и поближе к себе. Поглаживает пальцами теплую ладонь, успокаивая и, наверное, впервые за все время совершенно не боится этого острого взгляда напротив.  — Я пришел за своим парнем, — отвечает скупо и так спокойно, что Чимин не может не восхититься его сдержанностью.  — Чимин, — на этот раз, мужчина зовет мальчишку, водя перед собой пальцами так небрежно, что Чонгуку хочется эти пальцы переломать один за другим. Никто не смеет обращаться таким образом с его восхитительным мальчиком. Тем более родной отец. — Вернись в дом. Ты никуда не поедешь. — Я… Чимин не успевает ответить, когда Чонгук отводит его фигуру за свои плечи, тем самым перекрывая полностью собой перед страшным человеком, который по задумке природы должен с рождения означать безопасность и покой. Только не в эту самую минуту.  — Не разговаривайте с ним в таком тоне, — предупреждает самый младший из присутствующих, вызывая еще больше паники у Чимина и чересчур много неприязни у его отца.  — Он мой сын. Я буду разговаривать с ним, как захочу!  — Малыш, — Чонгук смело игнорирует повышенный тон и последнюю речь мужчины, поднимая ладонь к напуганному, но все еще невероятно красивому личику мальчишки, согревая линиями на коже мурашки под его волосами. — Поехали домой? Чимин на инстинктах прикрывает глаза, только теперь осознавая, насколько сильно скучал по этим прикосновениям, по этому голосу и человеку. Легонько кивает, позволяя себя увезти подальше от эпицентра конфликта и его центровой фигуры.  — … если ты сейчас уйдешь с ним… Сквозь глухие вибрации в ушах, едва слышит за спиной резкие обещания родного отца, но широкая тень Чонгука накрывает с головой, словно некое защитное поле, блокируя все остальные голоса, кроме своего. И шепчет на ушко ласково, до боли искренне о том, как скучал и о том, что больше никуда и ни к кому не отпустит. Пусть они перессорятся несколько тысяч раз — больше никаких передышек. И этой с избытком хватит на много лет вперед. Уже по дороге домой, остановившись на красном светофоре, Чимин осмеливается расклеить пересохшие губы и тихонько попросить:  — Прости меня. И других слов просто не нужно. Чонгук неудобно поворачивается, скованный тугим ремнем, и целует мальчишку в поджатый рот, шепча сразу ему на язык о том, что простил еще тогда на заправке, но только ему тогда гордость пережала возможность об этом признаться вслух.  — Я тебя…  — Я тебя тоже, — Чонгук не дает закончить, потому что хочет целовать его до тех пор, пока на губах не слезет кожа. А на светофоре давным-давно зеленый. Но разве им дело до тучной пробки, что образовала их маленькая интрижка в автомобиле? И пусть весь мир подождет.