W.H.Y

in all the wrong places, on all the wrong faces nobody compares to you*

— Поздравляю, шары выглядят замечательно, — Хосок не был бы Хосоком, если бы не позволил себе растянуть издевку до ночи выпускного, смеясь в ободок стаканчика с пуншем. Чимин не больно хлопает его по левой лопатке, надуваясь от стыда и воспоминаний своего нешуточного срыва. Цедит обижено:  — Заткнись, — и пропускает мимо ушей звонкий смех друга, вместо этого внимательно осматривая заполненный зал, что в итоге выглядит именно так, как он и хотел. Чонгука нигде не видно и это ожидаемо, ведь за те полторы недели, что он зачем-то на добровольной основе помогал Чимину с тем, чтобы устроить грандиозное прощание со школой, его твердое решение не приходить так и не было пересмотрено. Зато активный Ким Тэхен давным-давно занял танцевальную площадку, удивляя народ своими странно увлекательными движениями.  — Почему ты пришел с Рози? — спрашивает Хосок, забирая внимание президента обратно на себя, допивающего подозрительно горчащий напиток. Скорее всего в него уже успели добавить алкоголь, но Чимину об этом знать не обязательно, ведь тот с начала вечеринки не может бросить свои обязанности и просто, как и все остальные, повеселиться.  — Ее парень учится в колледже, — рассказывает мальчишка, оглядываясь в направлении сцены на красивую рыжеволосую девушку в тонком кружевном платьице, — я — гей, — продолжает тише, ведь этот секрет знают лишь единицы, — мы приняли решение, что так будет проще.  — Чимин, там… — к ним подбегает знакомый паренек из другого класса, сложившись пополам и держась за свои колени, — какие-то проблемы с аппаратурой. Микрофон ведущего вышел из строя. Хосок с раздражением гримасничает, не понимая, почему к Чимину бегут за разрешением таких вот вопросов. С каких пор его лучший друг — гуру в технике? Он следит за тем, как легкое волнение на молодом личике мальчишки сменяется на безапелляционное спокойствие, и это означает, что он уже нашел решение. Староста благодарит Сыхена за плохую новость и отпускает перекусить чего-нибудь или потанцевать со своей спутницей, а сам извиняется почему-то перед Хосоком и идет к выходу в коридор, направляясь в радиоклуб, чтобы позаимствовать у них оборудование. Сразу за дверью он слышит недолгую возню, а когда хлопает за собой створками, то наблюдает удаляющуюся вдоль коридора в сторону улицы выпрямленную мужскую спину, наряженную в чуть просвечивающуюся белую рубашку.  — Чонгук? — зовет он, делая шаг навстречу. Парень сначала просто останавливается на месте, не решаясь сразу развернуться, но затем медленно делает полукруг, оказываясь лицом к лицу с повеселевшим мальчишкой. Чимин не помнит, чтобы прежде хоть раз видел его в чем-то, кроме той его кожанки, но сегодня на Чонгуке все те же джинсы и тимберлэнды, только вместо футболки — рубашка на пуговицах, болтающаяся свободно на поясе. Юноша, замешкавшись, отводит взгляд в сторону, засовывая обе руки по кисти в карманы, а у мальчика предположение, что он много минут простоял здесь в коридоре, не осмеливаясь зайти внутрь.  — Ты пришел, — вторит мыслям, не в силах скрыть радостную улыбку. Чонгук на него не смотрит, но и не пытается сбежать, что тоже уже неплохо.  — Почему не заходишь? — допытывается Чимин, на секунду забывая, зачем сам в первую очередь покинул зал.  — Я… эм-мм, — Чонгуку с большим трудом дается ответ на такой несложный вопрос, так что вместо него, он по привычке увлажняет языком губы, интересуясь тоже, — почему ты ушел? Это странная ситуация и незнакомые ощущения, а Чимину кажется, что они словно поменялись местами, возвращаясь в момент их первого разговора неделю назад. Только сегодня краснеет не Чимин, и тому очень сильно хочется узнать причину.  — Нужно заменить микрофон ведущего, — запоздало объясняет, поправляя полы своего симпатичного пиджака. — Тебе весело? — неожиданно спрашивает Чонгук, делая значительный шаг вперед. Из спортивного зала через закрытую дверь глухо доносятся частые биты играющего трека, а еще какофония других переплетенных между собой звуков, доказывающих, что людям, что заперты внутри — весело. А что до Чимина…  — А-а… да, — уверенности в слетевшем с языка ответе ни грамма. Чонгук поднимает бровь, ожидая честности. Мальчишка выдыхает, преподнося ему ее без сожаления:  — Не очень. Такое чувство, будто я на работе, — он немножко смеется, чтобы сказанное не вызывало у собеседника жалости, а Чонгук каким-то образом уже так близко, что можно разглядеть бесцветный шрам на его щеке и россыпь родимых пятнышек на шее, где расстегнуты верхние пуговицы рубашки.  — Поехали со мной, — предлагает, возвращая себе былую уверенность, а мальчишка, стоящий напротив, задерживает дыхание, сомневаясь, что правильно расслышал.  — Куда? Юноша пожимает плечами, никак не реагируя на выбежавшую только что парочку школьников из класса по биологии. У девушки задрана юбка, а у ее спутника порвана нижняя губа, и тут сразу даже не скажешь, то ли они подрались, то ли все-таки занимались ничего незначащим и незащищенным сексом. Чимин провожает их нахмуренным взглядом с парочкой очаровательных морщинок между бровей, а затем подпрыгивает на месте от того, что голос младшего уже касается его лица, гуляя ароматами ментоловых сигарет и фруктового леденца по молочной коже. — Я не должен… — начинает староста, вспоминая ряд обязанностей, что сдавливают его хребет и не дают подумать о самом себе даже на мгновение. А Чонгук глядит так пристально и с такой невысказанной надеждой, что Чимин больше не хочет быть кому-то что-то должен, ведь это и его выпускной тоже. Так почему нельзя хоть в последний день нарушить правила и прислушаться к своим внутренним ориентирам? И ладонь Чонгука вдруг сильная и горячая, что сомнения задыхаются на полуслове, напротив, подталкивая в спину и разрешая только этой ночью наделать всяких глупостей, над которыми в жизни еще успеется и поплакать, и посмеяться.  — О нет, — проговаривает мальчик, инстинктивно сжимая пальцы Чонгука сильнее при виде их средства передвижения на школьной парковке.  — Что такое? — парень ведет Чимина за руку поближе к мотоциклу, расстегивая ремень одного единственного шлема, чтобы вручить его тому, кто, судя по всему, никогда прежде не катался на подобных, — боишься? Чимин боится, но черта с два признается в этом кому-то, вроде Чон Чонгука. Так что поджимает рот и забирает предложенный шлем, неуверенно ворочая его перед собой.  — А как насчет тебя? — вспоминает правила безопасности, указывая на отсутствие еще одного необходимого аксессуара уже для водителя. Чонгук перекидывает одну ногу через корпус байка, пододвигаясь к самому рулю, чтобы Чимин чувствовал себя комфортно.  — У меня только один, — отвечает, хлопая ладонью по кожаной обивке, приглашая, — я обычно никого на ней не подвожу.  — На ней? — спрашивает мальчишка, благоразумно упуская фразу про «обычно никого не подвожу». Чонгук не отвечает, терпеливо ожидая, когда Чимин соберется с мыслями и приземлится своей упругой попой на байк, чуть ерзая от новых ощущений. Мальчик не знает, куда деть руки, так что охает, падая Чонгуку на спину, когда тот хватает его за запястья, насильно укладывая их внутренней стороной вокруг своей талии. Чимин успокаивает трясущиеся пальцы, пережимая ими складки пуговиц с белой рубашки, не специально дотрагиваясь до твердых мышц живота.  — Готов? — уточняет парень, заглядывая себе за плечо, где мальчишка жмурит глаза-полумесяцы еще до начала путешествия. Вместо слов, тот лишь захватывает короткими ногтями ткань легкой чонгуковой одежки вместе с тугой кожицей боков, и не видит, с каким выражением Чонгук на него глядит, практически млея от того, как искренна и чудесна эта его реакция. Двигатель рычит на подъездную дорожку, и вибрация под сидением разносит с головы до пят мальчишки щелкающий под ребрами трепет. Улицы слишком скоро размазываются и становятся похожими на иллюстрации звездных ночей Ван Гога. Где-то слышатся песни из открытых на лето веранд заведений. Где-то радио из проезжающего по другой полосе минивэна. А еще, Чимин слышит в ушах биение своего сердца, и оно, словно тикающая бомба, готово взорваться от восторга. Чимину мешает шлем, чтобы ветер задушил его своим яростным дружелюбием. Ему хочется, чтобы его волосы, как и чонгуковы, разлетались в стороны и избавлялись от сырого запаха школьных стен и токсических примесей дешевой краски. Поэтому, когда они съезжают вниз по трассе, оставляя высокие многоэтажки позади, мальчик поднимает ладонь и пережимает короткими пальцами восхитительно твердые мышцы предплечья водителя, прося тем самым его сделать остановку. Чонгук незамедлительно уходит в сторону, преждевременно проверив отсутствие по пути других транспортных средств. Снимает ручник и так быстро сползает с кресла, что Чимин почти что падает грудью вниз на руль, не ожидая такой внезапной пропажи своей теплокровной опоры.  — Ты в порядке? — присаживается на корточки, чтобы заглянуть тому в лицо и оставляет растопыренные пальцы в паре сантиметрах от чиминовой скулы, не решаясь коснуться. — Тебе плохо? А все дело в том, что Чимину никогда не было так хорошо. Так свободно и так волнительно одновременно. Такая первобытно-простая, но ужасно красивая история. И ты осознаешь, что до этого мгновения жил, как маленькая пуговка, что давным-давно закатилась под диван и не знала своего предназначения. Что бы стало с этой пуговкой, если бы ее не подтянули длинными, чуть дрожащими пальцами и не вытащили на свет?  — Мне чудесно, — отвечает со всей серьезностью, не без помощи Чонгука стягивая через голову жаркий изнутри шлем. Его щеки должно быть пылают от нехватки воздуха под вещицей, а теперь от того, как этого воздуха становится слишком много для него, такого мелкого и несуразного, очарованного игристым янтарем в глазах напротив. Чимин упирается подушечками большого пальца до уголка рта присевшего перед ним Чонгука, не желая думать о последствиях, а желая в кои-то веки сделать то, что хочется. А хочется так сильно, что страшно упустить момент и не дать ему в итоге случиться.  — Да к черту, — вдруг выдыхает сам Чонгук, поддаваясь вперед, чтобы мальчиковый палец скользнул по щеке, а их губы встретились с бесшумным выпадом сердечного ритма из равновесия. Этой ночью город празднует их первый поцелуй бусинами прохладного майского дождя, и будущее еще никогда не представлялось настолько ясно. Наверное, потому что в него никогда прежде не смотрели так же бесстрашно.