W.H.Y

we were made for each other out here forever i know we were *

Отец Чимина в свои годы был послушным сыном для своих родителей и конечно же образцовым студентом. Поступил в Йельский университет, отучился там все положенные годы, не завел друзей, зато вернулся обратно домой с твердой корочкой диплома и возможностью начать грести миллионы с малого предпринимательства их тучного городка. Спустя пару лет после возвращения, он женился на скромной девчонке, с которой когда-то учился в одном классе. Она жила через дорогу и страшно нравилась его консервативным родителям. Чимин любит свою семью всем сердцем, но чертовски боится прожить ту же самую жизнь, что и они. Страх как-то притупился с тех пор, как он встретил Чонгука. Конечно же его отец не был в курсе, с кем драгоценный сынок проводит будни. Наказание было бы чудовищным. И не так, чтобы Чонгук плохой человек. Боже, нет. Он чуткий, добрый и внимательный ко всем мелочам, которые когда-нибудь удается приметить за Чимином. И его эти разрисованные татуировками плечи, железные цепи на куртке и принты на кепке, вроде «fucking teenage tragedy» — ничего из этого не характеризует его самого. Чимин тоже не ангел, несмотря на то, сколько раз Чонгук обзывал его именно этим прозвищем. И теперь, открывая в один щелчок мышки письмо на электронной почте от секретаря приемной комиссии того самого Йельского университета, мальчишка не может даже толком его прочитать, а сразу переносит взгляд в самый конец, где черным по белому: «будем рады приветствовать вас осенью в качестве нашего нового студента». Чимин слышит, как за дверью его неугомонная мама загружает стиральную машинку. Она вряд ли соберется залететь к нему в комнату без стука, тем более, когда Чимин предупредил, что будет готовиться к завтрашнему тесту, но мальчик все равно скорее нажимает на красный крестик и захлопывает крышку ноутбука, боясь, что кто-то еще увидит это письмо. Отец всю прошлую неделю закидывал его вопросами про какие-нибудь новости из его собственной Альма-матер. Чимин боялся, что теперь врать будет гораздо труднее, когда письмо действительно пришло и его содержимое совершенно не радует мальчишку, который теперь не знает, как рассказать своему парню о том, что возможно ему придется на пять лет переехать в Нью-Хейвен. Чонгук скорее всего даже приблизительно не знает, где тот располагается на карте. Чимин знает и от этого еще больнее. Его телефон уведомляет о входящем текстовом от Чонгука. «я на месте» Учитывая то, как родные мальчишки относятся к незваным гостям, между влюбленными с самого начала возникла негласная договоренность, что Чонгук будет встречать его на соседней улице, припарковавшись там, откуда из окон чиминового дома нельзя будет разглядеть довольно приметного панка на Дэвидсоне. Чимину приходилось выбираться из дома тайком, поэтому их встречи всегда происходили после наступления сумерек. Так или иначе, сегодня Чонгук по какой-то причине приехал гораздо раньше положенного времени, поэтому мальчишке пришлось проявлять оригинальность. К счастью, его родители были так сильно заинтересованы в его успеваемости, что ни в коем случае не позволяли себе нарушить его часы дополнительных занятий. Покидая свою спальню через цветочные решетки за окном, мальчик уверен, что к нему никто уже не станет стучаться. После ужина на то, в любом случае, не было никаких причин. Чимин пропускает случайно несколько деревянных креплений, украшенных ярко-зелеными лианами, которыми так яростно дорожит его мать, и почти готовится упасть попой на влажную после искусственного полива лужайку, когда его пояс перехватывают две сильные ладони, смыкая все десять пальцев поверх мягкого кашемирового свитера. — Потише, Маугли, — Чонгук не теряет времени и целует в открытую косточку правой ключицы, откуда только что удобно съехал ворот свитера, позволяя ему это сделать без лишних усилий. Чимин сбрасывает жилистые ладони со своего живота, разворачиваясь на 180 градусов, чтобы упрекнуть Чонгука в безрассудности. Ему нельзя было подходить к дому так близко и тем более ждать под самым окном. Но прежде, чем он успевает выговорить даже одно слово, Чонгук возвращает пальцы на складки его теплой вещицы, которую так удобно растягивать и сминать, целуя с размаху прямо в губы. Они виделись только этим утром в школе, но по той жадности, с которой Чонгук всасывает его язык себе в рот, складывается ощущение, что их разлука длилась годы. Мысль о проклятом письме на его компьютере заставляет Чимина вжать ногти юноше в скальп, рискуя выдрать клочья волос, но все-таки прекратить поцелуй и набрать воздуха в легкие перед следующим. Чонгук задыхается уже от одного вида мальчиковых помятых, блестящих от его собственной слюны губ. Поддается скорее вперед, но Чимин оттягивает за волосы с затылка назад, то ли провоцируя, то ли все же пытаясь его остановить.  — Что не так? — ожидаемо спрашивает, продолжая без остановки гладить чиминовы бедра, обтянутые тесными джинсами.  — Все хорошо, — врет и допускает большую ошибку, отводя взгляд в сторону. Чонгук причиняет ему легкий дискомфорт, сжимая нежную кожу под тазовыми костями, наказывая таким образом за недоверие. Повторяет снова:  — Малыш, что не так? Родители? Кто-то из школы обидел? Чимин не хотел начинать этот разговор хотя бы до августа. Желательно 31-го. Но зная Чонгука, тот не смирится с неведением и будет давить до тех пор, пока не получит правду, от которой сам же потом не сможет спать по ночам.  — Университет, — отвечает тот всего одним словом, прекрасно ощущая уже, как молниеносно напрягаются мускулы Чонгука, превращаясь в титановую броню.  — Они тебе ответили?  — Они меня приняли, — поправляет мальчишка, окончательно опуская взгляд вниз, на их прислонившиеся друг к дружке носки обуви.  — Старик уже знает? — имеет в виду чиминового отца. Чимин машет головой, на которую секунду погодя опускаются горячие губы, прижимая лохматые корни к пахнущей цитрусовым маслом коже.  — И как ты ему скажешь? — спрашивают, задерживая до ответа дыхание.  — Скажу что? Чонгук наконец перестает попытки устроить мальчишке смещение таза и поднимает одну ладонь до его чуть сонного лица, ласково ведя большим пальцем поверх лепесточно-розового румянца.  — О Нью-Йорке разумеется, — говорит, как будто бы самую очевидную вещь на свете, — о нас, о Колумбийском… о своей мечте. Чимин хватает возлюбленного за запястье, используя всю свою силу, что отвести от своего лица и сделать шаг назад, используя замешательство младшего.  — Чонгук, я не могу, — кусает губу, понимая насколько это честно и жалко, несмотря на то, что он бы все отдал за возможность в один момент встать перед отцом и сказать ему всю правду, ничего не утаивая.  — В каком смысле «не можешь»? Когда Чонгук злится, это сразу становится видно по потемневшей радужке глаз и морщинкам в уголках рта от того, как плотно он стискивает челюсть. Чимин не любит иметь дело с таким вот Чонгуком. Он запросто может напугать и в своем обычном состоянии кого угодно, что уж говорить про остальные. Но, правда в том, что Чимину он не навредит ни при каких обстоятельствах. Даже, если в альтернативе придется причинить боль самому себе.  — Они мои родители, Гук! Мальчишка дергается от того, что случайно повысил голос, а ведь окна его дома никуда не делись. Они все еще в шаге от места, которое они по неосторожности выбрали, чтобы в первый раз всерьез разругаться.  — Я не могу им сказать, что мне плевать на семейные традиции, на то, что они растили меня восемнадцать лет для того, чтобы я сбежал в Нью-Йорк с… — он осекается, с ужасом осознавая, что только что хотел обозвать Чонгука тем отвратительным словом, которым его отец вечно характеризовал подобных юноше. — С кем, Чимин? — тот делает предупреждающий шаг навстречу, без жалости ступая по маминым лилиям, — что ты хотел сказать? Говори. Закончи долбанную фразу, Чимин! Мальчишка начинает плакать даже толком этого не понимая. По подбородку шлепают крокодильи слезы, а Чонгук чувствует себя настоящим подонком, что явился катализатором этого переломного момента. Тянет болеющие от потери физического контакта пальцы, чтобы стереть каждую слезу собственноручно, но Чимин ему не позволяет. Отшатывается в сторону, словно от чумы, высушивая мокрые пятна на щеках рукавом свитера.  — Когда ты собирался мне рассказать? — вдруг спрашивает Чонгук, прекращая попытки до него добраться. «Никогда» — признается сам себе Чимин, а вслух озвучивает только:  — Не знаю, — снова врет, а Чонгук больше ему и не верит. Сжимает кулаки и ударяет в цветочные гирлянды, срывая лианы с петель. Мальчишка обнимает себя за плечи, пытаясь угомонить внутреннюю истерику.  — Ты знал с самого начала, — догадывается юноша, наплевав на разбитые костяшки и горсти песка в ранках, — ты не собирался уезжать со мной всерьез.  — Чонгук…  — Молчи.  — Детка… — Чимин, заткнись! — еще один удар настигает парочку розовых горшков, теперь некрасиво разбросанных по частям в газоне, — я не хочу от тебя больше ничего слышать, ясно?! Ты… ты вечно врешь! Я, мать твою, выворачиваюсь наизнанку перед тобой, а ты просто забавляешься и даешь кучу обещаний, которые никогда не сдержишь. Мне это осточертело!  — Что… — мальчишка сам протягивает ладонь, чтобы Чонгук ее забрал, подтянул к себе и сказал, что ссора ненастоящая. Что он не серьезно и что это какой-то страшно-глупый и очень жестокий сон, — о чем ты говоришь? Но это не сон. Чонгук глядит на него, борясь со своими внутренними демонами, которые умоляют его простить еще раз, поверить еще раз и еще раз в итоге оказаться в дураках. Он смахивает их со своих плеч, прекрасно слыша, как в доме включается свет, скорее всего чиминовы родители все-таки расслышали шум во дворе.  — Я уезжаю, — беспечно наступает на осколки гипса от разбитых горшков и минует мальчишку стороной, переступая съедающее заживо желание подхватить того на руки и забрать вместе с собой. Чимин хочет спросить: «куда» и «вернешься ли ты обратно», но голос матери, что решила, будто в саду снова балуются соседские дети, вынуждает его замолчать и позволить Чонгуку уйти незамеченным. Рано или поздно это должно было случиться. Чимину стыдно от еле живого желания, чтобы это все же случилось поздно, ведь пока не знает, как пережить этот нечестный и слишком свежий разрыв.