W.H.Y

this is the last time I'm asking you this, put my name on the top of your list, this is the last time I'm asking you why, you break my heart in the blink of an eye *

Это безнадежно глупо — оплакивать то, чему все равно не было суждено случиться, но Чимин яростно желает иметь право хотя бы на это. Чонгук так легко исключил его вдруг из своей жизни, а сам мальчишка давным-давно вытатуировал его образ под своей кожей, чтобы не забыть ни одной родинки. Он посмел влюбиться так резко и по-настоящему, что теперь не представляет, с чего начать новый день, если не с рева мотора на другом конце улицы и пряного запаха табака в своих волосах. Чимин сам на себя не похож почти целую неделю. Вся внеклассная работа отчаянно валится из рук, и до каких-то там итоговых экзаменов больше нет никакого дела. Сердце тянет, ноет и заикается после каждого вдоха. Не хочется ни в какую Лигу Плюща, а только, чтобы все вокруг оставили в покое и оставили в своем горе захлебнуться. По количеству выпущенного яда, первую любовь пора бы уже обозвать как-нибудь по-другому. Как-нибудь грубо и желательно в одних матах. Чтобы никто не захотел испытать. Чтобы больше никому не было так же сильно больно.  — Домой не собираешься? — к мальчишке за стол подсаживается обеспокоенный Хосок, бросая портфель на свободный стул. С улицы в окна отливают густыми оранжевыми витражами парковочные фонари. К девятому часу вечера, в школьной библиотеке никого, кроме периодически проходящего сторожа и старушки-уборщицы. Перед экзаменами старшеклассникам разрешили оставаться допоздна, ведь политика школы запрещала брать учебники домой. Чимин похоже решил не просто отныне проводить здесь все свободное время, но вдобавок еще и ночи, чему лучший друг никак не мог позволить случиться. Чимин откровенно уже клюет носом над какими-то научными журналами с вонючими офсетными страницами, и Хосоку приходится повторить свой вопрос, а также пару раз пощелкать у приятеля перед лицом, чтобы привести в чувства.  — Еще нет, — наконец отвечает мальчишка, скорее вытирая рукавом свитера каплю слюны в уголке рта, — иди без меня.  — Чим… — Иди, — перебивает строже, захлопывая один из журналов, даже примерно не представляя, о чем он, — мне нужно дописать эссе по истории.  — Тебе нужен здоровый сон и регулярные приемы пищи, — Хосок со злостью сбрасывает стопку литературы на пол, совершенно не беспокоясь о том, что их за это могут оштрафовать или выставить в принципе, — да, тебя бросили, — беспощадно напоминает, не собираясь отступать теперь, когда Чимин наконец-то обратил на него внимание, — но это не повод доводить себя до истощения и издеваться над своим организмом. Тебе разбили сердце, но оно у тебя не фарфоровое. Заживет. Чимин, с пристыжено опущенным вниз лицом, ковыряет надписи карандаша на поверхности стола, а затем едва слышно хмыкает, интересуясь:  — Скоро? Хосок поддается чуть вперед, ведь мальчишка говорит почти шепотом.  — Что, скоро?  — Заживет, — поясняет Чимин, поднимая бесцветный взгляд на приятеля, — скоро? Когда старший не отвечает спустя минуту и даже пять, мальчишка понимает, что у него нет ответа на этот вопрос. Да и ни у кого, скорее всего, нет, а значит узнать можно, только попытавшись жить дальше. Чимин думает, что от парочки попыток еще больнее не станет. Он хватает сумку, подтягивая ее на плечо, а книжки оставляет лежать на полу, выпрямляясь во весь рост. Делает несколько шагов в сторону коридора, оборачиваясь назад на застывшего на месте лучшего друга. Спрашивает:  — Идешь? Хосок подрывается с места, почти что спотыкаясь в беспорядке под ногами, но бежит за Чимином, пока тот не передумал. Мало ли, в его гениальной голове, ни с того ни с сего, щелкнет новая мысль и он снова вернется к своей тоскливой меланхолии. Хосок не может этого допустить.

***

Вернувшись домой, Чимин незаметно проскальзывает на второй этаж, не желая отчитываться перед родителями за, ставшими регулярными, задержки в школе. Он замедляет шаги, когда замечает дверь в свою комнату приоткрытой. Слышит за ней стук пальцев по клавиатуре ноутбука и резко открывает, застывая на месте оттого, что за его столом сидит родной отец и бесстыдно просматривает его личную почту.  — Что ты тут… Мужчина не демонстрирует сожаления за то, что без разрешения вторгся в скрытое папками личное своего послушного сына. Наоборот, затыкает того повелительным тоном, требующим ответ незамедлительно:  — Почему не сказал, что тебе уже поступило приглашение от Йельского университета? Мальчишка давится словами, а к щекам немедленно приливает вся кровь с лица, выдавая его с потрохами.  — Откуда…  — Ты, наверное, забыл, что они дублируют оригиналы писем на почтовый адрес, — объясняет тот, упрекая сына еще и в несообразительности, — серьезно, о чем ты думал? Ради чего вдруг решил скрыть такую новость? Чимин делает шаг назад, но ударяется одной лопаткой о дверной косяк, стискивая зубы, чтобы не заныть от резкой боли в спине. Перед этим человеком опасно выглядеть еще более уязвимым.  — Я не скрывал, — зачем-то все еще пытается соврать Чимин, когда очевидно, что всем уже все известно и, если и кормить ложью, то только самого себя. Тем не менее, он не сдается, — я хотел рассказать после того, как просмотрю все варианты.  — Зачем? — мужчина резко поднимается, отставляя стул, от чего тот едва не валится с деревянных ножек на пол, — мы с тобой уже обсуждали это. Учеба в Йеле — это традиция нашей семьи. Лучшего варианта нет, — на самом деле он имеет в виду: «другого варианта для тебя не существует». И Чимину всегда было об этом известно. Но, по какой-то глупой, наивной причине, он все же до последнего теплил призрачную надежду, что в конце пути что-нибудь да изменится. Но, чтобы что-нибудь изменилось, в первую очередь, необходимо, чтобы изменился его собственный отец, а это невозможно. На его взгляды и убеждения уже никому не под силу повлилять. Но, что если родной сын не готов с ними больше мириться?  — Я задал тебе вопрос, Чимин. Потрудись ответить. И не мямли, как обычно. Я думал, мы с твоей матерью много лет назад потратили кучу денег на твою терапию от заикания не просто так. Мальчишка сжимает кулаки, спрятанные под жаркой вязкой свитера из шерсти, а в глазах остро щиплет жалкая и никому не нужная порция соленых слез. Но он не посмеет зарыдать перед отцом, и ни в коем случае не даст ему дополнительный повод себя в чем-либо упрекнуть.  — Я не поеду, — старается выговорить каждое слово, но в конце фразы просто на просто срывает голос, боясь задохнуться от страха. — Что? — мужчина идет вперед, а в голосе столько железа, что оно почти физически режет Чимина по грудной клетке, не оставляя на поверхности ни одного живого места, — что ты сказал?  — Я сказал, что не поеду в Йель, — вдруг собственные слова откликаются внутри глухим эхом, придавая мальчишке ощущения наполненности, возможности сделать что-то в кои-то веки для себя, а не для кого-то другого. Он хватается за ручку двери и сжимает ее до желтых пятен на ладони, — я не хочу уезжать в Нью-Хейвен. Не хочу продолжать эту идиотскую семейную традицию. Не хочу всю жизнь заниматься вещами, которые ненавижу. Не хочу становиться похожим на тебя. Мужчина поднимает свою тяжелую руку, чтобы замахнуться для удара, но мать Чимина вовремя появляется позади с горой свежепостиранных простыней, которые в ту же секунду падают вниз и распластываются по полу бледно-голубым покрывалом. Она отталкивает сына назад и вступает в длительную, слезную перепалку с супругом. Чимин до ее финала решает не оставаться. Он сбегает вниз по лестнице, с трудом оставаясь на ногах, ведь худые коленки дрожат без остановки. Поднимает велик с искусственной лужайки и крутит педали, как сумасшедший, пока пожар, разгоревшийся под кожей с одного крохотного словечка, не перестает сжигать его внутренние кости.

***

Чонгука бесполезно искать дома, когда он нужен. Он терпеть не может коробки закрытых помещений, так что чаще всего отыскать его есть шанс либо в автомастерской его двоюродного дяди, либо на плоском пустыре у заправки, ведь юноша неизменно, во время прогулок, забывает заправить свой старенький байк. Чимин решает начать со второго варианта и не ошибается. Когда он его находит, Чонгук опирается тазом о кожаные сидения и тянет уже наполовину выкуренную сигарету всеми легкими, наполняясь ядом до отказа. Наверное, после этого, всенепременно чувствуя себя чуть получше. Чимину неизвестно, ведь он никогда не пробовал. Мальчишка бросает скрипучий велик за проезжую часть и бежит, сбивая дыхание, навстречу тому, кто обязательно самым первым должен знать о том, что он только что наделал. Чонгук оборачивается от шороха травы под чьими-то спешными шагами, и от удивления выбрасывает сигарету под ноги, распыляя пепел по придавленным подошвой сорнякам. Чимин бросается ему на шею, повисая так на добрых две минуты, и Чонгук не уверен, что в нем играет ярче: проклятая гордость либо жгучая тоска по одному только запаху возлюбленного.  — Я это сделал, — в это время шепчет мальчишка ему на ушко, а смелое сердце бьется так громко и мятежно, что Чонгук под курткой отчетливо ощущает каждую дробь, — прости меня, — только теперь Чимин начинает плакать, больше не собираясь сдерживаться. Перед Чонгуком не стыдно и не зазорно. Тот не станет искать причины поддеть. К счастью, в нем и в чиминовом отце нет ни капли общего, — пожалуйста, не ненавидь меня. Я так сильно тебя люблю. Я хочу уехать с тобой. Я хочу этого больше всего на свете.  — Чим, малыш. От обиды остаются только тлеющие угольки выброшенной в траву сигареты. Чонгук о ней перестает помнить с первой мальчиковой слезы, проскальзывающей ему под ворот футболки. И не остается ничего важнее, кроме того, чтобы снова увидеть его фантастическую улыбку.  — О чем ты говоришь? Я не понимаю. Чимин опускается с носочков и обеими ладонями обнимает чертовски-красивое лицо человека, которому хочется признаваться в любви до последней секунды существования этого злого, но такого восхитительного мира. Слезы не останавливаются и продолжают капать по его соленым губам, и он подводит их близко-близко к чонгуковым, чтобы слова забрались под кожу и не оставили там места другим.  — Я не поеду в Нью-Хейвен. Я буду с тобой, если ты все еще хочешь этого. Чонгук пока не может поверить, и поэтому продолжает бессвязно выдавать вопросы один за другим, переживая, что на их плохую озвучку потратит все силы.  — Но… как? Почему? Твои родители…  — К черту их. Мальчишка смеется Чонгуку в самые губы, уже окончательно запутываясь в эмоциях, которые из него лезут отовсюду. Но главная эмоция прямо здесь, на раскрытой ладони. И она такая светлая, такая заманчивая и такая долгожданная, что ее больше не хочется игнорировать. Ею хочется упиться, а затем опьянеть и оставаться в этом состоянии до тех пор, пока в унисон бьются сердца у обоих.  — К черту традиции и дорогие частные школы. К черту работу в конторе отца. К черту идеальные браки и этот тесный вшивый городок. Мне нужен только ты. Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты увез меня как можно дальше. И не хочу больше ссориться. Хочу любить тебя отныне каждый день и ни перед кем за это не извиняться. В этот вечер, Чимину впервые удается наблюдать, как Чон Чонгук — суровый панк с непробиваемым взглядом и пестрыми рукавами под кожанкой, плачет. И, признаться, мальчишка в этот момент не уверен, что переживет, если однажды придется эту душераздирающую картину увидеть еще раз. Ведь, Чонгук несомненно прекрасен даже, когда рыдает, тем более, когда это случается от самого настоящего счастья, но, правда в том, что этот редкий вид гарантировано разобьет сердце даже тому, у кого его нет.