W.H.Y

and i push them all away cause i make my dumb mistakes they forgive me anyway and that's the only friends i need*

Говорят, что лучшие друзья не теряются. Якобы, если все же случилось, значит дружба была не настоящей, а человек явно не лучшим из тех, кого ты мог заполучить для такой важной и далеко не пустой роли. Люди говорят и говорят. Им только дай повод. Но, черт возьми, что они знают? Чимин с Хосоком дружили с песочных замков на пляже родного городка и располосованных царапинами коленок, потому что дети никогда не смотрят себе под ноги. Хосок, будучи чуточку постарше, считал себя неизменно ответственным за каждую болячку Чимина. Даже, если комариный укус — все равно юноша винил себя за маленький розовый прыщ на мальчиковой ладошке. И эта боль всегда была обратимой. Их дружба знала, что делать с внутренними пружинами, и как их разжать, чтобы давлением изнутри не разорвало на части. Но однажды на горизонте показался дурацкий, нелепый и слишком вычурный для своих лет Чон Чонгук. Пружины стали хрустеть и надламываться. И однажды Хосок со своей дотошной опекой и наилучшими пожеланиями оказался больше не так уж и необходим. Торговаться за Чимина было с самого старта слишком поздно. Чонгук с первой попытки забрался так глубоко, что все вчерашнее в мальчишке выкипело и осело на памяти густой сигаретной дымкой. Хосок никогда не претендовал на первое место, но в один миг его уже не было даже в списке призеров. Когда Чимин сбегал в Нью-Йорк: от отца, от будущего, которое снилось в кошмарах, от последней точки сохранения, Хосок об этом даже не знал. Его уведомили спустя две недели по почте скудным электронным письмом и двумя скобками-смайликами в последнем предложении. Никто никого не винил. Ни один, ни другой не гнались за прошлым, когда стало очевидно, насколько нежеланным оно стало для доброго и наивного мальчика, который все оставил ради одной смертельной эмоции. — Хоби… — Чимин сомневается, как обращаться к тому, кто столько времени оставался безымянным воспоминанием того времени, когда торговались за счастье и не умели прощать. Юноша нисколько не изменился. Разве что лохмы чуть отрастил и отбелил улыбку. А еще костюм. Чимин не помнит ни одного раза, когда Хосок надевал один. Даже на их школьный выпускной. Сколько плеши он ему проел за съеденные молью конверсы с пожелтевшими шнурками и хлюпающей после дождя подошвой. Чонгук натужно пыхтит за его плечами, принимая явное положение обороны, несмотря на то, что Хосок никогда не сделал ему ничего плохого. Ни одного острого словечка. Ни одного косого взгляда. Вместе с тем, это не делало его трусом. Чимин никогда его таковым не считал. Мальчишка неуверенно делает шаг в сторону, чтобы молча дать гостю разрешение пройти внутрь. Рука Чонгука уже крепко и с пассивной агрессией пережимает сухожилия на его боку, а Хосок вдруг улыбается обоим и ловко перешагивает выступающий порог, произнося тем же самым голосом, который Чимин помнит:  — Сколько лет, сколько зим, да, Чим?

***

— Что он здесь делает? — Чонгук вбегает за женихом с таким преувеличенным драматизмом, что с пола за ним поднимаются серые клубы пыли, нарушая спящую гармонию кухонной утвари на полках. Чимин нервно массажирует двумя пальцами себе одну точку на лбу там, откуда начинают прорастать натуральные, темно-коричневые корни. Разворачивается лицом к юноше, опираясь поясницей о посудомоечную машину, признаваясь с абсолютной честностью:  — Понятия не имею, — а затем оставляет лоб в покое и хватается этими же пальцами за краешек стойки, боясь провалиться куда-то вниз, к соседям, от плохо переносимого головокружения, — и все равно, было бы здорово, если бы ты перестал смотреть на него так, будто он тебе что-то должен. Чонгук не отрицает очевидное, но вины все равно не чувствует. Это его дом, его жизнь, его Чимин. И никакое прошлое не способно отобрать у него ни одну из этих составляющих.  — Так ты не знал о том, что он в городе? — не может сдержаться Чонгук, жалея о сказанном уже через мгновение, когда Чимин поднимает на него переполненный острой обидой взгляд.  — Нет, Чонгук. Я не знал.  — Я могу выставить его, если хочешь.  — Я этого не хочу, — мальчишка раскидывает руками по сторонам, вновь хватаясь за голову от отчаяния. Он так давно перерезал все нити со своим старым городком, с его соседями и до зубного скрежета правильными решениями, но с появлением Хосока, все это разом свалилось на его плечи и перекрыло трахеи цепкой клешней. Мальчишка оставил там слишком много воспоминаний и, по правде, большую половину от самого себя, которого растили ответственные родители, никогда не думая о том, что их чадо однажды взбунтуется, потому что полюбит до сумасшествия горько.  — Я не хочу, чтобы ты его выставлял, — повторяет еще раз, чтобы Чонгук не посмел игнорировать его слова, — я хочу, чтобы ты вспомнил, что он когда-то был моим лучшим другом, и относился к нему соответствующе. Чонгук нервно закусывает нижнюю губу, сомневаясь, но через несколько секунд покорно кивает, каждый раз проигрывая Чимину подобные словесные схватки.  — Ты не мог бы… — мальчик оглядывается назад, в коридор, откуда не слышно даже шороха крон дворовых кленов с улицы. Как будто бы время остановилось, и жизнь, протекающая неспешно за оконными рамами тоже, — оставить нас наедине… совсем ненадолго? Чимину известно, что далее последует. От того даже не моргает, встречая мурашками одно трезвое «нет». Устало выдыхает, заламывая от волнения пальцы. Думает, как избежать очередной никому не нужной ссоры. Но как сохранить гармонию, когда внутренний метроном сбивается с ритма и царапается изнутри металлической стрелкой? И, если честно, Чимин так сильно устал быть для всех хорошим. Сколько можно уступать свое слово другим?  — Это не просьба, Гук, — говорит почти что по слогам, вызывая у партнера странный, неприятный холодок, ползущий снизу-вверх по позвоночнику, — мне нужно поговорить с Хосоком наедине. Это не обсуждается.  — Я не оставлю…  — Ради Бога, Чон Чонгук! — в гостиной после этого всплеска агрессии слышится грохот опрокинутой на ковер какой-то небольшой вещицы. Чимин позже узнает, что Хосок от удивления всего лишь выронил из рук мобильный телефон, — мы не будем обсуждать это здесь. Ты ведешь себя, как законченный эгоист. Я не собираюсь иметь с этим дело прямо сейчас. Можешь остаться, встать прямо под дверью и слушать каждое слово, если тебе от этого станет легче, но после этого не подходи ко мне и не обещай, что доверяешь, если это лишь очередная пустая болтовня. Чимин дает Чонгуку пару минут осмыслить услышанное. Пытается понять на этом же самом месте, как далеко они зашли в желании друг другу испоганить вечер, но исправлять ничего в кои-то веки не хочется. Может быть, это чему-то их наконец-то научит. Возможно, острые грабли удастся повернуть зубцами в землю, чтобы прекратить калечить себя снова и снова, без передышки. Когда Чимин выходит за дверь, его никто не останавливает. Чонгук вообще стоит, приколоченный к оббитому и зашпаклеванному углу, словно его туда подцепили за крюк к самому скелету. Мальчишка извиняется перед старым знакомым за сцену, которую никто не планировал, но которая неизбежно происходила с ними время от времени, дабы напомнить, какие они все-таки непохожие, и как тяжело из этого факта пытаться слепить семью.  — Он не всегда такой, — зачем-то оправдывается Чимин, но и он, и Хосок знают, что это вранье. Чонгук такой не потому, что день не задался, а потому что он такой, какой есть: вспыльчивый, ревнивый, импульсивный и обжигающе любимый. Как Чимин уже давно себе доказал — никого другого он бы так близко к себе не подпустил. Ни на кого другого не стал бы тратить столько сил и нервов. И никого другого никогда не хотел… не захочет. Тот, о ком они говорят, проносится мимо, звеня ключами от квартиры и байка. Чимин цепенеет от того, что понятия не имеет, что после случившегося от любовника ждать, но Чонгук неожиданно становится за спинку дивана, наклоняется вниз и горячо целует мальчишку в его одуванчиковую макушку волос, прогоняя невесомо пятерню через пряди на затылке. — Скоро вернусь, — шепчет не для того, чтобы поставить свое условие, а для того, чтобы Чимин не захламлял свою чудесную головку лишними заботами, — люблю тебя. Хосоку тот только сухо кивает, а далее подбирает кожаный бумажник на полке в коридоре и закрывает за собой входную дверь до щелчка. — Выпьешь что-нибудь? — начинает Чимин заново, когда оглушающая тишина сдавливает внутренности в тиски. Старый друг соглашается на стакан воды, а от вопроса, адресованного без подготовки, едва не сталкивает его с кофейного столика.  — Давно ты в городе? — Пару месяцев. Чимин давится глотком из собственного стакана, проливая несколько капель себе на шорты. — Месяцев? — растерянно переспрашивает, сначала думая, что просто ослышался. Все же Хосок утвердительно кивает, а Чимин задает следующий:  — Почему… почему не связался со мной раньше? Если бы я знал…  — Ничего бы не изменилось, Чим, — перебивает парень, с ласковой улыбкой, которую мальчишка не заслужил, — у тебя сейчас других забот полно, — не специально бросает мимолетный взгляд в сторону коридора, куда совсем недавно вышел Чонгук, — тем более, не так, чтобы ты мне сообщал свое место проживания. Чимин пристыженно опускает плечи и напрягает рот, чтобы уголки губ не дрожали, как у беспомощного ребенка.  — Я не думал, что ты однажды прилетишь в Нью-Йорк. Для чего ты здесь? Хосок вдруг начинает заметно нервничать и потирать коленки, как когда-то в детстве, когда боялся рассказать лучшему другу постыдный секрет. От ностальгии у Чимина пересыхает в горле, и он вновь хватается за стакан, опустошая его до дна. — Я женюсь, — объявляет чуть громче, чем шепотом, сразу же добавляя, — через восемь недель. Чимин хочет столько всего спросить, узнать, но старший его перебивает, стараясь ничего не упустить:  — Я никогда не знал, когда это случится. Или с кем. Никогда не планировал и не готовился. Но я всегда знал, что тем, кто будет стоять со мной рядом, приглядывать за тем, чтобы я не струсил в последнюю секунду и не проебал гребанные кольца, будешь ты. Мы уже не те, что прежде. Я это понимаю. И мы потеряли много времени, придумывая для себя глупые оправдания, почему случилось то, что случилось. Но ты мне нужен, Чим. Мне нужен Пак Чимин. Мне нужен мой лучший друг. Я все еще могу на него рассчитывать? Чимин думает над тем, что хочет сказать, а затем решает просто взять и перестать, мать его, думать и гадать. Протягивает Хосоку ладонь, провоцируя между их пальцами легкий заряд тока. Улыбается и гарантирует без сомнений:  — На сто процентов.