W.H.Y

so don't tell me you can't forgive me cause nobody's perfect *

Вест-Виллидж в Нижнем Манхэттене переполнен барами с вывесками и без, где запросто теряются люди, их бумажники и принципы. В одном таком, за железными дверями и высоким порогом, Чонгук стряхивает с плеч кожанки остатки дождя и просит у бармена не стакан, а бутылку Глен Скотия. На него недолго глядят — вдруг передумает, но парень только хлопает себя по карманам куртки в поиске сигаретной пачки и оглядывается по сторонам. Этот бар ему удалось найти лишь по наводке Намджуна. Старший приятель — завсегдатай недешевых заведений с историей: обожженные бочки, античная полированная мебель и ореховые десерты. Если есть деньги, то почему бы не тратить их на подобные прихоти? Чонгук глядит на темный родиум циферблата своих наручных часов, на которые однажды не поскупился Чимин. Щелкает языком и благодарит парнишку за стойкой, с явным ирландским акцентом, за быструю подачу. Агрессивный вкус виски за долю секунды прогоняет изнутри промозглость дождливых сумерек. Ароматы землистости и перца застилают глаза реденькой дымкой. Юноша глотает неразбавленный напиток, резко запрокидывая голову назад, и жмурится от тускло-мерцающих фонарей над стойкой. Входная дверь лязгает металлическими створками, а слякоть с улицы пачкает сосновые ступеньки. Чонгук не оборачивается от того, что и без того уверен, кому принадлежат эти размашистые шаги и глухой, прокуренный кашель.  — В раю снова проблемы? Рядом с юношей приземляется красивый, ухоженный мужчина в костюме и вычурных кожаных туфлях. Он не теряет времени и командует подать ему стакан, разворачиваясь к Чонгуку вполоборота. — Ты не звонил мне сколько? — рассуждает, так и не дождавшись ответа на свой первый вопрос, — почти два месяца? В тот раз вы, кажется, рассорились из-за покупки тачки. А теперь? — Мы не ссорились, — говорит Чонгук, кривясь после очередного глотка, — вообще-то, я сделал ему предложение. Намджун замирает с поднесенным ко рту бокалом, будучи неуверенным до конца, что расслышал правильно. — То самое? — глупо переспрашивает под скрип рвущейся полиэтиленовой пачки сигарет, что младший наконец выудил из кармана джинсов, — с кольцом и… — То самое, хен, — перебивает Чонгук, жестами прося у бармена одолжить огонька, — с кольцом, слезами и прочим. — Так выходит, мы сегодня отмечаем? — с долей облегчения решает мужчина и отводит бокал обратно к стойке, чтобы чокнуться с новоиспеченным женихом, где игристая жидкость едва колыхается из стороны в сторону на самом дне. Чонгук прикуривает у того самого ирландского парнишки, не став спорить: — Выходит так. Когда бутылка пустеет до последней капли, а характерным ароматом металлического налета и специй пропитывается одежда и даже волосы молодых людей, Чонгук вдавливает в пепельницу третью по счету сигарету, а у Намджуна развязывается не только печень, но и язык. — Признаться, я так тебе завидовал, — не будь они пьяны и дружны уже столько лет, Чонгук бы всенепременно воспринял подобную фразу в штыки и уже бы принялся разогревать кулаки для хорошего мордобоя, — из хорошей семьи, умный, заботливый и с чувством юмора. А какой, мать его, красивый. Я как впервые его увидел, подумал: «пиздец, таких же не бывает». Чонгук согласен с каждым словом, ведь думает о том же самом каждый божий день. Такие как Чимин должны случаться с простыми смертными по какой-то обязательной причине. За что-то хорошее. За что-то значимое и заслуженное. С этими их нежными улыбками, способностью любить безвозмездно и делать счастливыми только с помощью одного кроткого взгляда. Чонгук не раз хотел спросить прямо: «почему я?», но ему снова и снова не доставало смелости. Вдруг бы у Чимина открылись глаза, и он решил, что все это время потратил зря на того, кто, по правде, не стоит и секунды. Такое страшно представлять. И никаких сигарет не хватит пережить. — Но почему мы отмечаем только вдвоем? — спрашивает Намджун, на всякий случай удостоверившись, что с ними действительно больше никого нет.  — Потому что к нам в двери сегодня постучалось прошлое, — размыто сообщает юноша, уже явно нетрезво рассчитываясь с барменом за выпивку. Трудно передать ту злость, с которой Чонгук вылетел сегодня из их апартаментов, едва решившись наступить перед самым порогом своей гордости на горло, дабы не проиграть еще один бой этим болючим, но желанным до крика отношениям. И дело было далеко не в физиономии Хосока или в том, что Чимин на него глядел, словно бездомный щенок на своего хозяина. Дело было в том ебучем шлейфе воспоминаний, протянутом до самого их вшивого городка, где не давали дышать, любить и быть счастливым. Чонгук отрезал себя от прошлого, не пожалев ни одной живой души, что осталась за кривой, песчаной границей. Он забрал самое дорогое, а больше ему ничего и не требовалось. Но Чимин был другой. Мальчишка оплакивал каждое имя, которое когда-то знал. А Хосока так и вообще больше месяца. Не было и дня, чтобы Чонгук не грыз себя за то, что отнял у своего малыша все, что тот холил и лелеял на протяжении восемнадцати лет, но желание удержать его рядом было куда сильнее этого зубастого чувства вины. Настолько, что до сегодняшнего дня ему удавалось убеждать себя в том, что прошлое от них окончательно отвалилось, будто кусок грязи на ботинке. И вот теперь все вернулось назад, а особенно — страх захлебнуться во времени, когда не было ни целей, ни страсти, ни бесшумных поцелуев под одеялом в грозу. Вовсе не Хосока Чонгук ненавидел, а то, что тот за собой притащит в их дом. Но Чимину этого не объяснишь, не выплеснув лишь еще одну порцию яда в их расшатанный, словно веревочный канат, союз.  — Его старик? — с пониманием хмыкает Намджун, как будто бы ему все и обо всех известно. Чонгук бросает бумажные купюры, ради которых день и ночь травится бензином в автомастерской, и признается с неохотой:  — Его старик — меньшая из моих проблем.

***

С наступлением ночи в их квартире пахнет затяжными дождями из раскрытых форточек и острой, невысказанной обидой. Чонгук ступает осторожно, едва стянув с себя мокрые и грязные ботинки в прихожей. Ладонью опирается о зеркало, оставляя на поверхности здоровенный отпечаток, из-за которого Чимин скорее всего поднимет на утро шум. Но юноша пьян, а еще зол и подавлен. Ему не хочется слушать, какой он херовый. Напротив, сказал бы ему уже кто-нибудь, что он стоит хоть доли того, что имеет. И этого будет достаточно, чтобы прожить до завтра.  — Как дела у Намджуна? Перед ним стоит маленький, хрупкий человечек в своей потрясающе-нелепой пижаме на два размера больше. Его босые пальчики на ногах сжимаются от того, какой холодный пол в коридоре. Чонгук не находит в себе силы сделать даже один шаг ему навстречу, так что устало опирается поясницей о то самое зеркало, откидывая туда же и затылок. — Лучше всех, — иронично тянет, пытаясь унять гребанное головокружение, которое не дает ему даже просто на просто оставить ключи от квартиры на шкафчике, — у Намджуна по-другому не бывает. Чимин опускает обе руки, что еще секунду назад держал сложенными крестом перед грудью, по швам, ступая вперед и прилипая ступнями к недавно вымытому полу. В растянутой розовой футболке Чонгук немедленно узнает свою собственную, которая однажды была белой и которую тот додумался постирать с цветными вещами в одной машинке. На ней невыводящиеся капли соевого соуса и ряд дыр на левом рукаве. Но Чимин так трепетно теребит концы вещицы, как будто бы она из шелка и золотых нитей. Мальчишка мечется, не зная сам, чего ему хочется больше: накричать или приласкать. Облизывает от волнения губы, делясь тем, что у него внутри: — Я ждал тебя, чтобы поговорить о том, что случилось днем, — прочищает горло и отворачивается в сторону, ведь взгляд Чонгука ничуть не менее острый, чем при нормальном освещении, — но очевидно, что у тебя таких планов не было, раз ты вернулся и еле держишься на ногах. — Чим… — От тебя несет сигаретами, — перебивает возлюбленный, осмеливаясь снова взглянуть на того, кто в свою очередь глядит на него, не моргая, — я уже не говорю об остатках виски на воротнике твоей футболки. — Станешь меня отчитывать за курение и общение с плохой компанией? — враждебно реагирует Чонгук, уже не в силах сдать назад, чтобы не забивать этот гвоздь еще дальше в их общую стену с каждой сплюнутой в лицо претензией. — Я не собираюсь тебя отчитывать, — качает головой мальчишка, — я пытаюсь понять, почему это продолжает с нами происходить. — А-аа, ну да, — Чонгук отлипает от зеркала и едва не запутывается в ногах от того, что свои движения контролирует еще слишком плохо, — это же я всегда все порчу. Ты у нас такой охуенно идеальный, что только и делаешь, что страдаешь, терпишь меня и пытаешься сделать из ублюдка человека. — Что ты несешь? — Что он тебе сказал? — продолжает Чонгук, больше не собираясь отступать. Обоим очевидно, что речь идет о Хосоке. — Наверное, то же, что и твой сволочной папочка, верно? О том, какой я сукин сын и неудачник. Ему удалось тебя убедить? Открыли тебе глаза наконец-то? Звонкий шлепок застывает в спертом воздухе, а зеркальная поверхность начинает ходить ходуном от того, что в нее ударяется с размаху чонгуково плечо. Отпечаток небольшой круглой ладони теплеет и рдеет в считанные секунды поверх точеной линии челюсти. Чимин испуганно отдергивает руку и стряхивает несколько раз, не веря в то, что сотворил. Чонгук накрывает розовый след на своей щеке собственной ладонью, а с глаз нечаянно капают слезы прямо на дрожащие костяшки. — Пошел ты к черту, — проговаривает Чимин по слогам, начиная всхлипывать уже на самой первой букве. Сбегает вглубь квартиры, хлопая со всей дури дверью в их спальню. Чонгук резко выдыхает, и от острого запаха алкоголя сию же секунду запотевает тот участок зеркала, куда он приложился лицом. В отличие от мальчишки, Чонгук плачет бесшумно.