W.H.Y

i love you and you love me, but our boat is rocking storm's right here, let it in *

Все мы однажды были на том же самом месте: растянутая простынь в отпечатках наших полуночных горюнов, слипнувшиеся ресницы в уголках подушки, и мы сами — простуженные от сердечных сквозняков и выпотрошенные изнутри тупыми обидами. Просыпаться в такие вот часы, кажется еще худшим раскладом, чем не проснуться вовсе. И от жалости к себе хочется удавиться, крепко-крепко зажмуриться и загадать себе новую жизнь, в которой постельное белье, в первую очередь, сухое и хрустящее, а наше сердце еще пустое, никому ненужное. Чимина от холода и голода ломает, но форточку прикрыть — это семь с половиной лишних шагов за шапочкой из одеяла. Он прислушивается к ржавому свисту дорог, их фальшивой, монотонной песне, а пальчики ног скукоживаются до боли. Мальчишка тянет за собой груду ткани и пуховой начинки, чтобы встать на носочки и выглянуть наружу. Город встречает его безобразной жижей под бордюрами и запахом свежего асфальта. Он твердо цепляется за ручку и толкает до упора. Поворачивается и смотрит на дверь, откуда молчит квартира двух тупоголовых детей. Одеяло падает с плеч, а под ним только испорченная футболка, что до остроты любима почти теплым ароматом того, кто выбирал и носил много лет. Чимин знает, что по ту сторону порога никого и ничего не найдет. Ни слез, ни сожалений, ни извинений, потому выходит, широко открыв глаза. Чонгука нет, а в мыслях только его перекошенное от злости лицо и следы чиминовых пальцев на впалой щеке. Никогда еще их ссоры не доходили до такого. И никогда еще прежде мальчишка так сильно не корил себя за лишнюю импульсивность. Он топает босиком на кухню и варит чашку кофе. Пьет обжигающе-горячим, чтобы заболело что-то еще, кроме внутреннего. На диване примятые подушки и следы ногтей. Чонгук ушел совсем недавно. Кольцо на его безымянном пальце раздражает своей безукоризненной красотой, но вот Чимин его крутит по костяшке, скользя наверх, где свобода, а снять, хоть убей, не может. Ему не нужно золото и яркие камушки с гравировкой, но только верните в тот вечер, когда плакали от любви и во имя нее. Когда Чонгук задыхался от чувств и обещал им обоим «не долго и счастливо», а что-то более весомое и честное, вроде: «я буду стараться ради нас». И где эти обещания теперь? А они ведь даже не успели записать их на бумажке. Чимин бросает полупустую чашку в раковину, наплевав на то, что керамика легко царапается о металлические грани мойки. Капли кофе брызгают на футболку, и мальчишка рассержено хватается за пятна, пытаясь выцарапать их вместе с выцветшим принтом. Получается лишь размазать и сделать только хуже, и Чимин вдруг замирает на одну коротенькую секунду, чтобы вцепиться в края столешницы и зарыдать с новой силой. Ничего не выходит. Сколько еще им с Чонгуком предстоит друг с друга выгрызать их несогласия и сомнения прежде, чем от них останутся лишь голые скелеты? Сколько еще пощечин Чонгуку предстоит стерпеть прежде, чем у Чимина не останется сил поднимать ладонь? Сколько яда еще должно просочиться наружу прежде, чем они в нем захлебнутся? А может, они зря все это время боролись. Может, стоило сдаться с самого начала пути, когда еще были наивными и счастливыми от простейшего незнания, что такое же любовь и от чего люди пишут о ней такие грустные песни. Может, как отец Чимина и твердил, им друг без друга лучше. Чимин не знает ответов, но знает, что ему чертовски больно дышать после каждой их перепалки. И он знает, что Чонгуку больно тоже. Возможно, так, как Чимину и не снилось, ведь тот всегда зачем-то переживает все за них обоих. — Я каждую твою болячку буду у тебя забирать, — обещает семнадцатилетний Чонгук, пока за его спиной мелькают жирные звезды, а одна, самая яркая, лежит на земле перед грудью и тычет в нее своими дрожащими пальцами. — Как? — спрашивает Чимин, моргая слезами на матовый румянец. Чонгук замирает всего на мгновение, раскрывая рот и закрывая его обратно. Вдруг улыбается от уха до уха. Чуточку расслабляет плечи, чтобы спуститься на пару сантиметров ниже, но не раздавив при этом сокровище, размером с человека. За его гнездами густых, спутанных волос пролетает на самой верхушке фиолетовой галактики одна безмолвная звезда. А, может, это космический мусор или самолет, это не имеет значение. В эту самую секунду, Чимин готов поверить в самое фантастическое предположение, потому что вся эта ночь, словно мечта наяву. И Чонгук такой красивый. Самый любимый. До слез искренний и сумасшедший. Его. Чонгук целует, прижавшись обветренными губами вплотную к мальчиковым. Желание схватить это мгновение и оставить историей в ладони сильнее, чем сила притяжения. Чимин скучает по его губам сразу, как они оставляют в уголке горячий отпечаток, поднимаясь снова наверх. — Вот так, — поясняет юноша, стирая с круглого личика мальчишки размазанную, не успевшую высохнуть слезу. Чимин смеется и плачет под выдуманным звездопадом, от любви теряя голову. И, что удивительно, больше взаправду нигде не болит.

***

— Признаюсь, я очень удивился, когда ты позвонил, — молодой парень не спеша отодвигает за спинку стул, чтобы присесть за стол вместе с тем, кто рано утром отчаянно попросил о встрече, — и мне до сих пор неизвестно зачем. Перед его собеседником пластмассовый стаканчик с горькой жижей без молока и добавок. В это время Старбакс в Бруклине напичкан стаями офисных работников с черными зонтами и горящими от входящих мобильными телефонами. От дождя за окном запахи кофе и яблочного пирога становятся в сотню раз слаще. Хосок провожает официантку с шоколадным десертом на подносе под глухие протесты желудка, а затем приглядывается внимательнее к тому, кто их сюда затащил, удивляясь тому, насколько различен образ от того, который удалось наблюдать вчерашним днем. — С Чимином… — парень сразу думает о самом плохом, напрягаясь, — все хорошо? Чонгук избегает встречи взглядами, так что скудно помешивает деревянной палочкой свой напиток, не сразу подбирая подходящий ответ.  — С ним… все нормально, — юноша уверен, что «нормально» — это вовсе не то слово, которое может описать то, что творится с ними обоими, но Хосоку об этом знать не обязательно.  — Тогда, что ты хотел обсудить?  — Не обсудить, — отвечает Чонгук, резко бросая использованную палку внутрь стакана, и вытаскивает из салфетницы одно бумажное полотенце для абсолютно чистых рук, — я хотел извиниться. На этот раз Хосок молчит, позволяя младшему продолжить. И голод уже не ощущается так же сильно, как раньше.  — За то, что забрал его, — поясняет, по кусочку разрывая салфетку на куски, — и за то, что он тебе не звонил. За то, что я оказался ненормально жадным до его внимания. Мне было нечего терять, в отличие от Чимина, но тогда я об этом не думал. Мне нужен был только он, и я хотел увезти его так далеко, чтобы нас даже не пытались отыскать. Я… я поступил…  — Эгоистично? — помогает Хосок, а голос спокойный и утешающий.  — Мы с ним многое пережили, — Чонгук стряхивает с пальцев кусочки бумаги, впервые с начала разговора заглядывая Хосоку в лицо, — столько ссор и обид… столько потерянного времени. Я хочу подарить ему так много, ведь он заслуживает только самого лучшего, но каждая моя попытка заканчивается его слезами. И каждый раз… каждый чертов раз, я думаю, что в этот раз мы не переживем нового срыва.  — Чонгук…  — Я не ради сочувствия попросил тебя о встрече, — перебивает юноша, гордо морща нос, чтобы, не дай Бог, не зарыдать перед тем, кого еще вчера нестерпимо хотелось выгнать из собственного дома, — я хотел объяснить, почему Чимин поступил так с тобой, когда мы с ним сбежали. Это все я. Так что, если хочешь кого-то винить — вини меня. Он этого не заслужил.  — Чонгук, — его собеседник вздыхает, почему-то улыбаясь, — давай по-честному: я долгое время не мог понять, что Чимин в тебе нашел. Ты импульсивный, самодовольный и проблемный. Ты много злишься и провоцируешь, а еще изрядно опекаешь и защищаешь тех, кто тебе дорог. Но даже еще тогда, в школе, я осознал одну простую вещь — ты его любишь так, как никто не умеет любить. И я только от части понимаю твое нездоровое желание держать Чимина подальше от всех его друзей, но, я тебе клянусь, что всегда хотел для него, как и ты, только самого лучшего. У Чонгука в груди бухает от сожаления сердце, а побелевшие губы выдают обреченное:  — Мне жаль, что у тебя не было шанса найти ему кого-то лучше.  — Вообще-то… — Хосок протягивает обе ладони через весь стол, беря в них сжатый кулак младшего, пока тот не вырвал его и не врезал ему по лицу, — я думаю, что Чимин-и прекрасно справился с этой задачей сам.

***

Чонгук возвращается домой, надеясь на то, что Чимин еще спит. Будь так у него бы осталось время на то, чтобы собрать в голове все слова, которые ему необходимо произнести вслух для того, чтобы не разорваться на куски. Но Чимин не в спальне. Он сидит на коленках перед кухонной стойкой и плачет. Его плечи скачут вверх и вниз резко и с пугающей частотой. Розовое лицо и мокрые от слез плечи — это все, что осталось от солнечного мальчишки, которого когда-то обещали избавить от боли. А Чонгук и не знал, что сердце может разбиться больше одного раза за сутки. Юноша бросает все вещи на полу в коридоре, а сам бросается к возлюбленному, падая на колени, даже не задумываясь о том, что приземлением собьет в кровь тонкую кожу под джинсами. Берет скорее лицо в ладони и умоляет взглянуть на него. Чимин упрямо закрывается пухлыми пальцами, стесняясь своего вымученного раздрая. Такого, он уверен, едва повернется язык назвать красивым. Чонгук, наверное, и не представлял, что когда-то давным-давно влюбился в королеву драмы.  — Посмотри на меня, — не сдается Чонгук, слегка хлопая мальчишку по его соленым щекам, чтобы привести в чувства, ведь тот на грани панической атаки, — ангел, молю, посмотри на меня. Давай же. Чимин крепко жмурится, чтобы запереть слезы там, откуда они не перестают поступать. Все-таки находит в себе силы сделать, как просят, а Чонгук в эту же секунду выдыхает с огромным облегчением, ведь если удалось достучаться — потеряно еще не все.  — Я все исправлю, — говорит он, убирая со лба мальчишки мокрые пряди, — у нас все будет хорошо. Чимин вдруг подносит одну ладонь к чонгуковому лицу, опуская подушечки на той щеке, на которой вчера так явно виднелся темнеющий след. Оглаживает совершенно чистую кожу с однодневной, еще пока незаметной щетиной. Просит: — Прости меня .  — Мне не за что тебя…  — Пожалуйста, Гук. Чонгук накрывает мальчиковую ладонь своей и соглашается только, чтобы не сделать хуже.  — Я прощаю тебя, ладно? — глядит так пристально, что Чимин, будто зачарованный, не в силах отвернуться. Кивает, все еще дергая плечами после столь долгой истерики.  — Помнишь, что я обещал? — продолжает Чонгук, ласково рисуя на чиминовом запястье простейшие фигурки, — забирать всю твою боль. Прости, что тебе пришлось подождать. Чимин закрывает глаза по привычке, когда Чонгук наклоняется к самым его губам, и, сталкиваясь носами, дарит такой же исцеляющий поцелуй, как и в ту ночь под звездами. Как и в тот раз, боль взаправду уходит. И Чимин не знает, что это за волшебство, но однажды он хочет попросить Чонгука научить его тому же, чтобы когда-нибудь перестало болеть у обоих.