W.H.Y

I was eighteen when I met you I finally felt like I could feel for the first time *

Нью-Йорк не зря зовется городом, который не спит, ведь… как в таком прикрыть глаза хоть на секунду? Кажется, что лишь моргнув, можно пропустить тысячу огней, зажженных в небе, а за ними и столько же случившихся чудес. Приехав сюда в первый раз, ощущаешь себя крошечным и беззащитным. Как будто бы весь мир открылся только теперь, а все, что было за тем длиннющим мостом — бесцветные декорации. Грудь наполняется горячими парами, а внутри расползается острая эйфория, о которой слегка лихорадит. Уличные драки за соседним переулком и крупный, ледяной дождь, стреляющий по крышам, словно на поражение. В бедных районах пахнет трудом и надеждой, а у глянцевых новостроек — черным кофе и, неожиданно, яблочным пирогом. Чонгук держит в одной ладони два билета в лучшую жизнь, а в другой чиминовы пальцы. Смотрит перед собой и представляет долгую и ухабистую дорогу, на которую не страшно ступить, если рядом любимый человек. Чимин же ахает от вида на легендарный небоскреб, что расположен на Пятой авеню между Западными 33-й и 34-й улицами. Оглядываться назад уже поздно, но самое время сделать такой долгожданный шаг вперед. — Оставь эту песню, — просит Чимин, отрывая с внешней стороны картонной коробки плотно приклеенный скотч. Они не смогли взять с собой много вещей, но мальчишке удалось, сбегая, прихватить самое необходимое. Чонгук настраивает старенькое радио, оставшееся от предыдущих жильцов, а после проверяет замки на входной двери. Их первая квартира далеко не из благополучного района, так что приходится быть вдвойне осторожными. В ней одна спальня и крохотная кухня, совмещенная с гостиной. Места мало даже для двоих, но это только первый шаг. В отличие от Чимина, Чонгук никогда не жил в хоромах, так что ему гораздо проще свыкнуться с мыслью, что какое-то время придется тесниться в подобном месте. Убедившись, что ночью к ним будет не так просто вломиться, юноша возвращается в гостиную и, опираясь одним плечом об угол, останавливается перед пленительным кадром: Чимин свободно подтанцовывает под песню, которую раньше никогда прежде не слышал, держа в зубах ножницы, и неумело пытаясь повторять слова за солисткой. Полоски скотча все-таки поддаются и рвутся на части, позволяя мальчишке нырнуть внутрь здоровенной коробки и выудить оттуда его детский, нелепый ночник. Он уже где-то успел переодеться в спортивные штаны и в одну из чонгуковых футболок. Чонгук был бы сумасшедшим, если бы когда-либо был против иметь возможность видеть своего миниатюрного возлюбленного в своей одежде. Парень плотно смыкает свои губы, чтобы не рассмеяться, а под кожей сладко и тягуче подвывает струящаяся нежностью, неувядающая осень. С самого первого дня, только повстречав этого до ужаса дисциплинированного и абсолютно домашнего Пак Чимина, стало очевидно, что Чонгуку не хватит сил когда-нибудь его отпустить. И они еще так молоды, а их пути могут миллион раз разойтись в разные направления, но вот Чонгук стоит в непрогретом коридоре совершенно неуютной квартирки и глядит на того самого президента старших классов, в то время боявшегося даже подержать обычную сигарету в руке, а теперь пританцовывающего босиком какой-то малоизвестной инди-группе в незнакомом городе без денег и перспектив. Он глядит на него и верит всем своим существом в то, что вот это вот чувство, оно бессмертно. То, которое греет его изнутри видом счастливого до слез, танцующего мальчишки посерединке их гостиной. — Будешь там стоять всю ночь? — возмущается Чимин, заставляя Чонгука вздрогнуть и вернуться в реальность, — я хочу поспать хотя бы пару часов до рассвета, но если ты не поможешь… — Я просто подумал, — перебивает Чонгук, отлипая от косяка, чтобы неторопливо пройти навстречу возлюбленному. — О чем? — мальчишка бросает ножницы на пол, а ночник аккуратно укладывает на диван, который обязательно следует почистить прежде, чем на него садиться. Чонгук перехватывает его тонкое запястье, которое тянется к сухой тряпке на столешнице. Переплетает их пальцы и подносит к своему лицу, вдыхая сильный запах дешевого моющего средства.  — О том, что я никогда не смогу тебя отблагодарить, — заканчивается, привлекая этим полное внимание собеседника. — За что? — продолжает задавать вопросы Чимин, привычно нахмуривая свой лоб. Такая очаровательная, отчасти детская манера. Тот будто теряет годы, делая подобное выражение. Чонгук не в силах сдержать улыбки.  — За то, что поверил мне. Поверил в меня. — За то, что оставил все. Всех, кроме меня. — За то, что выбрал меня. Полюбил. Чимин, кажется, не был готов к чему-то подобному, так что сначала лишь хлопает ртом и, при этом, не издает ни звука. Чонгук начинает жалеть, что вообще поддался моменту и превратил такую удобную рутину в очередную серию какой-то тупой, легкомысленной мелодрамы. Начинает отпускать мальчиковую ладонь, когда Чимин сам сжимает посильнее и становится настолько плотно к его груди, что через мгновение сердце уже бьется в грудную клетку напротив. — Но ведь… — мальчишка заикается от волнения, и густые ресницы отчетливо блестят даже в полумраке этой пыльной, забитой хламом гостиной, — это я должен тебя благодарить, разве нет? Чонгук слышит в ушах мерный стук своего сердцебиения. До чертиков боится спугнуть этот хрупкий, скоротечный момент, выдохнув. А Чимин поднимает обе ладони к его лицу и едва ощутимыми прикосновениями вырисовывает контуры безусловно красивого мужского лица, мускулы которого под его пальцами застывают от страха. Чимин никогда не привыкнет к тому, что смог подчинить себе такую силу. И, кажется, как удалось? Хоть бы кто раскрыл этот большой, страшный секрет. — Ты спас меня, — говорит на полном серьезе, ни капли не лукавя. Жить семнадцать лет под душной опекой, зацикленных на общественном мнении и денежной сумме на банковском счете, родителях, было вовсе не тяжело и не больно. Это было… никак. Так и по сей день живут все его школьные друзья и знакомые, и, скорее всего, даже не жалеют себя, как жалел себя он. Просто Чимину нужно было другое, но он не знал, что из себя представляет это «другое» до тех пор, пока Чонгук не подошел к нему в тот день в спортзале. Или даже не так. Это случилось в ночь, когда Чимин впервые сел на его устрашающий байк и ощутил, как задыхается, уткнувшись носом в прокуренную кожанку, пока за плечами их маленький, искусственный городок превращался в размазанное ливнями собрание красок. Именно в ту секунду, когда Чонгук, рискуя их жизнями, отпустил одну руку с руля, чтобы накрыть дрожащие пальцы мальчишки и сжал их до хруста, все стало на свои места. И стало ясно, как день, что здесь ему всегда будет тесно. Эти улицы, эти дома и лица соседей — этого недостаточно, этого безбожно мало. А в Чонгуке сила, которой ему все эти годы не доставало. В Чонгуке будущее, которое до этого только лишь снилось. — И я бы выбрал тебя снова, и снова, и снова, — на белую футболку капает первая слеза, расползаясь темным пятном на ребрах, — потому что это ты поверил в меня, и это ты меня не оставил. Потому что, по какой-то причине, ты выбрал меня первый. Нью-Йорк — город грез. Так легко в нем что-то обрести, а на следующий день потерять в десять раз больше. Столько страхов за этими плотно завешанными шторами людей, которые ежедневно выходят на улицу и ведут никому неизвестному, тяжелую борьбу. Столько загадок в лицах этих, шагающих нога в ногу, прохожих. Столько боли и столько потерь. Столько надежд и столько же упущенных возможностей. Об этом из года в год кричат таблоиды и беспокойные туристы. Но в Нью-Йорке, как и в любом другом городе, порой случается любовь. Ее, в отличие от скандалов, не разглядишь за рекламными щитами на Таймс-Сквер и в разноцветных открытках из сувенирных лавок. Ее не расслышишь за непрекращающимися перезвонами сирен скорой помощи. Но она неизменно происходит за теми же самыми шторами: бесшумно и кротко, до поры до времени скрываясь. Но когда ее время наступит, не сомневайтесь, она будет сиять ярче всех.

I could stay by your side all night baby, it's just you and me and that's fine