W.H.Y

when i'm broken, when i'm fixed when i'm well, when i'm sick need you *

Порой, перед нашими самыми смелыми поступками, следует дать себе время к ним подготовиться: посидеть в тишине, с закрытыми глазами, и чтобы обязательно сердце под ладонью к этой тишине проявило должное уважение. Сделать один глубокий глоток воздуха и заполнить им пустоту в голове кислородом, а затем просто сделать «это», как бы потом страшно ни было открыть глаза. Чимин теребит белый конверт с пестрыми марками у адресата мягкими подушечками дрожащих пальцев. Глядит на нижние строчки пункта назначения и шумно сглатывает ком всех своих детских воспоминаний о доме, в котором запрещали держать свои мечты. Это был красивый дом полноценной и обеспеченной семьи, с ухоженным крыльцом и искусственным, постриженным от сезона к сезону, зеленым газоном. На кухне вечно пахло мятным чаем, а вафельные полотенца неизменно высушены, выглажены и сложены друг на дружке за плитой. Домашние цветы вовремя поливали, а на темно-синих портьерах в гостиной висели декоративные бабочки. Красивая семья улыбалась с глянцевой фотографии в толстой, позолоченной рамочке на лестничном пролете, но что же эта семья имела в реальности? Мать, что боялась перечить супругу; сына, воспитываемого на слове «должен» и его строгого отца, который однажды выбрал неправильный способ любить своего ребенка. В этом самом конверте нет длинных строк про «скучаю», нет проклятий, хотя, порой, у мальчишки пальцы горят от желания их прокричать на бумаге. Там время и место одного очень значимого события для двух людей. Там о любви и о верности. И Чимину страшно, что самые родные этим приглашением вытрут лужайку перед тем самым кукольным домиком. Ему страшно, что не в его глупых мечтах, а в самой настоящей реальности, оно им не надо. Порой, для наших самых смелых поступков необходимо подходящее время. Но как же понять, что оно наконец пришло?

***

— Ну что? — Чонгук встречает возлюбленного практически у самого порога, словно все это время только и ждал, что его возвращения, не сводя глаз с массивной входной двери, — отправил? Чимин отворачивается к нему спиной, позволяя стянуть со своих плеч, кажущееся сейчас неимоверно тяжелым, пальто. Глядит куда-то себе под ноги и кивает, прекрасно слыша, как юноша за ним выдыхает с каким-то необъяснимым облегчением. На Чонгуке домашние спортивные штаны и одна из белых футболок. Вороньи волосы сильно растрепаны, а на верхушке лба едва заметно блестит испарина. Чимин приподнимается на носки, чтобы заглянуть за его плечо, интересуясь:  — Чем ты занимаешься? Чонгук вскидывает ладонь и еще больше лохматит густую шапку своих волос, странно посмеиваясь.  — Помнишь ты говорил, как было бы неплохо слегка освободить место от моих инструментов в гостевой спальне? Ну, на случай, если нагрянут гости или… Он вдруг запинается под звуки бурлящей воды где-то из кухни. Так и недоговорив, срывается с места, а Чимину остается с полнейшим непониманием пойти за ним следом, с каждым шагом все отчетливее чувствуя, как нос закладывает от резкого запаха зубной пасты.  — Что здесь произошло? — снова пытается понять мальчишка, — откуда этот запах? Зачем ты кипятишь в кастрюле нашу простынь? И какого хрена, Чонгук, твои грязные разводные ключи лежат на нашем белом диване?!  — Они не разво…  — Чонгук! — Ладно, слушай, — парень делает необходимую передышку, пока Чимин зло выбрасывает металлические инструменты со своих драгоценных подушек, — как и я сказал, я вспомнил, как ты просил освободить место в гостевой спальне, чтобы, при необходимости, там можно было… жить. Все было нормально. Клянусь, я не знал… то есть, я знал, но забыл. Я думал, что канистра пустая. Она казалась такой легкой… я бросил ее в сторону, а там вдруг это пятно, а дальше запах… я вспомнил, что зубная паста выводит машинное масло, а дальше все как-то пошло по п…  — На кой-черт ты вообще затеял уборку сейчас? — от недостатка сил, Чимин лишь устало раскидывает руками, прикидывая в уме, сколько ему примерно понадобится времени, чтобы все это исправить. Чонгук на вопрос отвечает не сразу, а когда Чимин внимательнее присматривается к его реакции, к пристыженному взгляду в пол и к нервно-сжатым в кулаки пальцам, все становится понятно без слов.  — Ты хотел освободить ее для Хосока? — почти не веря в собственное утверждение, спрашивает мальчишка. Чонгук даже не кивает. Он вообще никак не демонстрирует правоту своего возлюбленного, а Чимин настолько поражен этим, казалось бы, не особенно широким жестом, что вся злость лопается между ними, словно невидимый воздушный шарик. Беззвучно и безвозвратно. Мальчишка роняет последний ключ куда-то к пятке, едва не задев собственную лодыжку, и делает четыре размашистых шага по направлению к тому, кто до сих пор отказывается смотреть ему в глаза, вместо этого пересчитывая за окном то ли птиц, то ли самолеты. Чимин хватает его за едва покрасневшее, от беготни по квартире, лицо, мгновенно приглаживая большими пальцами скулы, как бы давая понять, что этот жест не в обиду, а от огромной благодарности. — Ты правда готов на это? — уточняет, боясь расплакаться прямо здесь и сейчас, от такой простой радости, но от такого значимого поступка с его стороны. Чонгук наконец-то переводит острый взгляд на мальчишку, тем не менее продолжая упорно молчать. Как будто бы боясь ляпнуть что-нибудь лишнее, как делает это постоянно, даже если не специально.  — Ты же знаешь, что я понимаю? — уточняет Чимин, — понимаю, почему ты так отреагировал на его приезд. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным исправлять то, что было. Я люблю тебя, — просто напоминает мальчишка, задевая подушечкой кайму розовых губ жениха, — ты — мой приоритет, Гук. Всегда. Горячая ладонь ложится сверху мальчиковой, сжимая нежные пальцы безболезненно, но необыкновенно крепко. Чонгук ластится к прикосновению на своем лице, будто когда-то одомашненный, но при рождении все же дикий зверь, перед своей единственной слабостью. Робко целует в темные вены, спускающиеся к тонкому запястью, а под ресницами взгляд искрится беспредельной нежностью.  — Как и ты мой, — отвечает на одном дыхании, толкаясь лицом ближе к тому, что напротив, — поэтому я хочу это сделать. Не говоря больше ни слова, Чимин поддается вперед до самого конца, сокращая между ними последние крупицы кислорода. Целует уверенно, но без напора. Словно успокаивает и себя, и Чонгука. И все тяжелые мысли в один миг становятся прозрачнее капель воды — больше ни черта не весят и не стоят. Сильная рука на бедре оставляет за одеждой память, а сердце умоляет любить чуточку послабее, потому что оно, кажется, не выдерживает. Чимину думается: «пусть». Лучше так, чем отказаться от возможности даже попытаться пережить это мимолетное мгновение абсолютного счастья. Их вновь отвлекает яростное шипение воды из-под крышки кастрюли, к которой на этот раз бросается уже сам Чимин, предусмотрительно перехватив со столешницы кухонное полотенце.  — С тебя новое постельное белье, — объявляет он вскоре, пытаясь деревянной лопаткой выловить из посудины здоровенный кусок некогда нежно-сиреневой простыни, — и два тюбика зубной пасты. Слышит, как Чонгук начинает хрипло смеяться, не отходя от него слишком далеко, и не сдерживается сам. Через секунду в проблемного бойфренда летит влажное полотенце. Благо хотя бы не деревянная лопатка.

***

— Ты уже твердо решил не просить деньги у отца? — спрашивает Сокджин, сидя на чиминовом диване в его гостиной, заставленный до самой шеи разноцветными папками, необходимыми, как воздух, для распорядителя свадеб в его рабочем режиме. Чимин рад, что Чонгук отпросился с этой встречи в свою мастерскую, потому что тому совершенно не нужно знать, что мальчишка даже рассматривал такую дикую возможность — просить денег у того, кто презирает сам повод празднования.  — Да, — отвечает тихонько, несмотря на то, что их никто не подслушивает в его собственной квартире.  — А что насчет родителей Чонгука? — не сдается лучший друг, прекрасно зная размер расходов, которые придется понести молодоженам без материальной помощь родных. Обоим, и Соджину, и Чимину известно, что Чонгук будет работать вдвое, а то и втрое больше ради того, чтобы Чимин получил ту свадьбу, о которой мечтал с ранних лет, и от этой перспективы сам Чимин в полнейшем ужасе, потому что, абсолютно без прикрас, ему уже плевать на то, сколько людей будет в зале, в чем он будет украшен и сколько этажей будет на торте. Ему лишь важно, кто в самый ответственный момент будет стоять перед ним, держа его за руки. Важно смотреть в глаза напротив и знать, что они не моргают, боясь упустить даже дрожь мальчиковых ресниц, его скромную улыбку и первую слезу, разбившуюся о матовый румянец на щеке. Важен Чон Чонгук в своем, скорее всего, черном смокинге на черную, шелковую рубашку, наплевав на правила, с подвернутыми до локтей рукавами и ослабленным галстуком-бабочкой на шее. Влюбляться в которого Чимин не устанет никогда. Все так же глубоко, разбиваясь об острие до мяса, с солью на губах и бесконечным желанием окунуться в это безумие заново.  — Их нет. Сокджин вскидывает лицо наверх, искреннее удивляясь ответу собеседника.  — Нет, в смысле…  — Я не уверен насчет его матери, но знаю точно, что Чонгук рос без отца.  — Ты собираешься за него замуж, — осторожно говорит старший приятель, стараясь не обидеть замечанием, — как ты можешь быть не уверен насчет его матери?  — У него, как и у меня есть темы, которые мы не любим обсуждать даже друг с другом, — рассказывает мальчишка, ковыряясь в своих пальцах, — я много раз пытался узнать, но каждый раз все заканчивалось тем, что мы переставали разговаривать на два-три дня. После переезда в Нью-Йорк, я просто перестал пытаться.  — И тебе разве не интересно?  — Конечно мне интересно. Но иногда я задумываюсь о том, по каким причинам он может хранить это в такой большой тайне, и мне становится страшно развивать эти мысли, — Чимин слегка царапает себя по мизинцу в результате нервной игры с пальцами и кладет их на колени, заканчивая мысль, — иногда лучше не знать. Сокджин не напирает, хотя остается полностью несогласным с рассуждениями близкого друга. Вместо этого, погружается обратно в свои записи, пока Чимин уходит обратно глубоко в себя, изредка реагируя на какие-то свадебные вопросы в свой адрес. Сокджину с Чонгуком удается разминуться буквально на пять минут. Чимин собирается уединиться в ванной, подготовив с собой всевозможные соли для ванн и масла для тела, а также журнал с галереей обручальных колец, которую Сокджин настоятельно попросил просмотреть за один вечер, когда в замочной скважине начинает лязгать железный ключ. Мальчишка ступает за порог в небольшую комнату в светлой плитке, откуда уже приятно шумит горячая вода, а ощущение наступающей эйфории достает густым молочным паром до обнаженных плеч. Избавляется от нижнего белья, подготавливает ванную до полного удовлетворения своего внутреннего перфекциониста и ложится во весь рост, обещая себя прикрыть глаза только на одну секунду. От богатых ароматов лаванды приятно кружит голову. Мышцы в теле становятся гибкими, словно пластилин, и в это мгновение кажется, что все проблемы несущественны. Чимин краем уха улавливает шаги за дверью и какую-то неспешную возню. Чонгук, стараясь не потревожить, присоединяется к возлюбленному, зная наперед, что для этого не нужно спрашивать разрешение. Чимин с полной готовностью выпрямляется, позволяя Чонгуку устроиться прямо позади него.  — Как дела в мастерской? — интересуется не для того, чтобы заполнить тишину, а потому что ему правда важно знать. Чонгук немного ерзает, размещаясь поудобнее. В результате, кладет ладони на чиминовы плечи, соскальзывая ниже, оставляя за своими пальцами на чувствительной коже светло-розовые полосы. Спустившись одной рукой до бедра, Чонгук не сильно сжимает наиболее мясистую область, соскучившись по этому восхитительному ощущению близости.  — Джебом продолжает без конца говорить про эти дурацкие подпольные соревнования мотокросса в следующем месяце, — Чонгук легонько щиплет мальчишку за бок и сразу приглаживает ладонью, залечивая, — боюсь, что у меня не выйдет его отговорить. Чимин занят связыванием в макраме их коленей, запутываясь в пока еще горячей воде окончательно. Довольный получившейся позой, откидывается затылком Чонгуку на плечо и разворачивается лицом прямо ему за подбородок, выдыхая.  — Насколько это опасно? Чонгук целует любопытного мальчишку в мокрые волосы на макушке, проговаривая ответ прямо сквозь слипнувшиеся от воды пряди:  — Достаточно, — через секунду добавляя тише, — как и денежное вознаграждение за победу. Чимин неаккуратно поворачивает вбок голову, едва не стукнув возлюбленного по носу, предупреждая:  — Даже не вздумай. За легким смехом и мимолетным поцелуем в губы, Чонгук обещает:  — Не вздумаю. Чимин возвращается в предыдущее положение, почему-то, впервые за много-много лет, сомневаясь в обещании любимого человека.

today until forever