W.H.Y

we say promises and we give up the lies *

Семнадцать лет Чимин упорно стремился окружить себя исключительно безопасными людьми. Как он думал, это те, что не предают, не осуждают, не сочатся ядом за твоей спиной, не делают то, отчего страх и неуверенность в себе судорогами прокатывается по хребту каждую ночь, когда никто не смотрит. Но правда в том, что безопасные люди тоже причиняют боль. Разница лишь в том, что эту самую боль они, даже при угрозе расшибиться в лепешку, переживут вместе с тобой несмотря ни на что. Телефонный номер таких людей на быстром наборе, а его цифры на самой подкорке много лет. Тебе известно, что заставляет их гореть от счастья под кожей, а также что заставляет их ломаться и терять надежду. Неглубокие морщинки на лбу и их значения, светло-коричневое родимое пятнышко под правой лопаткой и, почти невозможное, почерк — в таких людях все загадки для тебя разгаданы, потому они безопасны и не представляют угрозы. Именно им ты звонишь в четыре утра, в полнейшем раздрае, когда алкоголь больше не заглушает грохот разбитых надежд, и когда от просиживания твердой плитки на полу в ванной начинает немножко болеть попа. Смертельно страшно терять таких людей, а потому, даже в самой глубокой заднице, ты цепляешься за любимые плечи, вызубренные ладони и молишь не отпускать, ведь иначе, при очередной зубодробящей ломке, приползти окажется не к кому. Чаще всего эта бесценная связь начинает плестись тонкими нитями с первых шагов, выпавших молочных зубов и школьных экзаменов, но порой она находит и застает тебя врасплох в уже сознательном возрасте, становясь чересчур быстро крепче черного кофе или абсента. Чонгук заполучил самую большую власть над Чимином, став однажды для него тем самым человеком, но мальчишка никогда бы не позволил никому другому ее получить. Оттого страх все-таки когда-нибудь пожалеть об этом доверии и оказаться у разбитого корыта временами забивал бронхи, не давая сомкнуть глаз много часов, пока рядом под общим одеялом вздымалась теплая грудь причины этих бессонниц.  — Что это? — Чимин, нахмурившись, глядит на протянутый ему сразу после утренней чашки кофе бархатный футляр продолговатой формы, обтянутый чересчур аккуратно красной лентой. Мальчишка принимает сюрприз, случайно задевая мизинцем мелкие татуировки на руке возлюбленного, всматриваясь в коробочку так усердно, будто пытаясь разглядеть, что внутри, не открывая.  — К годовщине, — отвечает Чонгук, заставляя Чимина с ужасом посмотреть на него в ответ. Обычно из них двоих именно Чонгук имел глупость забыть о каком-то наступающем празднике, связанном с их отношениями, но уж точно не Чимин. Тот всегда готовился заранее, чтобы в очередной раз доказать партнеру, насколько тому повезло иметь такого любящего и заботливого парня. Поэтому на него находит двойной шок за это утро, а шестеренки в едва проснувшемся мозгу с кряхтением вырабатывают варианты того, о чем толкует Чонгук.  — Но… но ведь она будет только…  — Я о другой годовщине, — перебивает юноша, накрывая своими длинными пальцами тонкое запястье, — когда мы с тобой получили второй шанс. Чимина вдруг озаряют воспоминания, которые в свое время он затолкнул в себя так глубоко, что они почти что превратились в какие-то жуткие и чужие фантазии, ведь сколько бы лет не прошло, боль от того факта, что они едва не потеряли друг друга одной крайне дождливой весной, не становилась ни на грамм легче. — Оу, — Чимин не знает, что еще добавить, а Чонгук скорее просит его уже наконец открыть футляр, чтобы согнать над их головами это дурацкое облако непрошеных воспоминаний. Внутри тот обнаруживает с неприкрытым удивлением золотую цепочку, на которой красуется кулон с прозвищем, приевшимся к нему от Чонгука еще во времена их первых свиданий и тайных встреч за отцовским гаражом. Первые секунды он гладит его двумя пальцами и не может сдержаться, чтобы не спросить:  — Сколько ты на него потратил? Он выглядит очень дорого.  — Это подарок, Чим. Разве важно, сколько он стоит? У Чимина много мыслей на этот счет, включающих и будущую свадьбу, расходы на ремонт, который они все никак не закончат, аренду за квартиру и еще многие вещи, о которых стыдно напоминать в тот момент, когда жених преподносит прекрасный и совершенно в стиле Чимина золотой сюрприз. Так что только на этот раз мальчишка поджимает губы и отрицательно качает головой, наблюдая за тем, как Чонгук достает подвеску из футляра, ловко справляясь с мелкой застежкой. На белой и ювелирно тонкой коже Чимина подвеска выглядит еще дороже, чем на бархатной подушечке, но Чонгук бросает на нее лишь один короткий взгляд, а после наклоняется к чуть опухшему после ночи лицу возлюбленного, ласково целует и шепчет по слогам, когда дыхание обоих сбивается с ритма:  — Я люблю тебя. Другой поцелуй оставляет за собой влажный след на его левом плече, когда Чимин упирается вытянутым указательным пальцем юноше в грудь, приходя к очень неприятному выводу:  — У меня нет для тебя подарка. Чонгук негромко смеется и с любовью обнимает большими ладонями лицо с двумя трогательными морщинками между бровей. Говорит как можно увереннее, чтобы у того не осталось сомнений:  — Он стоит прямо передо мной, — Чимин не успевает закатить глаза, когда вдогонку прилетает, — будешь моим подарком?  — Чонгук…  — Позвони на работу, скажи, что подхватил простуду с температурой и нужны сутки оклематься. Останься сегодня со мной и позволь мне о тебе позаботиться.  — Но…  — Пожалуйста. Чимин смотрит в такие знакомые глаза, которые наблюдал много лет до этого, и в этот раз видит в них какой-то новый вид любовного отчаяния. Как если бы Чонгук знал что-то об их отношениях, чего еще не смог понять или узнать сам Чимин. Навскидку — что-то неприятное и опасное для их будущего. Но с другой стороны, стоит ли портить такой чудесный день и позволить тараканам мальчишки вновь испортить то, что, если задуматься, портить непозволительно?  — Ладно, — выдыхает он, улыбаясь любимому так усердно, чтобы было похоже на правду, — тогда мне нужно сделать один звонок. Прячась минуту спустя в спальне и отыскивая на быстром наборе номер Мин Юнги, Чимин держится одной рукой за глянцевую подвеску на своей шее и уговаривает изо всех сил себя в том, что его мнимость лишь результат внешних раздражителей и не самой легкой недели, но причина никак не в сомнениях в самом близком человеке на всем гребанном белом свете.

***

— Я думал, мы останемся дома, — бормочет Чимин, пристегиваясь на пассажирском сидении автомобиля. Трогаясь с места, Чонгук первым делом включает новенький кондиционер и разворачивается корпусом в сторону, чтобы глянуть через плечо и проверить отсутствие других машин на пути. Недолго думает и заявляет, уклонившись от очевидных спойлеров:  — Тогда этот день бы ничем не отличался от других, верно? Эта новая сторона своего, обычно довольно скупого на фантазии бойфренда, Чимина не столько радует, сколько настораживает. Он снова лишь давит из себя улыбку и отворачивается к окну. За ним в кои-то веки погода щадит своей доброжелательностью к прохожим: солнце разогревает тротуары, приглашая из задворок бездомных кошек, которых без устали гоняет мелкая детвора, а в панорамных окнах знакомых кофеин и салонов отражается сплошной светло-голубой холст над каменным городом, наконец-то проснувшимся и отряхнувшимся от затянувшихся холодов. Чимин даже представить не может, куда они направляются, наслаждаясь пока что лишь видами, от которых спустя годы в Нью-Йорке, должно было бы уже прекратить захватывать дух. Но не Чимина. У того от каждого поворота все еще щекочет под ложечкой, ибо столько в этих улицах истории, столько хронической влюбленности в жизнь со всеми ее бедами и радостями, и столько же магически интересных людей, за которыми даже просто наблюдать из окна автомобиля — волшебно. Спустя почти сорок минут тихой поездки, Чимин замечает, что они въезжают в самый южный округ города, за которым, каждый горожанин знает, располагается рыбацкий пирс с пляжем. Для купания все еще довольно рано, а всерьез подхватить простуду мальчишке не хочется, так что у него возникает вполне ожидаемый вопрос:  — Что ты задумал?  — Неужели ты перестал мне доверять? От тебя за целую неделю не слышно столько вопросов, сколько за одно лишь сегодня. Чонгук конечно же шутит, но Чимин все равно бегло отводит взгляд в сторону, беспричинно боясь, что его видно насквозь.  — Ты ведь ни на один пока не ответил.  — Малыш, сюрприз на то и сюрприз, что ты ничего не должен знать заранее, — объясняет Чонгук будто маленькому ребенку простейшую истину, начиная сбавлять скорость и выезжая к парковке прямо перед пирсом. Гусеницу велосипедистов на мосту разбавляет несколько домохозяек с колясками, а в остальном пляж почти что пустует, потому что, как Чимин уже заметил, погода пусть и улучшилась за последние недели, но все еще не благоволит для загара.  — Ты идешь? — Чимин приходит в себя, когда Чонгук уже успевает обойти машину вокруг и любезно открыть для него пассажирскую дверь. Все еще гадая, что у того на уме, Чимин принимает его ладонь и старается в который раз за день абстрагироваться от тяжелых мыслей, концентрируя все свое внимание на здешних пейзажах. — Помнишь, когда, спустя почти месяц после приезда, я все никак не мог найти здесь работу? — спрашивает неожиданно Чонгук, ведя их вдоль пирса и сжимая пальцы Чимина крепче прежнего. Тот коротко кивает, помня даже слишком хорошо то время, ведь их отношения в который раз оказались в большой опасности.  — Я все злился на себя за то, что отнял у тебя прежнюю жизнь и даже не мог обеспечить то будущее, о котором ты так грезил с детства. Ты работал в ресторане за нас обоих, отрабатывал суточные смены, когда поджимали сроки с арендой, а я только носился по Бруклину и пытался отыскать работу своей мечты. Чимину прекрасно известно, что переживал тогда Чонгук, что переживали тогда они оба, и ему приходилось сотни раз повторять тому, что это не имеет никакого значения, ведь он бросил дом и родных не ради Чонгука, но ради собственного счастья, которое, просто так вышло, что поселилось в одном конкретном человеке.  — И я много срывался на тебя из-за собственной беспомощности, за что мне всегда будет стыдно. А как вспомню, что этими срывами чуть не заставил тебя уехать обратно… Вспоминая болезненные чувства, от которых избавлялся месяцами, Чонгук случайно пережимает чиминовы пальцы до хруста. Мальчишка руку не отнимает, но заставляет того остановиться и взглянуть на него, накрывая каменный кулак другой своей ладонью.  — Но я ведь не уехал, — напоминает он, и пытается, поглаживая, согреть так скоро его оледеневшие костяшки, — и ты меня не подвел, ни разу за эти годы.  — Однажды вечером, после десятичасовой смены в ресторане, ты привез нас сюда, — все равно продолжает Чонгук, но уже без ощущения подступающей к горлу паразитирующей паники, — заставил пройтись по всему пляжу, чтобы проветрить голову и остудиться. И все это время ты держал меня за руку, обещая, что все наладится. Пусть не в этот же вечер, пусть даже не в этом году, но когда-нибудь… и в это когда-нибудь мы все так же будем вместе. Уже через одну неделю я наткнулся на Марка и отремонтировал первый двигатель в автомастерской. Знаешь, почему так вышло? У Чимина есть догадки, но он не позволяет себе помешать Чонгуку озвучить его собственную правду. — Потому что ты всегда верил в меня больше, чем я сам. От холодного ветра в глазах начинает слегка пощипывать, и мальчишка смущенно отворачивает порозовевшее лицо, пытаясь не слишком очевидно смахнуть с ресниц первую слезу. Чонгук перехватывает его за подбородок, не желая сейчас терять зрительный контакт, когда он так важен и нужен.  — Теперь позволь мне поверить в тебя с таким же упрямым усердием и пообещать, что у тебя все получится. Ответь Хосоку, что согласен попробовать с танцевальной студией. Ты сомневаешься только потому, что боишься оказаться еще раз в той темной холодной однушке, потерять все сбережения и не иметь страховки в душном офисе Юнги, но даже если это случится и придется начинать заново, я буду с тобой. И мы снова с этим справимся, как справлялись до этого. От вкуса соли на губах, Чимин плотнее их сжимает, чтобы не наглотаться собственными слезами. За плечами Чонгука закатное солнце превращается в жидкое золото, и мальчишка уже едва ли различает прочие декорации и прохожих. На его мокрой щеке ледяные пальцы любимого человека, что успокаивающе поглаживают круговыми движениями, и каждое слово из уст Чонгука бухает по вискам невыносимо глухо. Ему совестно, что позволил себе, пусть всего на несколько часов, но сомневаться в том, кто заставляет время вокруг замирать такими душераздирающими откровениями, а самого Чимина задыхаться на полуслове и давиться слезами. — Положись теперь на меня, пожалуйста, — просит Чонгук, не собираясь покинуть это место без чиминового ответа. Завтра мальчишка скорее всего проснется с обветренным лицом и красной корочкой на губах, но какая нафиг разница, если рядом на соседней подушке будет, все так же посапывая через нос, лежать он. Тот, кто знает Чимина даже лучшего него самого и понимает, что сказать, чтобы тот наконец-то перестал сомневаться.  — Хорошо, — хрипло соглашается, желая поскорее спрятать заплаканное лицо в вороте чонгуковой кожанки.  — Хорошо?  — Я соглашусь. Чонгука от этих слов озаряет совершенно глупое ликование. Он подается вперед и целует мальчишку так чувственно, будто бы только что победил в старой непримиримой борьбе. Чимин в ответ старается передать свою благодарность в каждом прикосновении к любимым плечам, волосам, губам, но все равно думает, что этого недостаточно. Оттого вскоре просит увезти обратно домой, чтобы спрятаться от лишних глаз и провести остаток годовщины лишь только вдвоем. Одуревший от счастья Чонгук же только рад выполнить просьбу.

we took a dive in the blue scared to lose all my feelings for you knew i'd be here with you