W.H.Y

Раньше Чонгуку не удавалось примерить на себе довольно популярное выражение «давят стены». Оно казалось ему непонятным и даже смехотворным, потому что, если на тебя начинают давить стены, в которых ты находишься, то почему бы просто не уйти? Но сегодня оно как нельзя лучше подходит его состоянию. Повышенной тревожности и еле выносимому ожиданию возвращения Чимина нисколько не помогает пустая коробочная квартира, погруженная в такую звенящую тишину, что впору начать сходить с ума от галлюцинаций. Они попрощались с Тэхеном почти сразу же, как Чимин ушел встречаться со своим коллегой. У Тэхена не было большого опыта в подобных размолвках двух влюбленных и чертовски глупых людей, а пустые слова поддержки сейчас могли лишь разозлить, но никак не помочь. Так что Чонгук остается в полном одиночестве посреди дивана из экокожи, зная на задворках мыслей, что грядет нечто настолько паршивое, что ему стоит заранее подготовиться к неминуемой катастрофе. Это чувство можно было бы сравнить с, по мнению многих, самыми дурацкими сценами из десятков голливудских фильмов, когда герой стоит посреди дороги, а на него со свистом и грохотом несется какая-нибудь фура, ослепляя желтыми фарами. И герой ничего не делает, а тупо стоит на месте и ждет мгновения адской боли, а затем и смерти. Зритель бы вскинул руками и возмутился, мол, что за кретин такой? Почему бы ему просто не отбежать в сторону и спасти свою несчастную задницу? Но, по правде, невероятно трудно и даже невозможно в действительности поставить себя на место этого героя и в полной мере осознать, что он проживает в эти бесконечные секунды, когда на тебя несется желтоглазая смерть. Чонгуку кажется, что в конкретно данный момент, он немного его понимает. Чимин использует свой ключ, чтобы открыть дверь и остается там, где Чонгук его не видит, еще несколько минут. Его практически не слышно, так что Чонгуку не составит большого труда представить, что он и вовсе не возвращался. С такой мыслью дышится немного легче, потому что она оттягивает причинение ему непростительной боли. На часах половина двенадцатого, плюс-минус. Чонгук перестал следить какое-то время назад, слишком глубоко погрузившись в непроглядную пучину отчаяния, которая и была его треклятой фурой с желтыми глазами. Чимин проходит в их гостиную, даже не потрудившись снять уличные ботинки — это первый сигнал тревоги. Мнет короткими пальцами железный ключ от квартиры и по распухшему от слез лицу все становится кристально понятно. Он пришел попрощаться.  — Нет, — отказывается поверить Чонгук в то, что Чимин позволит этому закончиться именно так, — ты сказал, что мы поговорим, когда ты вернешься. Ему тяжело встать не только из-за боли в ребрах, но еще и оттого, что ноги отказываются держать его в таком сломленном состоянии. Чонгуку никогда не было так же страшно, как теперь.  — Давай говорить, — то ли просит, то ли требует, — давай ссориться или плакать, давай сделаем хоть что-нибудь, пожалуйста! Ты не можешь прийти сюда и сказать мне, что все уже решил сам. Это… Нечестно — хочет он сказать, но Чимин уже наслушался этих доводов ранее днем.  — Чимин, ты…  — Я уезжаю к родителям, — перебивает тот голосом, который Чонгук никогда у него раньше не слышал. У него самого в горле начинает ныть с такой силой, будто бы он накануне наелся заточенных гвоздей. Карта с родителями всегда была для них запрещенной — Чимин об этом знает, и, если он решил ее все-таки использовать, значит это действительно был конец. Чонгук падает на самое дно бездны, встречаясь с желтоглазым чудовищем лицом к лицу. От соленых слез начинает зудеть кожа даже на шее.  — Когда? — на большее у него попросту не хватает сил.  — Завтра днем. До тех пор останусь у Юнги. Он… — Чимин откашливается, не справляясь слишком хорошо с эмоциями, которые раздирают на части в процессе каждой произнесенной им фразы, — он ждет меня сейчас на улице. Не будь у Чонгука сломанных костей, он бы схватился за ближайший предмет, чтобы размозжить хоть что-нибудь о глухую, орущую на него безмолвием стену. Настольная лампа бы неплохо смотрелась, раздробленной на части, под их ногами.  — Окей, — у Чонгука едва шевелятся побелевшие губы, когда он проговаривает это коротенькое слово. Он широко раскрывает глаза и опускает голову вниз, встряхивая ею с силой, которую ему не стоит сейчас применять. Ему хочется, чтобы все слезы выкатились и перестали с раздражающей стремительностью скатываться по его лицу, заползая под одежду. Ему стыдно, что не получается принять решение Чимина без чертовых соплей. Ему противно от самого себя за то, что привел их отношения к такому исходу. Но более всего остального, Чонгук в ярости оттого, что Чимин все решил за них обоих. И именно из-за последнего, он не может допустить еще больше слез, на которые Чимину уже завтра будет плевать, когда он поедет к своим, токсичным до мозга костей, родителям.  — Мне тебя проводить или чего ты ждешь?! — срывается Чонгук на крик, уже не понимая в полной мере, что происходит вокруг. Чимин испуганно отшатывается назад, но только лишь от защитных инстинктов. Ему известно лучше других, что Чонгук не причинит ему физического вреда. Даже после того, что здесь произошло.  — Береги себя, — умоляет Чимин человека, который едва ли сейчас походит на его любимого парня, с которым, он верил раньше, ему суждено состариться. Все еще вещи остались тут, но сейчас это наименьшая из всех его проблем. Уходя, он оставляет свой ключ у старого горшка с финиковой пальмой, которую он купил через неделю после въезда в эту квартиру. В сознании мелькают обрывки каких-то легких размолвок с Чонгуком в прошлом, обиды и ссоры, которые не приводили ни к чему серьезному, но всегда как будто бы предупреждали о том, что только на них все не закончится. У Чимина нет достаточно хорошего оправдания тому, что он решил уйти. Люди, переживающие сразу целый калейдоскоп плохих, отравляющих эмоций никогда не поступают полностью осознанно и уж тем более разумно. Он знает лишь, что устал работать на отношения, в которых ему приходится ежедневно сомневаться в партнере. А когда люди устают, то, к сожалению, чаще всего сдаются.