Несчастный случай

POV Hoseok Мне удалось подружиться с Юнги. Я заметил, что эта дружба начала хорошо влиять и на меня. Я был вынужден забывать о своем горе. Я искал пути развлечь своих друзей, и меня затягивало это веселье. Будто во мне проснулось то, что умерло в день аварии. Я знал, что я сильный, знал, что не проживу долго без счастливых минут, так что я сильно старался, очень старался. Я взял в свои руки кисть, краски и начал раскрашивать свои серые дни. Я благодарил судьбу за то, что у меня есть такой друг, как Чимин, моя новая семья. Врач была права. Конечно, она была права, отвлекаться нужно было, но… Все было не так уж и радужно, как бы я не старался. Сначала детские мечты, стремление к радости и веселью, новым впечатлениям побеждали во мне. Но с годами становилось немного тяжелее. Я действительно полюбил Юнги, он полюбил меня. Я видел это. Но по ночам ко мне возвращались сомнения и воспоминания, мучившие меня. Я вертелся в постели, очень тяжело засыпал. После дней, наполненных беспрерывным общением, приходила усталость и желание рыдать в подушку. Но я же «маленькое солнышко», как я могу подводить своих близких и плакать? Я винил себя за то, что я такой упрямый. За то, что не могу смириться со своей потерей, за то, что пытаюсь найти другую, неофициальную правду о смерти моей семьи, которой, возможно, и не существует вовсе. Когда Юнги обнимал меня, я чувствовал себя двуличным человеком. Когда он говорил мне «прости» за какую-то мелочь, я воспринимал это, как бесконечные извинения за то, что произошло в мои 11 лет. Через год после нашего знакомства я осознал, что Юнги непроизвольно вытягивает из меня энергию. Он делает это не специально. Просто это я приучил его питаться своей радостью. Это я подпитывал его. Он видел во мне источник жизни, неиссякаемый ключ, проводящий все самое лучшее с небес на землю. Я не мог поговорить с ним о том, что я чувствую, но скрывал это радостью. А когда Юнги сам себе не давал поговорить о наболевшем, он кидался на меня с агрессией. Я думал, что это убьет меня. Я молился всем богам на свете, чтобы мне даровали душевное равновесие. Однажды моя приемная мать повела меня не в буддийский храм, а в новую, только-только выстроенную православную церковь. Она сказала мне, что, возможно, православие может стать тем, что окончательно отвлечет меня от всех грустных мыслей. Я робко вошел в этот огромный храм веры. Церковь была белоснежной, словно крылья ангелов, изображенных на свежих фресках. Краски едва подсохли, пахло сырой штукатуркой и ладаном. Я остановился посреди церкви, высоко подняв голову, глядя в высокий купол, величественно взмывший к небу над золоченым паникадилом. Над головами верующих широко раскинул в стороны руки Иисус Христос, будто охватывая этими руками весь мир, чтобы утешить от горя и защитить от опасностей. По моим щекам покатились слезы. Значит, Бог защищает и маму там, на небесах? И мою сестру? Значит, мне не стоит волноваться за них? Все рассказы моей приемной матери о православии поражали меня до глубины души. Куда же делось перерождение? Теперь говорилось только о двух путях — в рай и ад. Я прошептал: — А моя мама и сестра… Они в раю? И им там хорошо? Моя вторая мать не совсем уверенно кивнула, ласково кладя руку на мое плечо, и спросила меня: — Тебе нравится? Я тоже кивнул в ответ. Постигать новую веру было сложно, но что-то непреодолимо влекло меня к ней. Она успокаивала меня, делала мою жизнь чуточку гармоничнее. Я стал меньше есть мясо, старался не браниться и поставил на свой стол маленькую иконку, принесенную мной из храма. Все прошло. Наш с Юнги буйный максимализм сошел на нет. Я простил его за все, в чем считал его виноватым. Мы научились разговаривать друг с другом, не желать осознанно или неосознанно зла друг другу, уметь и шутить, и вести серьезные переговоры и споры, и молчать, сидя рядом. Я научился подавлять свои приступы одиночества. Я принимал заботу Юнги, поняв, что это порывы любви с его стороны были искренними. Когда он встретил со мной Новый Год и провел со мной все новогодние каникулы, я понял, что это и есть настоящая дружба. Я обрел собственное счастье. Я правда ценил его невинные игры и поддразнивания, когда вспоминал, что раньше Юнги презирал все это. Я мог позволить себе испугаться, загрустить, расслабиться. Мы увидели друг в друге живых людей. Все было просто прекрасно. Единственное, что тревожило меня, так это то, какое неоднозначное внимание проявлял Чимин к Юнги. Считал ли я его своим конкурентом? Ни в коем случае. Но мне было очень странно осознавать, что любовь Чимина ко мне и к Юнги различается. Я не понимал, как это возможно. Ведь мы оба были просто друзьями Пака. Что же происходило? Однажды, когда Юнги было 16 лет, а мне 15, мы решили съездить в загородный национальный парк. Нам страстно хотелось полазать по горам, побродить среди старинных храмов и вообще сделать много хороших фото. Нам не хотелось, да и не было нужды брать с собой кого-то еще. Мы взяли велосипеды и помчались по извилистым улочкам Кванджу. Я, как всегда, летел впереди. Мой велосипед будто понимал мое стремление к скорости и сам скоро катил меня. Иногда даже не было нужды крутить педали. Юнги едва поспевал за мной, весело покрикивая мне вслед: — Постой! Ну постой же, флэш! День был осенний, ясный и теплый. Это было время накануне Дня Памяти — того самого дня, когда в Корее вспоминают умерших родственников. Я всегда готовился к этой дате, но так вышло, что другого времени для поездки мы с Юнги выбрать не могли. И вот мы гнали по Кванджу, поднимая тучи пыли и радуясь хорошей погоде. Город ожил с самого раннего утра. Было шумно и весело, шли приготовления к празднику Чхусок. Кванджу принаряжался. Особая атмосфера царила в старых храмах. Кружились в танце девушки в ханбоках* с малиновыми, синими, желтыми полами. Пахло рисом и мясом. Мы быстро пролетали мимо столпившихся людей, смущаясь и обещая себе приехать домой поскорее. За городом мы слезли с велосипедов и пошли пешком вдоль дороги, серо-голубой лентой тянувшейся по склонам и низинам. Я поравнялся с Юнги, перейдя на песчаную обочину, и болтал с лучшим другом. Юнги старался отгородить меня от дороги совсем, заслонял собой от пыли, летящей с дороги. — Надеюсь, мы успеем обойти все-все. Я давно хотел туда, — я горел энтузиазмом. — Успеем, — мой друг щурил глаза и поглядывал на меня с легкой улыбкой. — Если ты не устанешь. — Почему я должен? — Я ускорился, чтобы показать, что я не пальцем делан. — Потому что мне нравится таскать тебя, — Мин тоже ускорился. — Эх, вот вырастем, будем много веселиться, натаскаешься. А вообще тяжести вредно носить для позвоночника. — Мне уже ничего не вредно, — усмехнулся Юнги. — Потому что ты сам вредный. — Почему это? — Ты же сахар. — А… Ну да. Мы шли очень долго, отыскивая вход в парк. На ветвях висели тонкие паутинки, шелестел по верхушкам берез слабый ветер, нежившийся в лучах осеннего солнца, которое готовилось на покой и от этого было добрым. Мы вступили во владения гор-великанов, поросших зелеными мхами, рыжими, бородатыми лишайниками и колючими кустами. Здесь царил особенный воздух. Чистый, настолько свежий, что голова начинала кружиться. Я с нетерпением ожидал изнурительной прогулки по бесконечным дорожкам. Мы отыскали ворота и прошли долгую проверку, прежде чем ступить на территорию национального парка. Но когда мы оказались в этом царстве живой природы, то забыли обо всем на свете, оставив велосипеды на приспособленной стоянке у входа. Подошвы наших ботинок застучали по дорожкам. Чем выше мы поднимались, тем гуще становилась сень хвойных крон. Земля была усеяна крупными, пожелтевшими иголками и редкими листьями. Я глазами начал отыскивать здесь ягоды и грибы. Во мне проснулись детские инстинкты охотника и собирателя. Мы с мамой и Давон часто ходили собирать грибы и ягоды. Для этого приходилось далеко выезжать, но это того стоило. Юнги вытащил из кармана фотоаппарат и периодически останавливался для того, чтобы сфотографировать что-то чересчур красивое. Мы желали во что бы то ни стало добрести до скалистой площадки, с которой бы открывался вид на Кванджу. И набрели на канатную дорогу. Я предложил Юнги прокатиться, вскакивая на зеленое сиденье и клича того, кто мог бы запустить механизм. Юнги сел сзади меня. Он не любил загораживать меня спиной. Зажужжали механизмы, наши сиденья поехали вперед. Я восторженно воскликнул: — Поехали! Мы переговаривались с Юнги о чем-то смешном и незначительном, я тянулся руками к низко склонившимся к подъемнику пушистым лапам сосен и радовался жизни, пока не вспомнил о том, что скоро должен был наступить День Памяти. Я обернулся к Мину. — Юнги, вы отмечаете День Памяти? Мой друг отвлекся от фотографирования и посмотрел на меня. — Конечно. Это традиция, но… Мне она не нравится, — Юнги теребил в руке чехол от фотоаппарата. — Мы вспоминаем маму, папу и брата. Бабушка всегда плачет. Я не люблю смотреть на то, как она плачет. — Это тяжело? — Понимающе спросил я. — Это тяжело, потому что я сам не могу заплакать. Мне очень стыдно перед родными за то, что я сижу с отстраненным видом. Так не должно быть, наверное, это же мои родные люди. Юнги все продолжал говорить, а я чуть отвернулся и очень внимательно слушал. Мы с Юнги очень мало говорили о своих погибших родителях. Я оставил затею выудить из Юнги информацию. Возможно, если бы я рассказал ему о той самой ниточке, что связывает нас помимо нашей дружбы, он бы вспомнил о том, о чем я говорил бы ему. Но я не делал этого. Почему? Я пообещал себе жить дальше, никого не винить в произошедшем и… Юнги был так сильно привязан ко мне, что я не мог поступить иначе. Я хотел подружиться с ним и поговорить, но теперь разговор отошел на задний план. Я приобрел друга; я пропустил тот момент, когда еще мог хладнокровно говорить с ним об аварии, завоевав его внимание. Я упустил то время. Теперь я не хотел, чтобы Юнги вспоминал об этом. Я хотел, чтобы мой друг жил счастливо. — Так не должно быть, — повторил Юнги тихим голосом. — Знаешь... В тот день, 22 сентября, Мин необычно разоткровенничался передо мной. В течение почти пяти лет он почти ни разу не разговаривал со мной о своей семье и своем детстве. Наверное, мало что помнил или просто не хотел об этом говорить. — Знаешь, в семье у меня было все хорошо, мне не на что жаловаться, — Юнги говорил почти книжной речью. Я внимательно слушал его, теперь уже повернувшись к нему спиной и навострив лишь слух. — Только в детском саду было так себе. Я помню, что мне в детстве всегда казалось, что там все только притворяются хорошими. Я же видел, что воспитатели в детском саду жалуются на меня тем больше, чем я старался быть скромнее и послушнее. Меня подозревали в каких-то подлостях, — голос моего друга надломился. — И я стал таким же подозрительным и действительно способным сделать что-то исподтишка, по-тихому. Потому что-либо ты их, либо они тебя, — звучно произнес Юнги. У меня по телу побежали мурашки. - Мне кажется, что система сломала меня с самого раннего детства, - Юнги засмеялся, но его смех скоро стих. — А дома мне всегда было хорошо. Дом был моей крепостью, семья - надежной охраной. Мой старший брат был моим примером для подражания. Иногда между нами чувствовалось соперничество, но Чонки никогда не был высокомерным. Ему было интересно со мной. Чонки был умным, мне нравилось общаться с ним, слушать его умные речи. Наверное, больше всех я любил отца. Он был просто потрясающим, он научил меня многим полезным вещам. У меня всегда было к нему особенное отношение, - Мин вздохнул. - Лучше отца и желать нельзя. А мама... - Юнги сделал короткую паузу. - Мама поддержала мою любовь к музыке и отправила меня на занятия по специальности синтезатора. У нас всегда было в доме весело, а еще было много домашних животных, - мой друг вздохнул. - Я очень скучаю по своей собаке. В общем... Моя семья была хорошей. Юнги перевел дух. Я слышал, как заскрипело под ним его сидение — Но потом они погибли. Канатная дорога замедлила свой ход и остановилась. Я слегка покачнулся на своем сиденье и спрыгнул с него. Я пребывал в смятении, которое растворял горный воздух. С плоского выступа горы открывался вид на Кванджу, подернутый легкой дымкой. Я на секунду забыл о том, о чем говорил мне Юнги, и прохаживался по скале. Мой друг тоже замолчал и достал фотоаппарат, чтобы заснять красоты, вид на которые открывался с горы. Это ли не блаженство? То, что я испытал на вершине… Это не блаженство? Тогда что? Я будто бы всю жизнь скучал по чувству полета. Я раскинул руки в стороны и закружился на скале, радостно смеясь. Да, моя жизнь определенно стоила того, чтобы продолжать ее. Юнги подошел ко мне, обнимая меня. — Не свались с горы, я прошу тебя, — уговаривал меня Мин. Он и сам улыбался. Но вскоре подросток вспомнил о том, о чем говорил раньше. Он отошел от меня, глядя в бледно-голубую даль. — Ты думаешь, я должен отпустить прошлое? Совсем? — Юнги перевел свой взгляд на меня. Я кивнул в ответ. — Да. Отпусти его в небо, — я улыбнулся лучшему другу. — Хочешь, я сложу для тебя самолетик? Ты напишешь на бумажке все, что хочешь отпустить, я сложу из нее самолет. И мы пустим его лететь далеко-далеко. Прочь от нас. Болезненное выражение ушло с лица Мина. — Правильно. Я так и поступлю, — Юнги вынул из рюкзака блокнот и вырвал из него листок, достал карандаш. Мин присел на камень и застрочил карандашом по бумаге, попутно рассказывая мне обо всем, что его тревожило много лет. — Теперь у меня есть ты, есть бабушка. Бабушка мне и правда заменила мать. Она замечательная. Я вновь напряг свой слух и сел рядом с другом. — А я дурак, — рассуждал Юнги. — Я еще помню, что в тот день, когда родители поехали в Кванджу и разбились, я жутко не хотел ехать. Нет, с одной стороны я оказался прав, потому что я бы тоже, наверняка, умер. А с другой… Как я мог не хотеть поехать к бабушке? Я, — Юнги улыбнулся. — Я, похоже, тогда с родителями здорово поругался. Перед самым их отъездом. Да-да, - Юнги, кажется, начал что-то вспоминать. - Я не помню причины, честно, но я был так сильно возмущен. Может быть, даже я из-за этого не захотел ехать. Я сказал родным что-то. Что-то очень важное, наболевшее. А потом они разбились. Мне стало плохо. Меня затошнило, кровь прилила к голове. Все эти годы я боролся с мыслью о том, что Юнги мог как-то повлиять на ход событий в тот день. А теперь он говорил, что он поругался со своими родителями, довел их до плохого состояния. В моей голове складывался ужасный паззл. Юнги был на месте аварии. Сомнений в этом у меня не было. Он... вывел из себя своих родителей? Стоит ли сомневаться в этом? Но подключим к моей теории дождь. Да. Да, точно. Юнги привел своих родителей в неадекватное состояние. Они не заметили нашей машины. Пострадали обе семьи. На глаза наворачивались слезы. Я мельком взглянул на своего лучшего друга. Неужели это правда? Неужели это правда? Должен ли я сказать ему? Должен ли я… — Все готово, — Юнги протянул мне листок, исписанный его мелким почерком. — Сложи для меня самолетик. Я старался изо всех сил, чтобы Юнги не заметил того, как сильно мотыляет из стороны в сторону мои руки. Отточенными движениями я складывал самолетик. Юнги в упор смотрел на меня. На моем лбу выступил пот. — Готово, — я протянул бумажную модельку другу, натянуто улыбаясь ему. Юнги взял в руки самолет и подошел к краю скалы. Кроме нас никого на этом плоском выступе не было. — Я отпускаю свое прошлое. Пошло все прочь! — Мин сильно замахнулся и пустил самолет по ветру. Юнги долго наблюдал за самолетиком, парящим над темно-зелеными кронами сосен, а затем повернулся ко мне. Его лицо посветлело, Юнги был счастлив. Резкий порыв ветра ударил моего друга в грудь. Юнги покачнулся и начал заваливаться назад, широко открыв от неожиданности рот. Я непроизвольно сорвался с места и кинулся к другу. Мое сердце замерло от страха, охватившего мое непослушное от прежнего потрясения тела. Я успел схватить Юнги за руки. Подросток пытался забежать по скале ногами, но соскальзывал, чуть ли не утягивая за собой в пропасть и меня. Я держал Юнги, но не вытягивал его. Чего я ждал? Что я хотел сделать? У меня начало закладывать уши. От ветра или от стука крови в моей голове? — Хосок, пожалуйста, вытяни меня! Тяни! Я напряг мышцы. — Тяни! Я шумно выдохнул, глядя в темные глаза человека, который, безусловно, имел отношение к смерти моей семьи. — ТЯНИ, ГЛУХОЙ ДЕБИЛ! После этой фразы я чуть было не отпустил руки Юнги. Но я же не убийца. Я не должен был становиться убийцей, таким же убийцей, каким, возможно, был он! — Хосок? Теперь это мой лучший друг… — Ты спасешь меня? Я напряг руки что было мочи, уперся ногами в скалу и потянул Юнги наверх. Я вытянул его на скалистый уступ и рухнул вместе с ним наземь. Я слышал прерывистое дыхание своего друга и еле-еле сдерживал слезы. * * * Через какое-то время мы с Юнги уже воспринимали происшествие на горе, как некое веселое событие в нашей жизни. Мин благодарил меня за спасенную жизнь, я что-то отвечал ему, но на душе у меня было неспокойно. Мы долго бродили по парку, боль и ужас поутихли в моем мозгу. Когда мы ехали домой, я уже окончательно впал в забытье. Но этот случай еще долго мучил меня. Я не мог понять, как я мог даже допустить мысль о том, чтобы погубить своего друга, сбросить его со скалы? Мне было жутко. К тому времени мне уже выделили отдельную комнату. Джин уехал учиться в академию в Сеуле, и мы с Тэхеном остались одни. Вечером того же дня я неистово молился перед православной иконой, стоявшей у меня на письменном столе, когда ко мне заглянул младший брат. Я прервал молитву, оглянувшись на дверь. Тэхен здорово изменился за пять лет. Он перерос меня, стал настоящим красавцем, в которого были влюблены все девочки школы. Тэхен определенно больше заслуживал любви, чем я. Я так и не решился вернуться в танцевальную группу, потому что мне было очень тяжело вспоминать о прежних временах, когда мама поддерживала меня и возила на фестивали, а Тэхен вырос и стал танцором, собирающимся поехать на стажировку в Сеул вслед за братом. Меня неоднократно уговаривали вернуться в танцы, говорили, что у меня хорошо получается, что моя мама была бы расстроена, но я отныне выступал только на школьных мероприятиях, потому что не хотел плакать перед соревнованиями и бояться, что снова подведу весь коллектив. А в школе… В школе мне удалось стать «звездой». Я иногда принимал участие в выступлениях театрального кружка. Вы же понимаете, что я хорошо умел играть. Только если дело не касалось спортивных танцев. — Что ты делаешь? — Голос Тэхена тоже изменился — он стал низким и бархатистым. Брат подошел ко мне, обнимая меня за плечи, и кинул взгляд на стоящую передо мной икону Божьей Матери. — Что-то случилось? Я ответил не сразу. — Нет, все хорошо. Правда. Я просто размышлял о своем. — Не хочешь пойти вниз, посмотреть какой-нибудь фильм? Мама с папой не скоро придут, — предложил Тэхен. Он всегда любил приходить ко мне и зарываться носом в мои волосы. Для меня он всегда оставался маленьким, непослушным мальчишкой. Я искренне любил его и получал взаимную любовь от брата. — Хочу, — я повернулся к брату всем корпусом и улыбнулся, затем поднимаясь и целуя его в макушку. Тэхен покорно склонял ко мне голову, хоть и дразнил меня тем, что я мелкота. А сам-то был всего лишь на сантиметр меня выше. У нас с братьями образовывалась отличная «лестница дураков». Джин был самым высоким, Тэхен на сантиметр ниже, я же на сантиметр ниже Тэхена. Мы с братом спустились вниз и уселись на большом, мягком диване, на котором я часто спал, когда у нас ночевал Юнги. За окном бродили тучи, налетал шквалистый ветер. Мы с Тэхеном притащили на диван гору подушек и одеял, свив для себя уютное гнездо. Мой младший брат водрузил на свои колени ноутбук, и мы принялись выбирать фильм для просмотра. Выбрали триллер, в котором фигурировала автомобильная авария. Тэхен сначала не хотел смотреть фильм с сюжетом, который мог бы меня задеть, но я уверил его в том, что все в порядке. Я закутался в одеяло и пригрелся рядом с Тэхеном. Я внимательно смотрел фильм, который оказался достаточно интересным. Если описывать коротко, то сюжет вертелся вокруг того, что адвокат должен был защищать человека, сбившего единственного сына семейной пары. Сначала этот человек открещивался от того, что это он сбил несчастного парня, но адвокат смог убедить его в том, что ему необходимо рассказать чистую правду о том, что случилось, чтобы защита в суде оказалась действенной. Человек признался в своем преступлении, а адвокат оказался отцом погибшего парня, который ловко сыграл свою роль адвоката. Я сидел с разинутым ртом, похолодевший от такого неожиданного поворота. Ко мне вновь вернулись мысли о Юнги. Неужели он все-таки виноват? Но я тоже был неправ, когда хотел отпустить его руку там, в парке. На мои глаза навернулись слезы. Я должен был попросить у Юнги прощения. Я должен был сделать это. И еще я подумал о том, что мне стоит точно так же, как этот адвокат, выудить из Юнги правду. Хоть как-то. Мне нужно очень постараться. Я выпутался из одеял, в которые был укутан, и быстрым шагом направился к себе в комнату. — Хосок, куда ты? — Я хочу сходить к Юнги. — Ты рехнулся? Видел, что творится на улице? Я остановился на пороге своей комнаты и обернулся к брату. — Это очень срочно. Прости, мне нужно бежать скорее, пока не слишком поздно, — я нырнул в полутемную комнату и распахнул дверцы платяного шкафа. Я натянул на себя первую попавшуюся мне под руку футболку, влез в джинсы, потом подумал и надел на себя толстовку. Я оставил вещи в шкафу в легком беспорядке, потому что очень спешил. Тэхен все еще неодобрительно смотрел на меня, когда я зашнуровывал кеды в прихожей. Брат подошел ко мне и встал напротив, опершись плечом о дверной косяк. — Будь осторожен, хорошо? Я встал в полный рост и положил руку на ручку двери. — Хорошо. — Пообещай мне. Ты бледный. — Все будет хорошо, — я открыл дверь и вышел в подъезд. — Я позвоню маме и скажу, что ты ушел. — Не нужно, я сам позвоню, — Тэхен скрылся из глаз за захлопнутой мною дверью квартиры. Конечно, я не позвонил. До того ли мне было тогда? Наверное, это странно, что я так безрассудно заставлял своих приемных родителей переживать за меня. Но дело, выгнавшее меня из квартиры под штормовой ветер, было важнее, оно касалось моей настоящей семьи. Пускай мои мама и сестра давно были мертвы, но когда они приходили ко мне в моих снах, я всегда воспринимал их, как живых. Я несся по улице по знакомому мне пути и осознавал, что в моей голове нет ни единой законченной мысли. О чем я буду говорить, как… Все смешалось в моей голове, раскалывающейся от давления. Я проник в дом Юнги так, как иногда проникал в него, если не хотел сталкиваться с кем-то из его родственников. В розовых кустах мы припрятали деревянную лестницу, которую при крайней нужде приставляли к стене и влезали по ней в комнату Юнги на втором этаже. Руки не слушались меня. Я чуть было не выбил лестницей стекло в окне на первом этаже. Кое-как ровно установив лестницу, я пополз по ней наверх, прижимаясь к деревянным перекладинам всем телом. Резкий порыв ветра чуть было не сбросил меня на землю, но я смог доползти до верха и постучать в окно Мина. Хоть бы он был в своей комнате. Стучать пришлось несколько раз. Я успел перебрать в голове все варианты того, почему мне не открывали. Я думал, что Юнги ужинает на кухне, что он в ванной, что он сидит за компьютером в наушниках… Занавеска отъехала в сторону и соседняя створка окна бесшумно растворилась. — Хосок, что ты здесь делаешь? — Я застал своего друга врасплох. Черные волосы Юнги были растрепаны, глаза слезились. — Я разбудил тебя? — Догадался я, чувствуя себя виноватым. — Я просто вырубился, — Юнги пригладил рукой волосы и протянул мне руку, чтобы помочь залезть внутрь. — Долго стучишь? — Не очень, — я был достаточно тактичным, чтобы не говорить другу, что я заждался его. Оказавшись в теплой комнате, я вздохнул немного свободнее, но толстовки не снимал, я промерз. — Не завидую тебе. Шел по такой непогоде, — Юнги закрыл окно и, усадив меня на край своей кровати, и сел рядом со мной. Я сидел и молчал, ковыряя кожу вокруг своих ногтей. Юнги тронул меня за плечо. Я машинально повернул к другу лицо. — Ты бледный, — я во второй раз слышал эту фразу. — Что такое? — Все хорошо, — прошелестел мой голос так тихо, что мне пришлось откашляться. — Нет, Хосок, ты не в порядке, — настаивал Мин, хмурясь и заглядывая в мое лицо. — Это неправда. — Хосок, я могу понять, в каком ты состоянии, по одному твоему дыханию! — Пристыдил меня Юнги. Моя нижняя губа нервически дернулась, глаза лихорадочно забегали по комнате. Я сильно зажмурился, судорожно вздыхая, и затем произнес: — Прости меня. Нависшие веки Юнги чуть приподнялись. — За что? Я шумно втянул в себя воздух. — Я совершил сегодня ужасную вещь. Мин ровным счетом ничего не понимал. — Когда успел? Мы почти весь день провели в горах. — Именно там, — прошептал я. — Эй, — Юнги вздохнул и продолжал. — Там ты спас меня. Мое спасение может покрыть все ужасные вещи, которые ты сделал за всю свою жизнь, — Юнги ласково улыбался мне. Спросонья он был таким добрым. — Нет. Нет, мне очень страшно… Мин перестал улыбаться и тронул мои колени. У него была странная привычка успокаивать меня, касаясь моих ног. Я сильно замотал головой, схватившись руками за виски. Я изо всех сил старался держать себя в руках. Когда я впадал в такое состояние, я старался быть откровенным с Юнги, рассказывая ему о своих ощущениях. — Мне страшно и одиноко. Юнги больше не спрашивал меня ни о чем. Он со вздохом притянул меня к себе и обнял, похлопывая по спине. — Я понял. Но он же ничего не понял! Я не мог говорить и, не издавая ни единого звука, пустил слезу в плечо друга. Я снова не смог сказать ему. Вместо серьезного разговора я опять сидел беспокойный, жалкий, жался к другу и проглатывал слезы и обиду на жизнь. Я такое ничтожество. Господи, помоги мне. За окном полил дождь. В дождь я был необычайно сентиментален. Я чувствовал, как из моих рук ускользает контроль над своим вечно сильным и веселым образом. Мой друг узнал, что я могу быть по-настоящему беспомощным. Наверное, Юнги привык к этому. Но я не хотел, чтобы он привыкал к этому! И все равно продолжал реветь, как девчонка. В конце концов я отодвинулся от Мина, закрыл лицо руками, но слезы все равно просачивались меж моих пальцев и стекали на пол. — Я сделаю тебе чай. Оставайся у меня, — Юнги поднялся и зашагал на кухню, потрепав меня по волосам. Поплакав, я позвонил отцу, сказал, что не приду домой. На душе было тяжело. Я стянул с себя толстовку и прилег на кровать. Юнги вернулся в комнату с двумя чашками чая, потому что я всегда выпивал по две чашки. Мин тронул меня за плечо. — Выпей чай и можешь спать. Я сел на постели и потягивал чай из первой чашки, пока Юнги добывал для меня подушки и и одеяло. Его бабушка и дедушка не были удивлены моему приходу. Они уже давно прознали про нашу лестницу, но поделать с тайными ходами ничего не могли. Юнги делал все молча, преодолевая усталость. Он спросил у меня только одну вещь: — Может, мне лечь на пол? Сможешь раскинуться. Я отказал Мину. Это было бы высшей степенью самопожертвования. Поэтому через несколько минут Юнги уже ютился на краю постели, а я лежал, скатившись в ложбинку в центре кровати. Мои глаза не хотели закрываться до конца. Сквозь щелки приоткрывшихся век я видел капли дождя, катящиеся по оконному стеклу и спину Юнги, который ворочался и ворчал что-то себе под нос. Я повернулся на другой бок. Юнги тоже. С прежним ворчанием, словно бы Мин был старым сторожевым псом, он перелег поближе ко мне и закинул на меня руку и машинально поправил мое одеяло, натянув его на мое плечо. Я сжался под одеялом и уткнулся носом в подушку, стараясь поскорее заснуть. От того, что Юнги лежал так близко, озноб ушел. Все мои сожаления растворились в ливне, шумящем на улице. Так странно. Раньше я в страхе просыпался от сочетания дождя с образом человека, лежащего подле меня, а теперь мне было уютно и тепло. Я проснулся около четырех часов утра и сел на постели, отпивая холодный чай из второй чашки, стоящей возле уже пустой, зеленой. Юнги во сне был чистой воды ангелом. И как я мог думать о нем так плохо? Если даже оно и было так, как я предполагал… Я изменил Юнги в лучшую сторону. Пускай я мучился сам, но хоть он жил спокойно. С такими мыслями я сидел в комнате Юнги, встречая холодный рассвет. Единственным, что волновало меня, был Чимин. Он симпатизирует Юнги. Если что, меня он не поддержит. Я перестал общаться с Чимином.