Несчастный случай

POV Yoongi Год назад Окончился теплый январь, и февральский холод пробирал до костей. Школьные занятия закончились. Хосок приболел, поэтому я решил навестить его после школы. Я позвонил ему. — Хорошо, дома вроде бы есть, что перехватить, в крайнем случае, я могу сварить тебе рамен, — голос Хосока был тихим и слабым из-за болезни. — Спасибо, хозяюшка, — улыбнулся я. — Да, кстати, дома никого нет. Поиграем в приставку, наверное, да? — Конечно. Хосок, я выхожу. Я пожалел больного друга и поспешил выйти на улицу, поплотнее запахивая длинную куртку и застегиваясь на все кнопки. Я знал, что все равно замерзну, но решил, что тонкой куртки мне вполне хватит. Я воткнул в уши наушники и быстро пошлепал по подтаявшему снегу. Я пожалел о том, что променял школьные туфли на кеды, оставив их в школьном гардеробе, но возвращаться мне не хотелось. Дорога была плохой, я пришел к Хосоку промерзший, раздраженный. Меня пару раз обрызгали, обругали, сам тоже спотыкался от усталости. Хосок, увидев меня, тихо засмеялся. — Снимай все, свиненок, — друг стащил с меня куртку, пока я снимал свои насквозь промокшие кеды. Хосок унес все в ванную сушиться. Я прошел к Хосоку в комнату. Теперь у него была своя комната, да. Комната была просторной и с балконом. Я бесцеремонно плюхнулся на кровать Хосока, стаскивая с себя носки. — В уличных штанах на мою постель, ну спасибо, — начал было возмущаться Чон, входя вслед за мной, но быстро успокоился. Я чувствовал себя очень уставшим и злым, но все равно ласково потрепал волосы Хосока, когда он присел рядом со мной. — Извини, день выдался тяжелым. Если я буду молчать, не удивляйся. — Я понимаю. Ты будешь есть? — Конечно, когда я отказывался? — Хорошо, — Хосок был в тот день задумчивым, двигался не спеша, рассеянно. — Может, тебе помочь? — Поинтересовался я участливо. — Ты все-таки болеешь. — Все в порядке, лежи, — махнул мой друг рукой и пошел вниз. Я включил телевизор. По нему шли «Гриффины». Вечно Хосок включает канал с мультиками. Мой друг пришел спустя 20 минут и принес мне миску с раменом. Мне нравилось, как Хосок готовит, и я начал жадно уплетать рамен за обе щеки. После обеденного перерыва я снова разлегся на кровати. — А как же приставка? — Спросил Хосок. — Подожди, — ответил я. -…еще не дорос до флэшбеков. — Да уж. Не дорос. Я в конец расслабился и задал абсолютно глупый вопрос: — Хосок, напомни мне, почему мы это смотрим? — Простонал я, подминая под себя большую подушку. — Потому что ты не захотел играть со мной в приставку, — Хосока развеселило мое состояние, и он повалился на меня, вытесняя воздух из моих легких. Я терпеливо проворчал: — Вообще-то, я хочу. — Ты сам сказал мне: «Подожди», — и уже десять минут валяешься и жуешь свои козявки. А мог бы взять в руки прекрасную, новую коробочку с диском, полюбоваться, а потом снять видео с распаковкой и тестом, так мы станем знаменитыми, и ты будешь петь свои песни не только во дворе. — Я не жу… Что ты несешь, чокнутый? Давай сюда свою коробку, ты так достал балаболить, больше дела. Хосок присел рядом и хмыкнул. Его улыбка растянулась до ушей, а глаза сильно прищурились. — Кто бы говорил, сам, небось, не уголь разгружал. — Я на физ-ре шестиминутку бегал, это пострашнее будет, — завязался наш обычный разговор со взаимными поддевками. — Не смеши, ты со мной куда только не лазал, — Хосок хлопнул по пульту рукой и поднялся со своего места, направляясь к музыкальному центру, чтобы включить какую-нибудь песню для фона. — Каждый раз, когда мы куда-то лазаем, я думаю, что ты хочешь убить меня. Но я доверяюсь твоей уверенности, и вроде проносит, — прокомментировал я. — Юнги не доверяет людям. Это не мой Юнги, — подросток ткнул пальцем в кнопку на центре и повернулся ко мне с загадочным видом. А затем он звонко рассмеялся. Чон вдруг начал пританцовывать и подвывать: — Somebody that I used to know… — Ну и понесло же тебя, — я был привычен к неожиданным выкидонам своего друга, но танцевать он в последнее время не очень любил. Мое сердце странно грелось и леденело одновременно при одном взгляде на паренька. — С каких пор ты поешь и танцуешь, не прерываясь и не делая грустную мину? — Не знаю, — тот явно наслаждался звучащей песней и тем, что творил под нее. — Ведь я никогда не делал этого раньше. Просто это моя любимая песня. И просто я общаюсь с музыкантом. — Громко сказано, — проворчал я, но был польщен. — Я часто делаю то, чего никогда не умел делать. Выступаю в школьных спектаклях, заменяя заболевших, беру роли прямо перед представлением. Могу начать показывать фокусы в переходе. Я люблю все, от чего вырабатывается адреналин. — Танцевать передо мной — это ты называешь адреналином? Дикость какая-то. Рыжий пожал плечами, продолжая улыбаться. — Мне же не безразлично твое мнение. Это волнительно. — Дурак, — сердце склонилось в горячую сторону. — Права была та медсестра из больницы. Нельзя с тобой водиться, ты можешь быть опасен. Однажды полезешь в то, о чем никогда не ведал, и тебя не станет. Мое сердце разом заледенело. Мне показалось, что в глазах Хосока зажегся безумный огонек. Но он исчез. — Главное, чтобы ничего не случилось с тобой, так, Юнги? Я начал злиться. Потому что я видел, что Хосок зачем-то уцепился за мои последние слова. Только что он веселился, дурачился и вот… Теперь он был напряжен. И те мысли, что теперь обитали в его голове, никак не были связаны с танцами. Но были связаны со мной и чем-то еще. Я злился от неизвестности. — Я тебя ненавижу, Чон Хосок, — произнес я. — Ты несешь какой-то несвязный бред. О чем ты сейчас говоришь? Со мной ничего не случится, — я прикинулся дурачком. — Потому что я сижу у тебя дома, мы будем играть в приставку и есть вредную еду, так? Хосок не пошевелился, лишь улыбка покинула его лицо. Я нечасто видел Хосока таким. В тот момент он не грустил и не думал о чем-то отвлеченном. Его глаза были устремлены прямо на меня, полные холодной решимости. Лицо вытянулось, щеки впали. Но этот человек все еще был моим другом, он не превращался в монстра с щупальцами. Лучше бы превратился. Хосок больше не лучился счастьем. Его глаза не сияли солнечным светом. Их взгляд пронизывал меня насквозь, как рентгеновский луч. — Я полез в опасное дело шесть лет назад, — медленно произнес он. — Да, я не до конца знаю, что делаю. Но хочу узнать. Мне нужно это. Я упрямый. — Что за опасное дело? Ты наркоман? А, ну да, все признаки на лицо, — но моя неудачная шутка была проигнорирована. — Ты тоже в этом опасном деле. Уже шесть лет, — Хосок болезненно нахмурил лоб. Я обмер, но готовился защищаться и порыкивал от злости. Я нервно крикнул: — Перестань! Хосок опустил голову и выдохнул. Я вцепился руками в свою одежду. — Мы оба не ведаем, что делаем. — Да как же… — Потому что мы совершенно не знаем друг друга. Я совершенно вышел из себя. Тем не менее, я поднялся, направляясь к своему другу, и спокойно попросил: — Хосок, выключи музыку. Я знал, что парень не любит, когда я иду на него с таким озлобленным видом, нелепо покачивая плечами. Он выключил музыку и оставил руку на проигрывателе, продолжая смотреть на меня. Теперь я заметил в его взгляде что-то отчаянное и жалобное. Я положил руку на плечо Хосока, чувствуя, как он подрагивает от слабости. От болезни ли это? Хосок дернулся и окинул меня абсолютно диким взглядом. — Что случилось? Хосок шумно выдохнул. Он немного помолчал и выдал мне: — Эта песня играла в нашей машине в тот день, когда разбилась моя семья. Я положил вторую руку на на другое плечо друга. — Зачем ты слушаешь ее? Хосок ответил еще тише: — Я люблю ее… — Я не понимаю тебя. Хосок поднял на меня глаза. Они начинали характерно блестеть. Кажется, на смену его странному состоянию пришла обычная меланхолия. — Мне нужно поговорить об этом. Пожалуйста. Я тогда подумал, что из-за болезни у Хосока плохое настроение, и поэтому он вспоминает о таких вещах. Нужно было просто успокоить его. Отвлечь. Такое уже случалось неоднократно, иногда и на веселого Хосока накатывала грусть. Я притянул Хосока к себе и обнял его, потрепав по волосам. — Хорошо, давай поговорим. А потом поиграем в приставку. — Я не хочу играть, я хочу поговорить с тобой, — упрямился Чон. Пришлось настраиваться на разговор, хотя настроения на это у меня не было. Я усадил Хосока на его постель и выключил телевизор. Хосок не начинал разговор первым, и мне пришлось импровизировать. — Это давно прошло. У тебя есть семья, которая любит тебя. У тебя есть друзья. У тебя есть девушка, — Хосок посмотрел на меня искоса, как зашуганный зверек. — Ты хороший человек, друг и брат. Твои родные гордились бы тобой. — Я тоже так думал… — Ты думал правильно. Не накручивай себя. Успокойся, — я неуклюже водил рукой по спине друга. — Это было давно. Хосок вдруг весь вскинулся. — Это было давно, — проговорил он. — Но я все помню. Я не знал, что ему ответить. А Чон продолжал: — Я помню и мучаюсь. Мне плохо. Но я ни с кем не могу об этом поговорить. Психолог решила, что с меня хватит объяснений, мол, просто развлекайте его. Но я не могу забыть, мне не помогают таблетки. — Но почему? Ты же говорил, что они тебе больше не нужны, что с тобой все в порядке! Хосок смерил меня взглядом «ты тупой». — Потому что они мне не помогают, логично? А «порядок» для вида. Потому что не хотел вас волновать. — Может, таблетки не подходят? Мне же мои помогают. — Дело не в них, — Хосок поднялся с постели. Я схватил его за запястье, но он выдернул руку. — Рядом со мной находится человек, который постоянно напоминает мне об этом. И да, — Хосок вперил в меня свой взгляд. — Ему «помогают», — Чон сделал пальцами в воздухе кавычки и продолжил: — таблетки, потому что у него и так память отшибло! Ты даже не понимаешь, почему ты пьешь их! Я тоже вскочил. Мы стояли друг напротив друга с вытянутыми лицами. — Мои таблетки снимают стресс, — медленно произнес я. — Мои таблетки помогают предотвращать панические атаки. Мне прописали таблетки, потому что я нервничал из-за учебы и переезда. — Ты? — Хосок едко засмеялся. — Ты нервничаешь из-за учебы? Какая чушь! Я попытался перебить друга, но он уже слишком разошелся. — Твоя семья тоже погибла в аварии! — И что? На что ты намекаешь?! — Я толкнул Хосока в плечи. Он отступил на пару шагов назад и снова сдулся, превратившись в грустного подростка, готового вот-вот расплакаться. — Я не хотел говорить об этом раньше, потому что понял, что ты ничего не помнишь. — Не помню о чем? — Дай мне договорить! — Вскрикнул Хосок, и я замолчал. — Я понял, что ты ничего не помнишь, — повторил Чон. — Твои родственники тоже придерживались версии, будто бы тебя не было с родителями во время аварии. Мне пришлось заткнуть свой разговор куда подальше. Я берег тебя, как и остальные, не хотел говорить с тобой об аварии, чтобы хотя бы тебя это не мучило. Но мне было чертовски тяжело. Пожалуйста, пойми меня. Я терпел пять лет, но теперь я не понимаю, почему я должен был терпеть. Что, в самом деле, меня сдерживало? Я думал, что моя боль уйдет, но мне становится все тяжелее и тяжелее находиться рядом с тобой. — Почему? — Спросил я упавшим голосом. — Потому что я видел тебя собственными глазами на месте аварии. Тебя вытаскивали из машины, с которой столкнулась наша машина. — Что? — Я запомнил тебя. Я видел тебя в своих снах. Однажды я сорвался и меня повели к психологу. И там, у самого кабинета, я встретил тебя. Я слушал Хосока молча и практически не дышал. Мои глаза, кажется, тогда остекленели. — Меня кормили таблетками, разбирали со мной ситуацию. Сошлись на том, что во всем виноват дождь. Но я хотел поговорить с тобой. И представь, каково для меня было осознать, что ты ничего не помнишь. Я не понимал: ты притворяешься или и вправду ничего не помнишь? Мне пришлось смириться. Я хотел пережить эту травму вместе с тобой, а ты не говорил об этом. И все это время я просто пытался подружиться со своим страхом. Делал из себя клоуна, чтобы навсегда стереть из своей памяти то, что сломало меня. Веселился, веселил тебя… Но я никогда не получал никакой отдачи! Ты забирал мою энергию, но ничего не давал взамен! — из глаз Хосока брызнули слезы. Я сделал шаг к нему, он — от меня. — Никогда. Да… Да, нам было весело, мы хорошо дружим… Но все равно самыми ужасными минутами в моей жизни были те минуты, когда я ложился вечером в кровать, оставаясь наедине с настоящим собой — уставшим, испытывающим боль потери, собой, который мог грустить и думать о серьезных вещах. Я всегда был таким одиноким. Я сдал свои позиции. — Ты же знаешь, что я люблю тебя. Хочешь, я перееду к тебе и буду ночевать с тобой? Если тебя больше никто не может поддержать… Что я могу сделать для тебя? Я стараюсь быть хорошим другом. Хосок… — Ты ни разу не говорил со мной о том, что меня волнует. — Но я тоже старался отвлекать тебя! С тех самых пор, как ты рассказал мне о своем горе, когда мы с тобой познакомились. — Не нужно меня больше отвлекать! — Хосок ударил кулаком по своему бедру. — Я хочу знать, что произошло! — Ты же сам говоришь, что шел ливень, вот, что произошло! — Кипятился я. — Я не верю в это! — Почему ты опять не веришь? Ты ничему не веришь! — Потому что ты мне рассказал перед Днем Памяти, что ты поссорился со своими родителями! Я не мог перестать думать о том…о том, что ты разозлил своих родителей, и они перестали быть бдительными на дороге! Я расправил плечи, тяжело дыша. Мою голову сдавило. Хосок задел какую-то струну в моей душе. И я начал вспоминать то, от чего мой мозг так яростно меня охранял. — Хосок, это неправда. Парень смотрел на меня молча, не шевелясь. По его щекам текли слезы. — Ты пытаешься найти виноватого. Но разве… — я начал думать, отгоняя от себя странные мысли. — Разве ты не пытался расследовать это дело? Узнать о нем побольше? Я бы так сделал… — Там сказано про дождь. — Значит, так и есть. Хосок, пожалуйста… — Но ты заставил меня усомниться в этом. И я не мог поговорить с тобой об этом целый год. — Почему заговорил сейчас? — Потому что я уже заболел от горя, — признался Хосок. — У меня начала подниматься температура от стресса. Мой друг позволил мне подойти к нему и пощупать его лоб и руки. Его лицо горело, а руки были холоднее льда. — Я подумал, почему я вообще должен молчать? Я говорил об этом с Хеной… — Значит, с ней ты говорил, а на меня молча баллон катил? — Я отошел от Чона. — Хорош друг! С девчонкой какой-то едва знакомой говоришь, а со мной! — Потому что я берег тебя, дурак! Я жертвовал собой ради твоего спокойствия, а ты всегда был эгоистом, который не хотел нормально поговорить со мной о моих проблемах! — Чего ты врешь? Мы говорили с тобой, я всегда тебя успокаивал! Я всегда хочу о тебе заботиться, я тебя по дыханию узнаю, настолько я внимателен к тебе! — Но мне это не помогает! — Хосок зарыдал. — А я виноват? Парень открывал и закрывал рот, его дыхание сделалось рваным. — Пожалуйста, вспомни хоть что-то для меня. Пожалуйста. Пожалуйста, убеди меня в том, что я не ошибаюсь. Или в обратном. Поговори со мной. Я не могу успокоиться, мне нужно понять, что произошло, я уверен, что все не так просто, я чувствую это… — Хосок… — Скажи мне правду. Я умоляю тебя. — Если я скажу, что это я довел своих родителей… — Я прикрыл глаза, стараясь успокоиться. — Если я скажу, что это я виновен в аварии… Ты успокоишься? Я распахнул глаза, глядя на Хосока. Мой друг шмыгнул носом и очень медленно кивнул. — Ты убьешь меня за это? Ты, наверное, хочешь мстить? — Нет, — голос Хосока дрожал. — Я не хочу. — Ты сможешь простить меня? — Да… Я смогу. Пожалуйста, скажи… — Я многим готов пожертвовать для тебя, — сказал я. — Даже после того, что ты сказал мне, я хочу оставаться твоим другом. Я действительно люблю тебя, как родного. Хосок… — Скажи. Между нами повисло молчание. Во мне боролись два состояния, которые то и дело сменялись во мне за последний год. Тепло — это было любовью к лучшему другу. Холод — ревность, непонимание, почему Хосок отдаляется от меня, почему наша веселая компания распалась. Я вздыхал, подбирая слова. Хосок всхлипывал и ждал моего ответа. Я не считал, что он выглядит жалко. Ему и правда больно. Он хотел разделить со мной не только радость дружбы, но и наше общее горе. А я никогда не умел с ним правильно дружить. Да, я вспомнил, что был там. Да, я вспомнил свою ссору с родителями. Я вспомнил страх и боль. Я старался убедиться в том, что это не Хосок мне внушил мысль, что именно машина моей семья столкнулась с машиной его семьи. Может быть, он манипулировал мной? Тем, что у меня похожая ситуация? Нет. Нет, что-то мне подсказывало, что все это правда. Мое подсознание выдавало мне страшные картинки. Мы молчали около минуты. Прости меня, Хосок… Прости, я… — Я не виноват. Я ничего такого не сказал и не сделал. Похоже, что наши родители просто не увидели друг друга… «ОСТАНОВИСЬ!» -…или что-то другое было на дороге, что остановило их. Это был несчастный случай. — Юнги… — Прости меня. — Юнги! — Пожалуйста, поверь мне, — сказал я грубым тоном. Хосок смотрел на меня, как на предателя. А потом застонал, сорвался и побежал. Он распахнул дверь, ведущую из комнаты на незастекленный балкон. Меня пробил холодный пот. Будто сотни игл, закололи под кожей. — Хосок! Я бешено побежал за ним. Хосок вскочил на балконные перила, усаживаясь на них и опасно качаясь. — Хосок, остановись, пожалуйста, — Я схватил Хосока за рукав его домашней кофты. — Мне плохо, пожалуйста, оставь меня. — Давай вернемся в комнату, вместе разузнаем побольше… Я теперь вспомнил, мы можем обо всем поговорить! — Это ничего не изменит, мне плохо! — Выкрикивал Хосок мне в лицо. — Пожалуйста, я стану лучше! Хосок! — Я хватался руками за одежду друга, тянул его на себя. — Я все равно буду всю жизнь одиноким! Я буду одиноким идиотом, которого все дурачат! — Хосок взмахнул руками, и у меня сердце ушло в пятки. Я крепко обхватил друга под мышки и взвалил его на себя. — Я буду с тобой, ты не одинок. — Ты всегда так говорил и что толку? — Просипел Хосок. — Прости меня, прости. Пойдем в комнату, хорошо? — Тело шестнадцатилетнего Хосока было достаточно тяжелым, но я ощущал Чона на своих плечах, как ребенка. — У меня кружится голова, — еле слышно сказал Хосок, обвивая слабыми руками мою шею. Такое положение мы сохраняли непродолжительное время. — Я уложу тебя, — пообещал я. — Пойдем? — Юнги, я не могу так жить… — Ты болен, тебе нужно в постель, — я пытался осторожно снять Хосока с перил. — Я уже полжизни болен, — парень резко откинулся назад, хохоча. Я почувствовал, что выпускаю его и испугался. — Хосок, держись! — Черт побери! Ха-ха-ха! — Не отпускай меня! И тут случилось непоправимое. Хосок сорвался с перил. — Юнги! — Его истерика сменилась паникой. Я ухватил Хосока за руки, пытаясь держать друга как можно крепче. Я впервые в жизни так сильно испугался не за себя, а за кого-то другого. — Держи меня крепче, пожалуйста! Глаза Хосока заслезились от страха и ветра. — Я не могу… Я изо всех сил потянул Хосока на себя, замечая, что его ноги вот-вот соскользнут с балкона. Я навалился грудью на голени друга, а руками пытался подтянуть Хосока наверх, но мои руки были слишком слабыми. Я больше не мог сохранять спокойствие. — ПОМОГИТЕ! — Закричал я что есть мочи. Руки Хосока опасно задрожали. — Я не хочу умирать… Прости меня, пожалуйста, — Хосок цеплялся за жизнь из последних сил. — Ты не умрешь, не говори глупостей. Ты вытянул меня тогда в парке. И я тебя вытяну! — У меня обморок, Юнги, все кончено. Прости меня, я тебя… — Хосок начал закидываться назад. Я запаниковал. — Нет! — Я сильно вцепился в руки Хосока, но… Его пальцы разжались, и он полетел вниз. У меня заложило уши, подкосились ноги. Издавая сипы и хрипы, спотыкаясь и падая, я понесся прочь из квартиры. Я скатился с квартирной лестницы, но вскочил на ноги и продолжал бежать. Я проигнорировал лифт и понесся по лестнице, чудом не переломав себе ноги. Я выскочил на улицу и диким взглядом принялся выискивать Хосока. Кровь застучала у меня в ушах, заглушая все окружающие звуки, когда я уперся взглядом в фонтан под окнами квартиры Хосока и увидел ногу друга, обтянутую голубой, пижамной тканью. Я опрометью бросился к фонтану. По поверхности воды уже успело расползтись огромное, кровавое пятно. Пузырьки воздуха, вырывавшиеся из дыхательных путей Хосока, наливались кровью и лопались. Я залез в фонтан и подхватил Чона на руки, стараясь не забыть, как нужно дышать. Обмякшее тело в мокрой одежде было тяжеленным, но я не уронил Хосока, а мягко положил его на асфальт. Я судорожно вертел его голову руками. Затылок был разбит о выступ в фонтане, на асфальт продолжала вытекать кровь. Я, применив все силы, что оставались во мне, разорвал рукав своей рубашки, зубами отрывая от него широкую полоску. Дрожащими пальцами я обвязывал голову Хосока, пытаясь одновременно проверить, дышит ли он и бьется ли его сердце. Я не обнаружил ни дыхания, ни стука, Хосок был без сознания. Я взвыл и заплакал, как маленький ребенок. Я делал все, что мог только вспомнить. Я на всякий случай перекинул Хосока через колено, чтобы вода вытекла из его легких, но он не закашлялся и не очнулся. Я боялся делать искусственное дыхание и массаж сердца сам, потому что я мог сломать другу легкие, но у меня не было выбора, у меня не было времени. Я забыл телефон, искать кого-либо было бы слишком долгим занятием. Я сделал все, что мог, но жизнь — это не волшебная сказка. Хосок не ожил. Его обычно веселое, загорелое лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, глаза были закрыты, и мне все казалось, что вот-вот дрогнут ресницы, Хосок застонет и повернется на бок, но этого не случилось. Мокрые волосы обрамляли уже неживое лицо. В тот момент я не думал о том, что скажут его родители, что скажут мои родители, как я выгляжу и что подумают обо мне. Я просто крепко обхватил тело Хосока и зарыдал, обнимая уже неживого лучшего друга так, будто это могло его воскресить. Я впервые в жизни понял, что такое нежелание жить, когда мой плач потонул в шуме воды. Я не чувствовал ни холода, ни чего-либо еще. Я чувствовал только боль, разрывавшую меня изнутри. То, как Хосока вырывали из моих рук, как меня куда-то тащили и успокаивали, я помню очень плохо. Все это признали несчастным случаем, но я все равно ненавидел себя настолько, что попытался свести счеты с жизнью. Я делал попытки вскрыть вены, наглотаться таблеток, прыгнуть с крыши, но меня постоянно контролировали. Врачам снова удалось подавить все то, что воскресло в моей памяти спустя столько лет. Я удалил переписки с Хосоком, выбросил все вещи, что нас связывали, под контролем родных, снова сел на транквилизаторы и мне удалось позабыть и о Хосоке, и об аварии, потому что так работал мой мозг. Он всегда защищал меня от чувства вины и болезненных воспоминаний, хотя, кажется, что забыть такое невозможно. * * * Я сидел, окаменев от охватившего меня горя, изредка шепча о своих воспоминаниях в бреду, что накрыл меня. Хена отвечала мне. — Ты не видел меня. Но я подбежала к дому Хосока в тот момент, когда он упал. Я хотела навестить его, сделать ему сюрприз. А там меня ожидал другой сюрприз. — Так ты и это видела? Если бы ты сказала ему раньше… Хена помолчала. — Ты убил его, да? Я вскинул голову. — Я не убивал его. — Но я боялась того, что вы убьете друг друга, так что не отпирайся. — Это ты его убила, а не я! — Я вскочил с постели девушки, глядя на нее с ненавистью. — Хосок хотел знать о том, что случилось, и оказалось, что не зря! — Не кричи на меня, — Хена тоже поднялась на ноги. — Я не могу не кричать на тебя. Я жалею, что я встретил тебя в тот день. Ты заставила меня вспомнить об этом. Ты всегда все портишь! — Крикнул я. Хена выглядела испуганной. Но я продолжал засыпать ее упреками: — И какого черта в том ресторане играла эта чертова песня?! Хена будто проснулась. — Братья Хосока приехали в Кванджу, чтобы вспомнить брата. Они позвали близких семьи и меня. — А меня нет? — Я задыхался от ярости. — Это несправедливо! Я его лучший друг! — Тебя не хотели травмировать. — А жить монстром — это ли не травма? Хена не нашлась, что сказать. — Они ни в чем не винят меня? — Нет, — Хена покачала головой. Я направился к выходу, подхватывая под мышку портрет, который написал для меня Чимин. — Куда ты пойдешь? — Спросила девушка с испугом. — Домой. — Пожалуйста, вернись! — Хена побежала за мной, хватая меня за одежду. — Юнги, ты ни в чем не виноват, это все я, я! Я резко развернулся к Хене. — Научись бороться со своими страхами. Девушка отступила от меня. Я нырнул в ночь. — Ничего не делай с собой! * * * Я пришел домой сам не свой. Я бесшумной, стремительной птицей залетел в свою комнату, держа в своих руках вынутые из куртки полароид и альбом. Я ненадолго остановился перед зеркалом. С того рокового дня я изменился. Я укреплял мышцы конечностей, чтобы быть сильнее. Я старался изменить свой характер, быть добрее к людям. У меня не очень получилось, Хосок. Я отошел от зеркала. Отложив подарки Хёны в сторону, я рылся на стеллаже, выкидывал вещи из шкафа. Мне все казалось, что я не все выкинул тогда, не все… И в самой глубине шкафа я нашел самолетик. Пыльный, чуть пожелтевший от времени самолетик, который Хосок сложил когда-то из оставшегося у нас листа бумаги. Я зажал бумажную фигурку в пальцах, кусая губы. Я бережно развернул его. На листе нашими руками было написано то самое послание: «От Хока, спасителя всея корейских земель, принца Юджина и лекаря Его Высочества. Наставление будущим поколениям, а именно: дружба — это чудо». И ниже было подписано: «P.S. Этот самолет — крылатая мечта для моего лучшего друга Юнги» Я выронил самолетик из рук и побежал в ванную. Мной овладела истерика. Я схватил с полки над раковиной таблетки, которые стояли там, и принялся заглатывать их одну за другой. У меня было дежавю. Я уже пытался сделать так. Меня стошнило. Я включил воду и умылся, меня трясло. Я стянул с себя футболку и кинул ее в корзину для белья. Я решил вернуться в комнату. Там я поднял самолет с пола, захватил с собой альбом, взял из ящика стола зажигалку и пошел в ванную. Там я залез в ванну в одежде. Я уселся на ее холодное дно, не отрывая от самолета взгляд. — У меня больше нет мечты, — прошептал я. — Умерла вместе с тобой. Я чиркнул зажигалкой и поджег самолетик. В одной руке я держал фигурку, а другой зажал себе рот, чтобы не издать ни звука. Альбом лежал у меня под боком. Я смотрел на то, как огонек разрастается, как пламя охватывает последнее, что напоминало мне о друге, и беззвучно рыдал. Огонь обжег мои пальцы. Я откинул от себя самолетик, отодвинулся от него, поджав ноги под себя, и залил пламя тонкой струей воды, поворачивая ручку крана. Пепел смыло в сливное отверстие. Я одну за другой сжег все фотографии, кусая губы и трясясь. И снова смыл пепел водой. Я оставил «в живых» только новое фото из дома в Тэгу. Я окинул взглядом свитер, подаренный СонЁн, скрипнул зубами и закинул альбом под ванну. Я обхватил себя руками и принялся качаться взад-вперед: — Нужно прогуляться, нужно прогуляться… — Шептал я безостановочно. Мысли зациклились, мне было тяжело встать и начать делать хоть что-то. Нужно было прогуляться… Бабушка с дедушкой не должны заметить, что со мной что-то не так. Мне так не хочется их волновать. С кем же…с кем же они живут? Как они, наверное, устали мотаться со мной по больницам, выписывать для меня дорогие таблетки. Мне стало так жалко моих родственников, что я не выдержал и заплакал снова. В чем они виноваты? Тяжело им… Очень тяжело, а они молчат, они любят меня. Но я уже такой здоровый лоб. Не будут же бабушка с дедом всю жизнь тащить меня на себе. Однажды я останусь один на один с собой, неуправляемый никем и ничем. Страшно… Страшно. Я снова чиркнул зажигалкой. Маленький газовый огонек вспыхнул, закачался из стороны в сторону. Я смотрел на него и пытался привести свои мысли в порядок. Неожиданно с потолка сорвалась тяжелая капля и затушила маленький источник тепла. Я дернулся и выпрямился, опираясь спиной о стенку ванны. Мой взгляд заскользил по полоске света, просачивающейся в ванную через щелку между дверью и полом. Полоска переливалась, то исчезала, то снова появлялась и расширялась. Светало. Я шумно выдохнул, внезапно почувствовав, как же мне холодно. Край моей футболки торчал из корзины для грязного белья, но я не стал ее вытаскивать оттуда. За окошком под потолком еле слышно шумело. Гудели трубы. С минуту я ни о чем определенном не думал. Обрывочные мысли проносились где-то вдалеке, шныряли туда-сюда в глубинах моего сознания, словно мелкие рыбки. А после осознание моего положения вновь навалилось на меня всей своей тяжестью. Бедные родичи. Чимин бедный. Он ведь не знал, что за собой повлекут его рассказы о моем прошлом. Хена тоже несчастна. Волнуется сейчас, не дай бог, за меня. Думает о том, что я сделал после нашего разговора. А я ничего не сделал. Сижу в своей ванной с зажигалкой в руках. Ха-ха. А бедный ли я? Безусловно. Дед говорил, что нельзя себя чрезмерно жалеть. Я и не жалею. Только вот что ждет меня дальше? Таблетки мне новые выпишут. Я опять все забуду. Буду жить, как прежде. А хочу ли я жить, как прежде? Нет. Я упустил свой шанс попасть в музыкальную индустрию. Хорошо, если шанс не упустил, то хочу ли я туда вообще попадать? Не особо. Рано или поздно меня все равно отстранят от работы за психические отклонения. Шоу-бизнес и не таких психопатов видал, но хочется ли мне рисковать? Больше рисковать мне не хочется. Есть ли в этом мире люди, которые готовы меня поддержать? Родственники? Им проблем хватает и так. Чимин? Неужели я осознанно пойду на то, чтобы ломать чью-то жизнь? А почему я так категоричен насчет себя? Да потому что все это повторялось раз за разом. Вспоминаю — больно. Забываю — что-то мучает меня, пока я не вспомню все заново. Я практически убил четверых людей. Хена была неправа, когда говорила, что только она одна виновата в том, что случилось с родителями — моими и Хосока. Кто знает, может, аварии можно было бы избежать, если бы я не подлил свою долю негатива в тот огромный сгусток, что сформировался над нашими головами. Что было бы, если бы я не поссорился со своими родителями? Может, Хосок был прав? И я не смог спасти своего лучшего друга. Я убил его. Готов ли я продолжить жизнь монстра? Я резко поднялся в ванне, но подскользнулся и упал, ухватившись за эмалированный край. У меня закружилась голова, но я продолжал глядеть в одну точку во всей ванной комнате. Я напряженно смотрел на полочку над раковиной. Туда поставили мои таблетки. Поставили именно туда потому, что здесь я о них не забываю. Иду умываться, вижу их и беру с собой. Банка была полупустой. Я вспомнил, как около часа назад пытался принять хоть одну из этих таблеток, но меня ужасно тошнило от перенесенного стресса. Пил я в свой день рождения мало, но мне было плохо, словно бы я выпил бочку вина один. Постепенно мне стало легче, но желудок все еще горел огнем. «Лучше мне покончить с собой!» — надрывался в глубинах моего разума Чонгук. Должен ли я продолжить жизнь монстра? Нет. Я смотрел на таблетки. Как быстро они действуют? Через сколько минут передозировка начнет сказываться на моем организме? В тот момент самоубийство казалось мне единственным выходом из череды страданий, что я пережил. Я вылез из ванной и встал перед раковиной, оперевшись руками о ее край. Я смотрел в зеркало, висящее над раковиной, и мое лицо все сильнее вытягивалось. Мышцы расслаблялись, я успокаивался. В моих глазах читалась холодная решимость. Когда ты принимаешь окончательное решение насчет чего бы то ни было, ты всегда успокаиваешься. Я умылся, схватил баночку с ванной полки, быстро запихивая ее в карман брюк и вышел из ванной в коридор. Мертвенная голубизна ванной комнаты была лишь отчасти рассеяна дневным светом. На улице тоже было холодно и мрачно. Шел мелкий дождь. Этот год выдался до ужаса дождливым. Я загладил назад волосы, затолкал баночку с таблетками поглубже в карман и побрел к себе. Нужно накинуть на себя хоть что-то, а больше из вещей ничего не нужно. Нужно лишь попрощаться. Родичи еще спят. Им достанется все, что у меня есть. Смешно, ведь у меня нет почти ничего, что им было бы по-настоящему нужно. Им нужен я. Но я, правда, не могу остаться. Простите меня. Я зашел в комнату, распахнул шкаф, натянул на себя первую попавшуюся мне водолазку и уже развернулся к двери, чтобы быстро уйти из дому, но вдруг меня огорошила мысль: что я оставлю человеку, который нуждается во мне больше остальных? Я подошел к столу и принялся рыться в его ящиках. Попутно я вспомнил, что оставил в своем доме в Тэгу все подарки, что мне подарили, кроме альбома, полароила и портрета, что теперь стоял на моем столе, прислоненный к стене. Я сорвал со своего портрета ткань, в которую тот был бережно обернут. Какой же он был красивый. На минуту я подумал, что могу сейчас, как Дориан Грей, продать свою душу дьяволу и заполучить непорочное тело. Но зачем мне непорочное тело, если моя душа и разум запятнаны кровью? Я опустил голову вниз и возобновил поиски чего-либо, что было бы таким же хорошим, как этот портрет. Наконец, я вытащил из ящика флэшку с биркой, которую я прикрепил к ней сам. Именно на этой флэшке хранилась незаконченная версия моего собственного трека, которым я так дорожил. Я собирался найти человека, который споет припев этой песни. Я вспомнил о том, как красиво Чимин поет, и решил, что именно ему я должен передать эту флэшку. Я хочу, чтобы именно он закончил запись этой песни. Попрошу его пойти в студию, пусть дозапишет. Я сунул флэшку в другой карман брюк. Это будет красивым последним словом. Я взял с собой телефон и уже собирался выйти на улицу, когда вдруг услышал бабушкин голос: — Юнги, ты дома? Я думала, вы останетесь ночевать в Тэгу, — я слышал шарканье тапочек и сдержанный зевок. Нет, не сейчас. — Я просто соскучился, — отчасти это было правдой. Я чувствовал, что уже очень сильно скучаю по своим родным, хотя они находились совсем рядом, в одном доме со мной. Бабушка улыбнулась и подошла ко мне. Я уже ничем не выдавал себя. — Куда ты так рано убегаешь? Ты хоть поспал? — Нет, — честно ответил я. — Мне нужно подышать свежим водухом, мне кажется, что тогда я усну. Женщина фыркнула. — Смотри, чтобы не украли тебя. — Ба, я уже совершеннолетний, — коротко рассмеялся я. Родственница приглаживала мои неаккуратно лежащие волосы. — Тем более. Украдут еще такого красавца. — Ты шутишь, — я уже собрался уходить и все же остановился у самого порога. Я крепко обнял женщину, которая растила меня семь лет, заботилась обо мне и лечила меня. — Бабуль, я очень хочу, чтобы вы побывали в том доме. Там очень хорошо. — Ох, господи, — бабушка тоже обняла меня в ответ. — Обязательно побываем. Все вместе. — Да, — я отстранился от родственницы и открыл входную дверь. Дождь стих. В воздухе стоял запах мокрого асфальта, перед домом разлилась лужа. — Может, дома останешься? — Бабушка будто чувствует. Она все-таки потеряла мою маму и старшего внука. Я у нее остался совсем один. Чувствует. Прости. Прости меня. — Мне очень душно, — я сморщился и вышел на порог. — Приходи скорее, не загуливайся. Я не ответил ей, что скоро приду, как я делал это обычно. Дверь за мной захлопнулась. Я потрогал карман. Банка была на месте. Я пошел по направлению к дому Чимина. Он, конечно, спит. Еще бы. Он совсем не привык к ночным вечеринкам и обществу незнакомых ребят. К тому же он сорвался со мной и Хеной и поехал обратно в Кванджу, он, верно, очень устал. Но у меня не было времени. Солнце еле-еле отрывалось от горизонта. В городе царили едва рассеянные солнечным светом сумерки. Изредка проезжали мимо машины. Свет горел только в окнах предприятий, где работали допоздна. Все здесь напоминало мне о Хосоке. Наш любимый магазин, в который мы бегали за мороженым, наше любимое кафе. Если бы я увидел ту концертную площадку, где мы отрывались под песни Вонджэ, то место, где мы разожгли свой большой и яркий костер, то я бы и вовсе сошел с ума. Мне хватало того, что я видел тонувшие в утреннем тумане верхушки гор за городом. Чимин жил в многоэтажке. Я без проблем зашел в дом и поднялся на этаж к Чимину. Мне было боязно стучаться и звонить в дверь. Вместо этого, я позвонил самому Паку. Хоть бы он услышал меня. Небеса смилостивились надо мной. Чимин был весьма встревожен моим визитом. Мне было жаль, что я разбудил его, но другого выхода у меня не было. — Юнги? Почему ты звонишь? Что-то случилось? Что мне ему сказать? — Я еще раз хочу поблагодарить тебя за твой подарок. Не могу уснуть. Я стою возле твоей двери. Звонок прервался. А спустя пару минут из-за двери послышался приглушенный голос Чимина: — Юнги, это ты? — Голос парня был совсем тонким. — Да. Щелкнула задвижка. Чимин медленно приоткрыл дверь и высунул голову на лестничную площадку. Он был одновременно удивлен и смущен. — Проходи… — Друг пустил меня в прихожую и тихо захлопнул за мной дверь. Чимин был в пижаме, заспанный, с взлохмаченными волосами. Он продрал глаза и смотрел на меня. Я помялся и начал импровизировать. — Родители обрадовались тому, что ты пришел раньше? — Конечно. Они очень боялись меня отпускать, но я заверил их, что ты очень хороший и ответственный и что в нашей компании будут взрослые ребята. Разувайся и проходи на кухню, я сварю кофе… — Нет-нет, — поспешно отказался я. — Я ненадолго. — А как вы поговорили с Хеной? Ты что-нибудь вспомнил? Этот вопрос застал меня врасплох. Но я не растерялся. — Не особо, — покачал я головой. — Я мало что вспомнил. Я поспешил перевести тему. — Эм… Сегодня я принес портрет домой, все смотрел на него и думал: существует ли нечто такое, что могло бы быть равноценным такому подарку? Почему-то мне очень хочется отблагодарить тебя. — Не стоит, правда… — Чимин порозовел и начал переминаться с ноги на ногу. — Я хочу, чтобы ты взял это, — я протянул Паку флэшку. Чимин взял флэшку в руки и крепко сжал ее. Почему-то я видел испуг в его глазах. — Там моя песня. — Что?.. — Незаконченная. Я хочу, чтобы ты пошел к моему начальнику в «MicDropStudio» и записал свою партию этой песни. — Я должен сочинить сам партию для песни? Но как я это сделаю? Я положил руки на плечи Чимина, глядя ему глаза. — Ты справишься. Я верю в тебя. Это будет наша самая красивая совместная песня. Чимин очень сильно волновался. — Ты будешь со мной? Давай запишем вместе, я очень боюсь… — Чимин… — Я вздохнул. Мало времени. — Чимин, скажи мне, ты бы хотел, чтобы я сделал для тебя что-то еще? Есть что-то, чего ты давно хотел? Держа руки на плечах парня, я чувствовал, как сильно колотится его сердце. Я вспомнил то, что произошло между нами в моем доме, и стал совсем мягким. — Есть, — Чимин ответил тихим-тихим шепотом. — Что же это? — Спросил я так же тихо. Пак отвернул голову. — Ты будешь ненавидеть меня, но я давно хотел сделать это. — Что? Внезапно Чимин обвил мою шею руками и, поднявшись на носочки, потянулся к моим губам. Я не стал уворачиваться. В последний момент блондин чего-то испугался и промахнулся. Его поцелуй обжег мою кожу возле самых губ. Чимин замотал головой и отошел от меня на пару шагов. В полной тишине слышался громкий стук его сердца. — Я не могу. Ты не любишь этого, прости меня, пожалуйста. Да, я не одобрял этого раньше, но тогда я понимал, что если я недодам Чимину того, что он хочет, в сию минуту, то он уже не получит этого никогда. Парень продолжал извиняться передо мной. — Прости, прости, не подумай ничего такого… — Чимин. Пак застыл. Он был весь, словно натянутая струна. Я наклонился к нему и, набрав в грудь воздуха, прижался губами к его губам. Это не было противным. Я чмокнул его, словно любимого сына, вложив в этот жест благословение, благодарность и любовь. Когда я выпрямился, мне все казалось, что я сделал недостаточно для этого человека. Но мне пора было уходить. — Чимин, можешь принести водички? Возможно, Пак хотел спросить у меня, не разрушит ли этот поцелуй нашу дружбу; возможно, он хотел знать, понравилось ли мне. Но, тем не менее он молча пошел на кухню за водой. Я очень быстро запустил руку в карман и постарался открыть баночку как можно бесшумнее. Я извлек из упаковки несколько таблеток. Такой дозы должно было хватить. Я был до ужаса голоден. Под ложечкой сосало. Таблетки быстро растворятся в моем желудке. Я успел спрятать лекарство под язык за секунду до того, как в коридор вернулся Чимин, державший в руке стакан, наполненный водой. Пак протянул мне стакан, я взял его и осторожно запил яд, который должен был убить меня через короткое время. — Спасибо, — я старался не дышать в сторону Чимина, чтобы он не учуял запах лекарств. — Мне пора идти. Я хочу немного поспать. Чимин схватил меня за рукав. — Юнги… В воздухе повисло короткое молчание. Я буквально слышал, как капают последние секунды моей жизни. — Я люблю тебя. — И я тебя, — это все, что я мог сейчас сказать. — Я пошел. — Да… Прощание получилось быстрым и смазанным. Я шел и все думал о том, как же мне хочется уберечь близких мне людей от безграничного горя, что настигнет их совсем скоро. Бабушке и дедушке не избежать этой вести. А Чимин? Я воспользовался взятым с собой по привычке телефоном. Я написал Чонгуку: «Скажи Чимину, что я уехал в другой город строить карьеру.» К моей досаде Чонгук не спал. Как только я заблокировал телефон, на него пришло уведомление. «Ты уезжаешь в Тэгу?» «Нет.» «В смысле? Мне нужно передать тебе ключи от дома.» «Передай их родным. Это срочно» «А как же учеба? Ты бросаешь меня? Юнги, мы так не договаривались.» «Я не могу остаться.» Я размашистым шагом приближался к мосту. Солнце окропило город красно-розовыми каплями света, солнечные зайчики разбегались по стенам и крышам. Я замерзал. Я ступил на мост и пошел вперед еще быстрее по его краю. Внизу плескалась вода, волны набегали на гладкие валуны и рассыпались брызгами. Здесь ветер был сильнее. Я размахнулся как следует и выкинул телефон в реку. Он летел долго, красивой дугой. Когда-нибудь его достанут со дна и выставят в музее. Точно. Вслед за телефоном я выкинул и таблетки. Хосок говорил, что они нам не нужны. Они мне больше не нужны. Меня качало. Я будто шел по палубе корабля в сильный шторм. Потом я почувствовал дикую слабость, такую, что больше не мог ни радоваться, ни грустить. Органы скрутило. Меня начало тошнить. Одновременно с этим начало закладывать уши. Сердце сильно забилось. Но все это произошло в считанные секунды. Я даже не успел застонать от боли. Это все обморок. Затем мне стало очень хорошо. Руки и ноги поочередно отнимались, будто бы я отрывался от земли на крыльях. Мои ноги подкосились, и я упал на асфальт, который показался мне мягким, как пуховая перина. Морфей обвил меня заботливыми материнскими руками и убаюкивал. Это смерть?.. Затем я очнулся. Почему я очнулся? Таблетки не подействовали? Страх того, что моя ужасная жизнь не хочет отпускать меня, обуял мою душу. Я сел. Я сидел на мосту, и рассветное солнце ласкало меня холодными лучами. Я смотрел прямо на солнце. Я был потерян, мне было страшно. И тут что-то загородило меня от солнца. Это ангел смерти спустился за мной? Нет… Передо мной присел мальчик лет 16-ти. Он улыбался, и его улыбка согревала меня лучше солнца. — Хосок… Мой друг взял меня за руку и помог мне подняться. — Юнги! — Хосок крепко обнял меня. — Я очень сильно скучал. — Я отмучался? — Спросил я у Хосока. — Я ведь умер? Хосок немного отстранился от меня, продолжая приобнимать меня за плечи. — Ты, считай, заново родился. Ты только начинаешь жить. Вместе со мной! — Хосок засмеялся. Его смех растопил мое сердце. Мне хотелось плакать от счастья. — Боже, как же сильно я скучал по тебе, — я сам накинулся на друга. Я трепал его волосы, осматривал его с ног до головы, обнимал и целовал его щеки. — Ну что ты, что ты? — Хосок не мог перестать смеяться. — Скорее пойдем, — он взял меня за руку и потянул к краю моста. — Пойдем! Хосок рванул меня с моста. Я испугался, что мы упадем в реку, но мы спустились на воду плавно, как опадающие лепестки сакуры. Мы заскользили по волнам, едва касаясь ее ногами. — Что же это… — Шептал я. — Юнги, ты хочешь познакомиться с моими родителями? Мы снова взлетели. От этих прыжков мне не становилось дурно. Я был так счастлив. Такого счастья я не ощущал, пожалуй, никогда. — Хочу! — Крикнул я во весь голос. — И маму с папой увидеть? — Да, я хочу! Я хочу к вам, прошу, Хосок, возьми меня с собой! — Хорошо! — И мы начали подниматься к облакам. Я рассекал рукой воздух, дышал полной грудью и кричал от счастья. Лишь перед тем, как нырнуть в гущу облаков, я обернулся через плечо, окидывая взглядом мост. Мое тело лежало на асфальте. Оно было таким маленьким и беззащитным. Я будто спал, свернувшись калачиком. Я снова заплакал. — Теперь я буду держать тебя крепче, Хосок. Я обещаю. Облака укутали нас, как воздушная, сладкая вата. Света здесь было больше. Красный цвет уходил, оставался лишь белый. — Юнги, пойдем домой?