The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Зло приходит в полночь

We are alone…

Билл почувствовал как холодная капля упала ему на щеку, вернув из мира магического сна, в суровую реальность. Парень скривился от неприятных ощущений и, сфокусировав взгляд, сморщил нос. Картина, которую он так трогательно и трепетно рисовал последние 3 часа, также пострадала от капли воды. Акварельный рисунок, на котором были изображены огненные волосы, а еще лицо — для него самое прекрасное лицо самой прекрасной девушки на свете. Беверли. Он так старался во всех красках и деталях передать красоту этой удивительной и бесстрашной девушки. Девушки, которая запала в его сердце еще при их первой встрече. Рыжая девчонка с зелеными глазами. Парень сперва подумал, что ему показалось и вновь закрыл глаза, но когда холодная капля охладила его висок во второй раз, Билл взглянул туда, откуда ему так любезно мешала спать вода. Парень поморщился от света, который тут же навязчиво бросился ему в глаза. Он тяжело выдохнул, поскольку заметил на потолке отверстие, сквозь которое влага протекала в комнату. Неужели крышу прорвало? Черт! Тем более за окном шел дождь. Билл бы даже сказал, ливень. Какая гадость. Билл никогда не любил ливень. А после смерти Джорджи, так и вовсе возненавидел. А вот Джорджи дождь любил. И заплатил за свою любовь слишком высокую цену. А это означало только одно: придется идти за ведром. Иначе тут затопит все вокруг. Билл нехотя поплелся в кладовую за ведром и уже даже нашел предмет своих поисков, а потому уже держал путь обратно, как внезапно, скорее нутром почувствовал, чем увидел, как в комнате Джорджи зажегся свет. Отец и мать уже давно спят. Кто же там тогда? Может, воры? Хотя, откровенно говоря, в вариант, что кто-то пробрался в комнату брата через окно, он поверит в последнюю очередь. Однако не стоило этот вариант отметать вовсе. Ведь, как известно, в нашей жизни чего только не бывает. А потому Билл с опаской вошел внутрь. Но никого не обнаружил. Кто же тогда включил свет? Что за чертовщина? Ответом на немой вопрос юноши послужил детский конструктор, который лежал на кроватке Джорджи. Юноша шумно выдохнул и присел на предмете мебели. Билл взял в руки игрушку и судорожно всхлипнул, тут же часто моргая и отводя глаза наверх, силясь прогнать непрошенные слезы. Мужчины ведь не плачут. Отец всегда так говорил. Черт. Да как тут не плакать. Это его вина. Это он не смог уберечь своего братишку. Если бы он пошел тогда вместе с ним, Господи, все ведь могло бы быть по другому. Как же без слез. Слезы стали заменять ему воду в последнее время. Внезапно в гостиной мелькнула фигурка ребенка в желтом дождевике, отчего конструктор выпал из рук парня. Юноша стало тяжело дышать. Не может быть. Джорджи? Билл последовал туда, где только что мелькнул тот самый желтый дождевик. Никого не было. Черт. Он что, совсем свихнулся? Да нет же, он точно его видел. И хотя психика у него в последнее время была ни к черту, Билл пока еще мог отличить галлюцинацию или же видение от реальности. Врожденная интуиция, которая раньше никогда его не подводила — никогда, за исключением одного дня — дня, когда он, сам того не ведая, проводил брата в последний путь, — подсказала ему, что ответ на его незаданный вопрос кроется в подвале. В том чертовом подвале, в который так не хотел спускаться Джорджи, чтобы отыскать парафин. Он не хотел — он боялся, а Билл его заставил. Он ведь не знал. Он ведь даже не мог представить, к чему это приведет. Это Билл его убил. Если не убил, то уж точно подвел к верной гибели. Смерть Джорджи на его совести. Да он и не отрицал. Не отрицал и даже не думал отрицать. Он слишком хорошо все понимал и помнил. Он все помнил. Помнил тот роковой день до мельчайшей подробности. Если бы он мог хоть что-нибудь изменить. Была бы его воля — он бы отдал свою жизнь за жизнь Джорджи — лишь бы Джорджи — его маленький братишка был жив. Да. Был жив и никуда не уходил. Все равно ему эта жизнь не нужна. Уже не нужна. А ведь и вправду: зачем ему эта жизнь, если в ней не будет Джорджи. Когда умирает близкий человек — это тяжело, когда он умирает по твоей вине — тяжелее вдвойне. Билл и сам знал. Знал и понимал, что не достоин после такого жить.Точно смерть прокляла его на бесцветное существование — просто существование и потому отказалась забирать его жизнь. А зря, может быть. Так он бы уже был с Джорджи. Билл осторожно спустился вниз. И обомлел. Весь подвал был в воде? Да, именно так. А возле шкафа, возле старого дряблого шкафа - того самого чертового шкафа, на котором до сих пор стоит парафин — черт, почему так несправедливо? Почему даже этот проклятый парафин остался, а Джорджи… А Джорджи исчез… — шкафа настолько древнего и иссохшего, что полки его напоминают ветви дерева с больной корой — ветви, покрывшиеся мерзкой, липкой плесенью, парень узнает знакомый силуэт. Силуэт семилетнего мальчика в желтом плаще. Силуэт, который лишил Билла на мгновение не то что способности здраво соображать, но и способности говорить и даже двигаться. Юноша застыл на месте. От удивления, облегчения — а облегчения ли? — или же, скорее, невыразимого ужаса. Джорджи…

*В тревожной тишине По трепетной струне Душа уходит ввысь, Душа уходит в звук, душа уходит в звук, Опять спина к спине На прежней стороне Мы держим хрупкий мир, Не размыкая рук, не размыкая рук...

Внешне этот ребенок действительно неимоверно походил на брата парня. Он смотрел на него глазами Джорджи, он заговорил голосом Джорджи, но… Что-то было не то… Это не Джорджи. Билл скорее почувствовал — да, именно почувствовал — чем различил, что ребенок или же призрак — фантом, видение — которое пронизывало его взглядом — кто или что угодно, но не Джорджи. — Я потерял кораблик, — пожаловался мальчик — а мальчик ли? тихим мелодическим — по-детски невинным голосом. — Не сердись. — Я на тебя н-не сержусь, — тихо ответил Билл, отвечая скорее, находясь все еще в состоянии шока. Внезапно лицо мальчика озарила лукавая улыбка. Липкая, омерзительная улыбка. Улыбка, слишком фальшивая, чтобы принадлежать этому миру. Улыбка, едва заметив которую парень убедился в том, что это не его брат. И несмотря на то, что ребенок стоял за шкафом, словно прячась за него и в подвале стоял жуткий полумрак, Билл не смог не заметить того, как неестественно растянулись губы ребенка в этой зловещей лжеулыбке. Нет. Это точно не Джорджи. Джорджи никогда так не улыбался… Ребенок сделал несколько шагов навстречу к Биллу, прекратив свое намерение, судя по всему, играть в прятки. Капюшон скрывал лицо мальчика, но юноша был более чем уверен в том, что в данный момент на его лице находят расположение одни лишь отрицательные — ни единого намека на малейшую положительную — эмоции. Парень судорожно вдохнул. Дыхание сделалось прерывистым, а пульс участился. Он испугался — Боже правый, он впервые испугался. И главное — кого? Собственного брата — а точнее, того, что от него осталось, или же, правильнее сказать, то, что было его фантомом — жалкой, призрачной оболочкой когда-то бывшего самым веселым, лучезарным и жизнерадостным ребенком чуть ли не о всем мире. — Он от меня уплыл, — глаза юноши в ужасе округлились. Голос. Голос ребенка, который ранее на самую малость походил на голос его брата, теперь словно стал более низким, липким, отвратным. Денбро почувствовал новую волну страха — такого же липкого, как и голос говорившего. — Идем со мной — и ты будешь плыть, — теперь-то Билл точно убедился, что это не Джорджи, хотя парень ни на секунду и не сомневался в этом. Приторно-сладкий голос, каким ребенок пропел буквально последнюю фразу точно не мог принадлежать Джорджи. Все слишком фальшиво и наигранно. Фальш. Сплошная фальш и ложь. Ложь. Ложь. И еще раз ложь.— По воздуху, — добавил мальчик. Билл шумно выдохнул, тихо прошептав: — Джорджи, — страх, вперемешку с дикой болью гуляет по венам — хочет выйти наружу. А ребенок меж тем который в этот момент, имел гораздо большее сходство с чем-то демоническим, чем с чем-то человеческим продолжил, словно чувствуя нарастающий страх Билла: — Будешь летать, будешь летать, будешь летать, — при этих словах голос мальчика начал резко меняться — от как будто бы неимоверно нежного — детского и до жуткого и омерзительно-сиплого — больного, искаженного голоса — демонического. Его лицо во время этих жутких слов менялось в такт голосу. Лицо мальчика искажалось, подобно лицу бесчувственной марионетки или же куклы. Сперва лицо приобрело нечеловеческий цвет, после произошло также мало приятного — на коже появились целые впадины, обнажая кости. Из этих самых впадин начали выползать мерзкие насекомые — жуки и личинки — словно они… прогрызли кожу этого существа — как жуки и личинки прогрызают деревянных кукол или же манекенов. А вдобавок ко всему этому жуткому зрелищу, изо рта вытекла какая-то жидкость, очень похожая на кровь. Хотя во мраке подвала сложно было различить хоть какие-либо цвета, юношу посетила почему-то непоколебимая уверенность в том, что-то, что вытекло из ротовой полости этого существа — не что иное, как кровь. Билл был прав, когда убедился в том, что ничто земное не могло коснуться этого существа. Он также был прав, когда сказал сам себе, что это существо — не его брат. Если бы он сам знал, как был прав. Боги, как же он был прав. Внезапно из воды, растекшейся в подвале, вынырнуло нечто. Точнее, не все нечто. Лишь его голова. Голова этого монстра, который был слишком… слишком жутким и пугающим, чтобы принадлежать реальному миру. Омерзительные ядовито-зеленые кошачьи глаза зловеще сверкнули в мраке подвала. Кроваво-алые губы что-то беспрестанно шептали. По мере того, как раскрывались и закрывались губы этого существа, уста марионетки, которой он, по-видимому управлял, следовали за траекторией движений его губ. Такое ощущение, что бездушная кукла говорила вслух то, что он шептал себе под нос. Вот голова монстра вынырнула из головы целиком, все еще произнося, как молитву те жуткие слова, которые Билл запомнил на всю жизнь и которые еще долго не давали ему покоя в ночных кошмарах: — Тебя тоже унесет, тебя тоже унесет, тебя тоже унесет, — и вот, клоун приподнялся настолько, что теперь легкостью можно было разглядеть его вверх — жуткий карнавальный костюм с кровавыми помпонами. Точно… Клоун. Парню показалось, что он где-то его видел. Да. Он определенно его где-то видел. Вот только где? Внезапно в памяти Билла вспыхнула яркая вспышка — ослепительная молния — молния, настолько яркая, что озарила все вокруг. Ну конечно. Дом Бена. И эта фотография. Фотография, на которой люди подписывали хартию. И среди них был этот клоун. Он словно сошел с фотографии в реальную жизнь. Вот только на фотографии он казался куда менее — если не страшным, то безобидным точно, чем в реальности.Так вот почему у юноши возникло ощущение, что он его уже где-то видел. Вот откуда он его знал? А между тем, монстр со злостью и невиданной силой молниеносно швырнул собственную руку, которой, судя по всему, управлял марионеткой, в воду, отчего раздался шумный и характерный всплеск воды. И клоун внезапно остановился, словно выжидая. Выжидая страха. Страха Билла. Повисла зловещая тишина. Но лишь на одно мгновение — на долю секунды. Сердце Билла пропустило удар. А после существо со скоростью света бросилась прямо на юношу, издавая при этом дикие — звериные вопли и разматывая головой из одной стороны в другую, желая вызвать лишь дну эмоцию — одну единственную эмоцию — эмоцию, которой этот монстр питался, которая давала ему жизнь и не давала умереть с голоду — Неудачники пока еще этого не знали — но скоро узнают — догадаются, по крайней мере — не сегодня и не завтра, но очень скоро — Бог свидетель, очень скоро. Слава Богу, он вовремя опомнился. Парень, не задумываясь ни на секунду, рванул наверх без оглядки. И правильно сделал. Ему удалось спастись. На этот раз. А дальше… Кто знает… Однако монстр, похоже, нисколько не удивился подобному поведению парня. Он также не удивился везению Денбро и тому, что ему удалось спастись. Клоун словно специально дал ему сбежать. Только на этот раз. Существо припало к основанию лестницы и тут же медленно сползло вниз, словно теряя жизненные силы. Билл этого не увидел. Юноша панически захлопнул дверь и, находясь под сильным впечатлением от недавней встречи, которую он бы предпочел с радостью вычеркнуть из своей памяти. Билл все еще не мог отдышаться — парню на мгновение показалось, что от еще секунда — и ему понадобится ингалятор Эдди. Хотя, честно говоря, в данный момент он бы не отказался. Билл был настолько увлечен своими мыслями и переживаниями, что не заметил отца, которому врезался прямо в грудь. Мужчина то ли с тревогой, то ли с раздражением посмотрел на старшего сына, по вине которого проснулся сам. — Почему так много шума? Билл в немой панике и шоке указал рукой на дверь подвала, которую с такой истерикой захлопнул просто на глазах отца. — Джорджи был там, — удивительно, но эту фразу он произнес без единого заикания. Да так было всегда: когда он нервничал или был сильно напуган, что случалось крайне редко, откровенно говоря, то всегда говорил чисто, когда же все было в порядке — наоборот. Ирония судьбы, да и только.— И этот клоун, и… — парень не успел закончить. Его отец, видя, в каком состоянии пребывал его ребенок, мигом отправился туда, куда указывал Билл, желая выяснить причину его столь бурной реакции. Мужчина прекрасно знал и понимал, что если Билл и находился на грани истерики, значит с ним случилось нечто поистине ужасное. Ведь он, как никто другой знал, что Билл — не из пугливых. Знал и страшно гордился этим. Да. Раньше гордился. Сейчас нет. Вот он открыл дверь, спустился вниз. Билл даже услышал мокрые шаги — значит, отец тоже видел воду в подвале. Слава Богу, теперь Билл был точно уверен в том, что недавняя жуткая сцена ему не померещилась. А зря, может быть. Юноша все еще не мог восстановить сбившееся дыхание. Грудь парня тяжело вздымалась, а в глазах поблескивали слезы. Черт. За что? За что ему это? Может быть, он был плохим сыном для родителей, или же плохим братом для Джорджи. Или просто плохим человеком? Иначе он просто не понимал, за что ему такое наказание. Лучше бы он сам пропал. Да. Сам. Но не Джорджи. Видеть страдания матери, немую и тихую боль отца было для него больше чем простым страданием. Адской, невообразимой мукой. И порой смерть казалась ему самым реальным выходом из этой ситуации. Видеть слезы родных было невыносимо. Но еще более невыносимо было знать, что причина этих слез — он. Это его вина. Мужчина вышел из подвала, предварительно закрыв за собой дверь.В глазах сына он прочитал немой вопрос, который требовал незамедлительного ответа и который, откровенно говоря, беспокоил и мучил его самого. Временами. Да. Поведение собственного сына стало в последнее время сильно отягощать и даже немногим раздражать его. И вот, сейчас, он поставил на ноги весь дом ради того только, чтобы заставить своего отца потрясти стариной и спуститься вниз в подвал, потакая больным фантазиям сына. Но Биллу стоило огромных усилий не потерять сознание после того, что произнес отец, как только вышел из подвала: — Это был сон, Билли, — юноша открыл и закрыл рот пару раз, словно рыба, выброшенная на берег, собираясь сказать что-то, но в итоге не смог выдавить из себя ни слова. Не смог поверить. Сон. Как же это? Он же… Он же слышал всплеск воды в подвале. И отец… Он ведь тоже видел эту воду. Так ведь? Видел ведь? Неужели и он тоже? И он с ними заодно? Мужчина ненароком задел старшего сына плечом, проходя сквозь него и не обращая никакого внимания на состояние парня, который предпринял последнюю, окончательную попытку убедить отца в том, что он не врет и то, что он только что видел в подвале — реальность. Да. Реальность, черт возьми, а не просто сон. И просто поговоркой: «Это сон, Билли» на этот раз не обойдется. — Я видел Д-джорджи, — твердым — на удивление твердым, но не лишенным оттого легкого оттенка испуга и шока, произнес юноша, вперив в отца уверенный взгляд светло-голубых глаз. Мужчина застыл на месте, удивленный заявлением сына, и обернулся с каменным выражением лица — словно та короткая фраза, которую произнес Билл, была смертельно неприлична или же двусмысленна — фраза, которая оскорбила его до глубины души. А потому мужчина отчеканил, словно судья приговор осужденного, который ни в коем случае не подлежит не только обжалованию, но и просто осмыслению. — Иди в постель.

***

Дождь. Проливной ливень. Боги, какая мерзость. Ада брезгливо задернула занавеску в комнате, медленно подходя к кровати. Ну не любила она дождь. Не любила и все. Он казался ей омерзительным, гадким и неподходящим для этого мира и в принципе для человеческой жизни, и уж тем более для лета. А вот Мариан дождь любит. Она всегда находит в нем что-то романтическое и волшебное — что-то, во время чего обязательно должно произойти нечто хорошее. Неисправимая мечтательница и идеалистка. Она воспринимает жизнь как нечто в принципе волшебное, нечто, полное приключений и неожиданностей. Она никак не может понять, что жизнь не так уж и радужна, как может показаться на первый взгляд. Пожалуй, из-за этого она и страдала. Страдала от окружающих ее людей и окружающего ее мира. Но сама горячо это отрицала. Она была свободной — в этом Мариан была уверенна на сто процентов. Сама девушка часто любила повторять — даже сама себе, что нет на этой планете человека, счастливее ее. Ведь она жила под открытым небом, а танцевала под падающими звездами. Одно слово — мечтательница. Таких в Дерри не любят. Но то, что о ней думают окружающие интересовало Мариан, вероятнее всего, в последнюю очередь. Ну ничего. Она девчонка сильная. Выдержит. И не с таким сталкивалась. В ней Ада почему-то не сомневалась. А вот в себе — нет. Иной раз ей казалось, что не сегодня — завтра у нее сдадут нервы. Да. И ее опять отправят в больницу для потерянных душ. В психушку. Господи… Девушка устало потерла веки пальцами и тяжело выдохнула. Как же она устала. Устала засыпать под рассвет. Ей ведь ужасно не хватает здорового сна. А засыпать не может. Не может ведь, потому что боится, что если она закроет глаза ночью, то откроет их в напрочь белой палате. Как тогда. И снова услышит омерзительный голос врача с крошечными желтыми глазами и скрюченной спиной: «Не переживайте, мисс Кейн. Мы и Вас вылечим». Эта фраза стала настоящим ночным кошмаром для Ады. Хотя нет. Не эта фраза. Другая, которая отпечаталась в ее памяти столь же ясно, как и эта, впрочем. Кошмары, кошмары и кошмары, а потом понимание, что все это — действительность. Ее суровая действительность — двадцать четыре на семь. Тогда, три года назад в один момент, как по щелчку, внутри стало пусто. И пустоту эту нельзя было заполнить ни успокоительными, ни посещениями психолога, ни пустыми уверениями: «Все будет хорошо». Всё будет хорошо. Эти слова на самом деле ничего не значат, это просто звуки в черной безвоздушной пустоте, жалкие попытки ухватиться хоть за что-нибудь, когда летишь в пропасть. Пропасть отчаяния, океан горя, море слез. Порой Аде кажется, что она — героиня кино. Нет — ну правда. Яркие глаза, застывший день и громкие фразы — ну чем не кино? Порой Аде кажется, что вся ее жизнь — сплошное кино. Совершенно нелепое, которое слишком внезапно началось и слишком нелогично закончится. Девушка улыбнулась. Грустно, конечно. Но только этим ведь и спасалась. А пустота внутри все росла. Ада каждый день здоровалась с прохожими, убеждая себя, что все переболит и пройдет. Переболит? Девушка скептически фыркнула. Да когда черт возьми, это произойдет? Девушка предприняла попытку осторожно снять перчатки. Черт. Адская боль пронзила руки. Такое ощущение, что перчатки словно приросли к ее коже или же кто-то просто напросто пришил их. А хотя, вполне возможно. Вполне возможно, если учитывать то, что Ада никогда не снимала эти гребанные перчатки — никогда, даже во сне. Боялась. Или же, уже просто привыкла и не хотел изменять привычке. Привычке, которую ей привили насильно. Одному Богу известно, как она устала от этих перчаток. Получилось. Одна перчатка — не без боли, но все же — была снята с руки, обнажая кожу. И увиденное вовсе не обрадовало Аду. Порой ей казалось, что весь тот ужас, что произошел с ней три года назад был действительно сном - ночным кошмаром, от которого всегда можно было проснуться. Но руки… Руки служили ей вечным напоминанием о том, что произошедшее — вовсе не сон. Белоснежную кожу изящных рук уродовали темные полосы ожогов. Волдыри, хвала Небесам, уже давно сошли, но кровавые раны не хотели покидать ее руки, создавая иллюзию своего рода клейма. Несмываемого вечного клейма. Вечного позора. Девушка попробовала согнуть пальцы рук и тут же болезненно вскрикнула. Черт! Как же больно… Господи, она ведь даже взять в руки ручку не может — да что там ручку. Она ведь даже согнуть пальцы не может. Поэтому в школу и не ходит. Раньше ходила. Это бесполезно. Врачи убеждали ее, что, быть может, благодаря усиленным тренировкам моторика ее рук и улучшиться и произойдет чудо, но пока… Пока этого не происходило. Да и Ада уже, откровенно говоря, им не верила. Не могла. Не могла себя заставить. Девушка бросила болезненный взгляд в сторону гостиной. Там, где у них стоял рояль. Она… Боги, она ведь так любила играть. Она так любила прикасаться к белым, полированным клавишам, любила перебирать их, порхать над ними, извлекая мелодию настолько трогательную, что у тех, кто слушали Аду, нередко поблескивали слезы — настолько трогательно и нежно она играла. Но после того, как все это с ней произошло, о рояле она могла забыть навсегда. Быть может, когда-нибудь — в далеком будущем моторика ее рук действительно улучшиться, но играть она больше не сможет. Диагноз врачей был неутешительный — ОКР в осложненной форме вперемешку с острой гаптофобией. После этого о игре на рояле она могла забыть навсегда. Для Ады это было сродни смерти. Они убили ее любовь, ее страсть, ее жизнь. То единственное, что придавало ей сил и стимул жить. Они убили ее саму. С тех пор жизнь потеряла свои краски для нее. Отец и мать, которые после всего произошедшего отказались от нее и сдали в психбольницу — конечно, кому нужна психованная дочь — позору ведь не оберешься. Вдобавок ко всему, отец приказал накрыть рояль черным полотном. Более того, он даже хотел приказать вынести инструмент и выкинуть его на помойку ко всем чертям. Но Ада его отговорила. Когда девушка услышала о том, что он собирается уничтожить единственный, возможно, в этой жизни, предмет ее любви, то разом забыла о своей гордости — гордость… Да и осталась ли она у нее после того, что случилось — и упала перед отцом на колени, умоляя оставить рояль дома. Она больше никогда не сможет на нем играть, но смотреть на него она точно сможет всегда. Пусть он не лишает ее хотя бы этой радости. Вся эта история была окутана завесой тайны. Жители Дерри мало что о ней знали. Да Ада сама о себе мало что знала. Порой у нее создавалось впечатление, что все это случилось так давно и словно вовсе не с ней. С другой девушкой. Ей так хочется увидеть падающую звезду. Говорят, она исполняет желания. Звезды… Девушка поймала себя на мысли, что раньше никогда не видела звезд. Не хотела видеть или же просто не обращала внимания.

Сквозь неприступность скал, Сквозь плен чужих зеркал Последний ломкий луч Бесценного тепла, бесценного тепла. Как знамя, свернут бал, Пустынный темный зал, И не закрыта дверь За той, что вновь ушла, за той, что в ночь ушла...

Когда-нибудь все это прекратится. Она говорила себе это каждый день. Когда-нибудь боль утихнет. Когда-нибудь Ада перешагнет через все это. Когда начнет воспринимать реальность, когда ей станет интересно, какой сегодня день недели. Когда убьет себя в себе. Внезапно девушка услышала шум. Шум цирка? Да, пожалуй. Звон колокольчиков, смех клоунов и смех детей. Откуда он взялся? Ада непонимающе подошла к окну и вновь отдернула штору. И застыла от удивления. В небесную высь полетел шарик? Кроваво-алый шарик. Ада поежилась от отвращения. Ужас. Она никогда не любила цирк. А после событий трехлетней давности и подавно. Как же мерзко. Свет стал резко моргать. Ада оглянулась по сторонам.Что за чертовщина? Быть может, из-за погодных условий произошло короткое замыкание и теперь появились проблемы со светом. Странно… Ведь подобная погода была не редкостью в городе, и до этого проблем со светом не возникало. К тому же, если бы во время каждого ливня происходили подобные неполадки, весь Дерри давно бы куковал без электричества. Ада обернулась и застыла от ужаса. Она увидела его. Того, кто разрушил ее жизнь три года назад. Хокстеттер. Патрик Хокстеттер… Это он обжег ее руки три года назад, это из-за него она не может ходить в школу и учиться, как нормальный ребенок — а все потому, что при каждой встрече с ним у нее начинался припадок. Учеба в одном классе с ним была выше ее сил. Одна-единственная встреча с ним едва не стоила ей жизни, а ходить в школу и видеть его каждый день — нет, на это она была неспособна, это из-за него она больше никогда не сможет играть на рояле. Девушка открыла рот, чтобы позвать на помощь, но крик предательски застрял в ее горле. Это он. Это точно он. Вот только сейчас его лицо было гораздо более ужасным, чем в реальной жизни. На лице появились жуткие впадины — словно нечто разъело? его кожу и из них теперь выползали жуки, глаза — лишь глаза его казались глазами нормального человека. Нет. Его глаза никогда не были нормальными. Они всегда сверкали нечеловеческой жестокостью. Сальные волосы и грязная одежда дополняли этот жуткий образ. А еще… А еще девушка вдруг поняла, что это — то угодно, но не живой человек. И уж точно не Патрик. Ведь он не отбрасывал тень. Его тень не отражалась в свете лампы и подсвечников, как ее собственная. Он был словно мертвец. Да-да. Точно. Живой мертвец. Существо слишком омерзительное, чтобы принадлежать этому миру.<i/> Одно лишь осталось неизменным — его проклятый баллончик, которым он обжег ее руки, и который о сейчас приставил к ее лицу — как тогда — три года назад. Вопль ужаса застрял в ее горле. Огонь. Огонь трехлетней давности отразился в ее глазах — огонь, который разрушил и сжег ее жизнь дотла — огонь, который оставил после себя лишь горький пепел воспоминаний, огонь, которого она начала бояться больше всего на свете. Огонь стал главным страхом жизни, за исключением Хокстеттера. Даже пламя в сравнении с этим подонком казалось детской шалостью. И все-таки, как ни крути, Патрик Хокстеттер был ее главным страхом. Страхом номер один. И никто не мог с ним сравниться. В глазах Ады отразился огонь. В изумрудных глазах засверкал кровавый оттенок. Огонь. Огонь. Огонь везде. И нет от него спасения. — Ты не забыла меня, Ада? — проговорил он низким, липким голосом. Нет. Может, внешне это существо и напоминало Патрика, но это был не его голос. Голос своего мучителя она запомнила на всю жизнь... — Пойдем со мной — и ты будешь летать. Будешь летать, будешь летать, будешь летать, — Ада закрыла уши ладонями и вжалась в стену, желая защититься от этого существа. <i>Ее снова обожгут, ее снова сожгут дотла, ей снова сделают больно… Монстр, между тем, принимал метаморфозы самых различных чудовищ — начиная от Патрика Хокстеттера — ее самого главного и потаенного страха и заканчивая обличьем жуткого клоуна. Девушка уже мысленно прощалась с жизнью, как вдруг все прекратилось. Все почему-то прекратилось. И она почему-то не умирала. Когда девушка пришла в себя, то не поверила своим глазам. В комнате никого не было. Более того, в ее комнате не прослеживалось и намека на всю ту чертовщину, которая творилась тут буквально секунду назад. Свет был в порядке, а все ее вещи были на своих местах, хотя мгновение буквально назад они витали в воздухе. Все произошедшее казалось ей жутким цирковым выступлением — только не того цирка, в котором смеются, а того, в котором есть место лишь для слез и боли. Внезапно дверь в комнату Ады отворилась. — Ты перестанешь так истошно вопить, или нет? — девушка узнала голос матери. Хотя эту женщину матерью можно было назвать с большой натяжкой. Прекрасная темноволосая женщина, единственная красота которой заключалась лишь в ее теле, одетая в слишком богатые и роскошные вещи для простого медика. Точно. И как Ада забыла. Она ведь из благородной семьи — семьи медиков. Поэтому они пришли в такой ужас, когда узнали о том, что произошло с ней три года назад. Ведь это поистине несмываемый позор. Они не подумали о том, каково тогда было Аде. Что тогда чувствовала она. Нет. А зачем? Жива, здорова — и то Слава Богу. Пусть скажет спасибо, что они забрали ее из психбольницы. Их психически-неуравновешенную дочь. И как она могла тогда так с ними поступить. Они жизнь посвятили ей. А она… Неблагодарная тварь. Ее мать испортила свою фигуру из-за нее. Она погубила свою карьеру, рисковала своим здоровьем из-за нее. А ведь у Дианы были прекрасные перспективы и возможности — она могла стать врачом мирового масштаба, но у нее появилась дочь, и ее светлое будущее кануло в лету. Она неустанно напоминала об этом дочери каждый Божий день. Диана брезгливо взглянула на Аду, забившуюся в угол и с омерзением фыркнула: — Надо было тебя оставить в психушке. Может, тогда удалось бы избежать этого позора. А ведь мне предлагали тогда сделать аборт, но я отказалась. И что мы с отцом получили взамен, — обращаясь непонятно к кому произнесла женщина, не обращая никакого внимания на состояние дочери. — Мало мне было несчастий в Портленде — так ты и тут мне и отцу умудрилась жизнь испортить. Тебе было мало клейма шлюха, ты решила связаться с этими Неудачниками, — начала свою гневную тираду Диана. Ада шокировано подняла на нее глаза. Ее поразили не слова матери — нет. То, что ей до сих пор было разрешено остаться дома после того, как мать и отец узнали о ее вступлении в Клуб Неудачников, можно было по праву считать Восьмым Чудом Света. Это было действительно поразительно. Но то, что ее родители чуть ли не получили инфаркт, когда узнали, что она — Неудачница, было вполне ожидаемо. И если ее отец, узнав о таком необдуманном решении дочери, которое в будущем, безусловно, наложит еще один отпечаток на их и так запятнанную репутацию, попытался если не доводами, то силой убедить Аду переосмыслить свой поступок. Конечно, переосмыслишь. Тут не захочешь — переосмыслишь. С такими побоями не захочешь, а переосмыслишь, то мать лишь презрительно фыркнула и, с интересом разглядывая свои ногти, произнесла: «А чего ты от нее ожидал? Она ведь шлюха. Шлюха каких еще поискать и с радостью раздвинула ноги перед этими Неудачниками. Надо было ее в психушке оставить. Проблем было бы меньше. Она нас не достойна». Нет. Этому Ада вовсе не удивилась. Да даже если бы и удивилась — в чем она сильно сомневалась, то это мнение родителей не играло для нее уже никакой роли. А ведь когда-то они были для нее авторитетом. Да. Раньше так и было. Но потом. Времена изменились. И пусть теперь она стала Неудачницей и весь Дерри теперь смеется над ней. Что по поводу первого, то сама Ада считала, что почетное звание «Неудачница» закрепилось за ней еще с самого рождения. А что касается второго, то если ее раньше это и тронуло бы, исключительно из-за мнения родителей, то теперь ей было на это по большому счету плевать. Мариан в таких случаях обычно говорит, что ей наплевать на то, как и что думают о ней окружающие, ведь она живет не для них. И хотя сама Кейн редко ведет дискуссию на подобную тему — пусть даже сама с собой, что уж говорить о подобных мыслях, но на этот раз Мариан была права. И Аде пришлось с этим согласиться — в своих мыслях. На этот раз ее сводная сестра была права до единого слова. Честно говоря, в таком Ада редко признается — пусть даже самой себе, но порой у нее создавалось полное впечатление, что она сама завидует Мариан. Нет. Не черной завистью, а белой. Да. Именно белой завистью. Ведь жизнь Узерли была наполнена с лихвой тем, чего сейчас не купишь ни за какие богатства и чего самой Аде катастрофически не хватало в жизни — свободы. Мариан была свободной. А Ада… Ада никогда не была свободной. Ей вывернули душу наизнанку и приказали продолжать жить. И она живет. Но давно — бесконечно давно — не чувствовала себя свободной. Да. Она стала Неудачницей. Да. Теперь она стала посмешищем Дерри — а можно подумать, раньше было не так — но она обрела друзей, которые заменили ей семью. А это — самое главное. Пусть Неудачница. Но в их обществе она впервые смогла задышать полной грудью — впервые, за долгое время.

На скомканном листе Слова опять не те. Сплетая жемчуг фраз, Сплетая в нить сердца, сплетая в нить сердца, Под сенью древних стен С крестом иль на кресте Мы принесли обет Быть верным до конца, быть верным до конца...

А еще… А еще Ада вдруг отчетливо поняла, что ей стало абсолютно все равно на мнение отца и матери. Все равно и все. Да уж. Видимо, общение с Мариан не прошло для нее даром. — Теперь ты официально Неудачница. Можешь считать себя дерьмом и прочим отходом и не удивляйся пожалуйста, когда услышишь подобные слова в свой адрес. — Мама, — тихо прошептала Ада, наивно полагая, что женщина ей поверит и поможет. Но вопреки ожиданиям девушки, Диана даже не удостоила дочь взглядом. Нет. Сейчас Аду поразило то, что мать говорила с ней и смотрела на нее — да в принципе на окружающую ее комнату так, словно ничего особенного — ни клоуна-убийцы, ни смертельного огня, ни живого мертвеца — ничего этого здесь не было. — Я видела их… Они такие страшные… Мамочка, ты что не видишь? Помоги мне, пожалуйста, — из глаз Ады брызнули слезы, но Диану это похоже, нисколько не тронуло. Словно слезы Ады было чем-то обыденным. Тем, что уже не впечатляло. — Не позорься. Встань, — женщина подошла было к Аде, чтобы поднять ее за локоть, но тут же остановилась и сморщилась, словно не хотела марать руки о нее. О собственного ребенка. Молодая женщина отошла, и ее ядовито-темные глаза гневно засверкали. Чувство, блеснувшее в ее взгляде было настолько сильным и всепоглощающим, что и «ненависть» была неподходящим словом. — Встань не заставляй меня жалеть, что я и отец забрали тебя домой из психушки. Ты ведь не хочешь туда снова? — глаза Ады в ужасе округлились и девушка покачала головой, едва пошевелив устами — но Диана услышала: — Нет, мамочка, — ее кротость в голосе и одинокое горе во взгляде могло бы тронуть даже самое каменное сердце. Но сердце Дианы было, по-видимому, исключением. Если оно как таковое вообще имелось у нее. Женщина скривилась и, распрямив плечи, величественной походкой направилась в гостиную, бросив напоследок: — Замечательно... Ада, все еще коленопреклоненная, почувствовала тупую боль в груди и, закрыв лицо руками, горько заплакала.