The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Так много гнили - так мало мира

Hometown...

— Давай жри! Жри свое мясо! — истошно вопили дружки из шайки Бауэрса вместе со своим лидером, вдалбливая Майка в мясо, разбросанное на земле. Парень морщился от боли. За что они его так ненавидят? И хотя это было далеко не первый раз, когда они подкараулили его и избили чуть ли не до полусмерти, в этот раз им, похоже, таки удастся дойти до финальной точки. Так как мир перед глазами парня начинал медленно терять очертания и кружиться в каком-то бешеном танце. Майк поднял голову и застыл в том положении, в котором находился. Похоже, Бауэрсу действительно удалось повредить какие-то важные части его головного мозга, потому что иначе то, что произошло дальше, ничем адекватным нельзя было объяснить. Хенлон увидел силуэт белой фигуры с взлохмаченными красными волосами. Когда очертания более-менее стали понятны, у парня не возникло сомнений, что буквально в нескольких футах от него находился клоун. Такой, какие обычно бывают в цирке. С полностью загримированным лицом и потрепанным костюмом со смешными помпончиками. Вот только… с этим клоуном было что-то не так. Было в нем нечто жуткое и зловещее. Майк пригляделся. Внезапно это создание оскалилось. И его зубы… Они были словно заточены — как самые настоящие клыки. А губы… Губы были окрашены в ярко красный — неестественно красный цвет. Едва ли это можно было списать на неудачный красочный грим. Кровь… Господи. Майк застыл, не в силах от страха даже перевести дыхание. Внезапно клоун стал чем-то ему махать. Чем-то, что очень смахивало на… подождите-ка… Майк пригляделся. И то, что он разглядел в этот момент, еще долго не выходило из его головы и мучило его не в одном ночном кошмаре. Клоун махал ему отгрызанной человеческой рукой. Судя по размерам, это была еще детская рука. Парень почувствовал, как внутри скрутило все в холодный комок. Он почувствовал дыхание опасности, которая приближалась с каждой секундой. Кровь заледенела в жилах. Господи… Этот клоун — убийца. Неужели его никто не видит? И Бауэрс со своими дружками… Неужели они не видят? Генри, между тем, истошно завопив, приказал застывшему от страха Хенлону подняться. И когда Майк во вполне естественном порыве отпрянул назад, инстинктивно ища пути отступления — пути, которые могли бы спасти его от этого… просто от этого всего, то Бауэрс принял такой жест со стороны пострадавшего чистой воды слепым повиновением его приказам. А слепое повиновение, как известно, лишь подзадоривает садистов ему подобных. Казалось, в это мгновение Генри просто озверел. Он мертвой хваткой вцепился в Майка и со всей дури долбанул того головой о землю, окончательно сбивая его с полусогнутых ног и выбивая из Хенлона последние силы к сопротивлению. Майк отбивался от Бауэрса, как-то слишком неуклюже пытаясь столкнуть его с себя. Похоже, это сражение действительно станет последним в его не слишком уж длинной жизни. Странно. Неужели так должна была сложиться его судьба? Неужели он вот так закончит жизнь? Забитый камнями в каком-то Богом забытом месте. И уже через неделю в городе о нем забудут — за исключением его единственного опекуна в лице дедушки. Да и тот, судя по всему, особо заботиться не станет. Он никогда не отличался особой любовью к нему — особенно после смерти его родителей, которых унес ужасный пожар, обвиняя по какой-то непонятной причине именно Майка в их смерти. Для его дедушки отец парня был предметом гордости, и когда того не стало… Ну, он просто стал срывать всю свою боль и весь свой гнев на своем внуке, не уставая напоминать ему о том, распрекрасным был его отец и каким на его фоне жалким и ничтожным казался сам Майк. Все мужчины в их семье работали на скотобойне. Дедушка работал и отец работал. И сам Майк уже тоже правда пробовал работать. Но все его попытки сводились к нулю, когда он уныло опускал дуло с пистолетом, приставленное к голове овцы, ясно давая понять, что стрельба по овцам — не его конек. НУ не может он просто так взять и со спокойной душой убить ни в чем не повинное животное. — А вот твой отец… — А я не мой отец, понятно? Бауэрс, между тем, схватил ближайший камень, размером с его кулак и с каким-то нездоровым азартом в глазах замахнулся. Ну вот и все… В воздухе послышался звук удара камня, но… боли не было. Когда Майк приоткрыл глаза, то первое, что он увидел, был коленопреклоненный Генри Бауэрс с кровавым следом на виске от, судя по всему, неслабого удара. Когда Хенлон обернулся и сфокусировал взгляд, то с удивлением для себя обнаружил компанию из восьми, нет, девяти, кажется. Девяти подростков. Погодите-ка… Да это ведь те ребята, которых в Дерри прозвали Неудачниками. Он слышал о них от местных, даже пару раз как-то виделся с ними. Впереди группы подростков стояла светловолосая девушка в потертом сером платье, края которого, очевидно, были неумело обрезаны для удобства. В небесных глазах ее сверкало плохо скрываемое презрение, вперемешку с малой дозой безразличия и спокойствия. Какая странная смесь эмоций. По всей видимости, именно ей он обязан таким удивительным спасением судя по тому, что девушка стояла впереди компании и в своей маленькой ручке сжимала новую порцию камней для Бауэрса. Да уж. Удар у нее, судя по разукрашенной роже хулигана, что надо. Марианна. Так, если ему не изменяет память, ее зовут. Майк слышал о ней. Она тоже была сиротой, как и он. И жила вместе со старухой Энн — весьма скверной по слухам местных дамой, которая торговала зеркалами в Дерри, а сама она жила в доме — если только эту горе-хижину можно было назвать домом, на окраине города. Позади девушки кучковались остальные подростки из их компании, точно так же страдающие от измывательств Бауэрса и его компашки, как и сам Хенлон. Майк, собрав в кулак все свои силы, обессилено подполз — у него просто не было сил на то, чтобы встать — к Неудачникам. — Хороший бросок Узерли, — одобрительно бросил Стэнли, который был в числе тех счастливчиков, которые умудрялись поспевать за летящей вперед Мариан. Девушка удивленно приподняла брови и, одарив друга коротким взглядом, добродушно хмыкнула: — Ну спасибо, — явно не ожидая услышать от него такой явный комплимент в свою сторону.

*Тоска сидит в углу, несчастной серой крысой И листопадом с губ летит словесный сор. Сгорают на полу обрывки глупых мыслей Мой мозг устало-туп, прощайте мой сеньор...

Снова Бауэрс. И снова не один. Четверо на одного… Вот ведь подонки. По всей видимости, избивать тех, кто слабее его в компании с себе подобными садистами — почетный максимум Генри Бауэрса. На мгновение на Пустоши повисла тишина. Взоры теперь уже коленопреклоненного Генри Бауэрса и остальных из его компании, равно как и взоры Неудачников, которые уже, слава Богу, все благополучно доплелись за Мариан — за ней ведь попробуй угонись — обратились к ней. Даже Тозиер, который к слову возмущался больше всех, когда Мариан проявляла инициативу и тянула Неудачников за собой на поиски приключений, уже доплелся с Адой до остальных и, тяжело дыша, остановился, а когда увидел картину перед собой, изменился в лице. Она что… Да она совсем шибанутая? Мертвецкую тишину Пустоши нарушил голос Тозиера, который последним из них вошел в ступор и первым из него вышел: — Узерли, твою мать. Я когда говорил: «Мы сейчас его отобьем у них», я имел в виду не это. Так, ну все. Они точно покойники. Все взяли ручки и бумаги? Сейчас будем писать завещание. И по всей видимости, Узерли своим поступком с риском для жизни поразила не только Неудачников, которые затаили дыхание в этот момент, но и друзей самого Генри Бауэрса, которые одобрительно — даже скорее уважительно присвистнули, завидев, как красочно разукрасила эта девушка физиономию их лидера. Однако даже они не смогли удержаться от какого-то лицемерно-сочувствующего взгляда, адресованного Мариан. Ада, которая стояла позади всех и которая наконец-то, сумев целиком отдышаться, оценила по всей видимости масштабы трагедии окинув взглядом присутствующих, начала судорожно дышать, заставив Ричи изумленно бросить на нее беглый взгляд во всеобщей суматохе. Девушка мертвецки побледнела и словно в каком-то припадке начала хватать ртом воздух. Та, словно ей не хватало воздуха. Словно она задыхалась. Задыхалась в паническом припадке астмы. Как Эдди. Да и то, даже Каспбрак в последнее время (хвала всем Богам) стал как-то меньше что-ли рыться по карманам в паническом поиске ингалятора, дабы вдохнуть в легкие спасительный поток воздуха. Хотя, откровенно говоря, в копании друзей у него никогда астма серьезно и не разыгрывалась. Астма мучила его, как бы абсурдно и безумно это ни звучало, в компании собственной матери. Эдди самого не раз мучил этот вопрос. Тозиер как-то бросил, что ничего удивительного он в этом не видит. При виде его мамаши у любого не то что астма — сердечный приступ разыграется. В ответ на недоуменно-мимолетный взгляд Ричи, Ада глубоко вдохнула (по крайней мере, сделала такую попытку) и, приложив руку к груди, через силу сглотнула — то ли внезапный приступ удушья, то ли тошнотворный комок. Мариан как-то обмолвилась, что Ада иногда может слишком, ну, как бы это сказать, чересчур бурно реагировать на то, что ее может впечатлить. Да ее вывернуло наизнанку при виде мышей! А уж когда перед такой впечатлительной девушкой развернулась такая душераздирающая сцена откровенного насилия и мордобоя, пропитавшегося запахом крови и смрада, то о чем могла вообще идти речь? Девушка постаралась унять внезапно обхватившую ее дрожь и исказила губы в жалком подобии дерганной улыбки, желая убедить парня (а заодно и себя), что с ней все в порядке. Ричи с озадаченным как никогда в жизни видом поправил очки и, сжав губы и вновь переключил свое внимание на разворачивающуюся перед ними сцену из боевика. Дерганная улыбка Ады не особо убедила его — хоть его и нельзя было назвать специалистом по части женских сердец, конечно же за исключением мамки Эдди, но отличить фальш от истинны он, на удивление, мог. Такому странному поведению со стороны Кейн парень не уделил должного внимания. В любом случае, сейчас им не до этого. Им всем сейчас не до этого. Парень напряженно пронзал взглядом шайку Бауэрса, усиленно напрягая все свои извилины по части того, как им сейчас спасать свои задницы от главного хулигана и задиры школы. Вот так всегда: сначала мы делаем, потом думаем. Уместней будет сказать даже говорим. Ну что, Узерли так нереально сложно хоть раз сначала подумать? Странно конечно было слышать такое от балабола, который сам нередко получал от Бауэрса в силу своего слишком острого языка. Но Тозиер хотя бы отгребал за свой ядовитый язык сам сполна, но никогда не подставлял под удар всех. Ну, почти никогда. Тогда вдруг Тозиер почувствовал чужое прикосновение. Скорее чисто инстинктивное — то, в котором враз перемешались немалая доля страха и ужаса. Девичья белоснежная рука — затянутая в тонкую ткань летних перчаток (лето! Как она может носить в такую жару перчатки? О чем умалчивают ее руки? Что она хочет от них скрыть? О чем боится рассказать?) намертво вцепилась в его руку — ровно настолько, настолько позволяли лишенные способности двигаться пальцы из-за тяжело протекавшей фобии, призраки прошлого которой до сих пор мучали Кейн, разрушая ее настоящее и медленно, но верно уничтожая ее будущее. Она держалась за него как за спасательный круг — как за то единственное и последнее, что может подарить надежду на спасение. Спасение из всего этого ужаса. Может быть, они действительно выкарабкаются. Что такое? Что или кто могло так ее напугать? Неужто кто-то из этих? Ох, ну тогда пусть миледи не изволит беспокоиться. Он — они, конечно же, не позволят им ее обидеть. Пусть только попробуют не то что тронуть — косо посмотреть в ее сторону. Он — да что ж такое — они — покажут им. Она держалась за него так, словно искала в нем защиты. Она верит ему. Она верит, что он может ее защитить. Она доверяет ему. И она… Боги, она сама смогла — больше того, она захотела прикоснуться к нему — забыть о неутешительном диагнозе врачей и вырвать тот единственный шанс, в котором ей отказали служители медицины. Она переступила через себя — пусть даже сама еще этого не поняла. Она приблизилась к победе — пусть ровно на такой же жалкий миллиметр как и тот, на который она сжала руку парня. Неважно. Она смогла. Она смогла сделать такой значимый шаг. Шаг к победе. Ада победила себя — хотя во всеобщей суматохе девушка наверняка не обратила на это внимания. Просто та ее часть, которая подсознательно искала защиты — как и часть любой девушки, особенно после того, что с ней случилось, сделала все сама за себя, не особо советуясь по этому поводу с хозяйкой. И от этого осознания что-то теплое разлилось внутри Тозиера, и в этот момент уровень героизма и благородства в парне достиг максимума. Юноша переплел их руки. Сердце его сделало кульбит и забилось сильнее — то ли от адреналина, выброшенного в кровь, из-за грядущей опасности, то ли от внезапного прилива первого в жизни героизма, вызванного кротким и доверчивым прикосновением девушки. Парень бросил короткий взгляд на сплетенные руки и ясно осознал одно — эту битву он — они, конечно же, они — просто не имеют права проиграть. Однако даже в теплом кольце руки Тозиера ладонь девушки не покинул тот мертвецкий холод, который не покидал ее еще с того момента, когда Ричи впервые коснулся ее руки при их первом знакомстве. Хотя, он подозревал, что такой безбожный сковывающий все ее и так не особо развитые движения пострадавших рук холод не покидал девушку уже гораздо дольше. Словно какой-то противный маленький человечек — который, по всей видимости, и был тем самым внутренним голосом, о котором так часто упоминают психиатры и психологи — упрямо нашептывал ему, что эта история имеет гораздо больше тайн, чем кажется, хотя сам Ричи в такие периоды лишь небрежно отмахивался, поздравляя самого себя с паранойей и запихивая нерадивые домыслы в самые дальние уголки своего сознания. Вся эта история окутана завесой мрака и тайны. И всегда наступает такой день, когда завеса падает и тайны выходят из мрака. В жизни Ады действительно было много вопросов, оставшихся без ответа до сих пор и тайн прошлого, открыть которое своим новым друзьям она не особо торопилась. К чести Неудачников, нужно сказать, что они никогда не лезли друг к другу с навязчивыми вопросами и никогда не выпытывали друг у друга что бы то ни было. Они всегда утешали один одного в трудные моменты жизни, если в этом была потребность — друзья ведь всегда должны помогать и поддерживать. Вот Неудачники и поддерживали друг друга. И никогда не бросали друга — даже сама мысль о таком была преступной для всех них. Они всегда делились тайнами и секретами — конечно, если сами этого хотели. У них ведь ближе друг друга никого на свете и нет. Но Неудачники от этого не страдали. И искренне любили и ценили друг друга. Ничего нет в этом мире сильнее дружбы и любви. Их хрупкая любовь, их безмерная преданность на года и исходила именно из дружбы. Они были друг у друга — и этим все было сказано. Но если по каким-то личным причинам они не хотели делиться своим прошлым, никто из них, Неудачников и не думал лезть с вопросами. В конец концов, не стоит задавать те вопросы, на которые человек не хочет отвечать. Прошлое человека — это его дело. И он имеет право разобраться с ним сам. Без чьих либо назойливых нравоучений. Пусть и Ада справится с этим сама. Если не хочет, чтобы ей кто-либо помог с этим справиться. Она имеет на это право. Мы все имеем. Они, как никто другой знали, что Генри такого не прощает. И что Генри теперь с Мариан сделает за такое. Этой безрассудной дурочке теперь нужно ходить с травматом за поясом и обязательно брать с собой кого-то из своих лузеров, если она вдруг решит прогуляться ночью, да в принципе, и днем тоже — особой то разницы нет, что так пострадают, что так — по переулкам Дерри. Хотя, ей это, пожалуй, вряд ли поможет. Она похоже реально не поняла, что своим показательным кидком поставила под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь остальных Неудачников. Нет. Конечно, они и раньше были под прицелом. Но раньше они просто ходили по лезвию бритвы, а сейчас конкретно нарвались. Генри Бауэрс такого не прощает. Да кто она такая? Забыла свое место? Ну так он ей быстро напомнит. Напомнит так, что она полгода ходить не сможет. Генри небрежно поднялся с колен, окинул многообещающим взглядом Мариан, которая к своей чести, ничуть не съежилась под его безумными глазами, а наоборот — гордо расправила плечи и выпрямила осанку. А после, утерев кровь с виска, зверски оскалился. — Зря стараешься для этих Неудачников, Мариан, — нарочито медленно подходя к девушке небрежно произнес Генри. — По достоинству они оценить тебя все-равно не смогут. Лузерами родились — лузерами и сдохнут. При словах Бауэрса Неудачники синхронно сжали губы и опустили глаза, понимая, что в чем-то он все-таки прав. Юноши вяло и даже как-то немного удрученно потупили взгляд, слушая столь горестно-правдивое — слишком жестоко-правдивое мнение о себе, чувствуя себя униженными как никогда. Конечно, им и раньше доводилось слышать столь нерадивые отзывы о себе, но сейчас, когда это произошло в присутствии девушек, это было как-то… ну, слишком униженно и слишком жестко как минимум даже для Бауэрса, как бы банально это ни звучало. Однако Мариан во время пламенной речи хулигана лишь наигранно-удивленно вскинула бровь и смерила Бауэрса презрительным взглядом. Глаза ее насмешливо блеснули. Судя по всему своим острым словцом он не только не вызвал в ней презрение и отвращение к тем, кого он только что сравнил с мусором под его ногами, а лишь сильнее укрепил в ней привязанность и любовь к новым друзьям. Хотя, похоже одного ему добиться точно удалось — в ней пробудилось отвращение. Вот только что-то пошло не так. Она действительно почувствовала отвращение. Но отвращение не к тем, к кому было запланировано. Не к тем, к кому его так рьяно пытался разбудить в ней Бауэрс. Она почувствовала жгучее отвращение и презрение к нему самому. — Да ты сам-то чем лучше? — бросила девушка, обыденно фыркнув. Неудачники дружно подняли голову, переведя взгляд поочередно сперва на Мариан, а потом и на Генри. Они не ослышались? Она не только не отказалась от дружбы с ними при такой реально стоящей возможности получить хоть что-то кроме оскорблений вслед себе, но и, глядя Бауэрсу просто в глаза, выплюнула, что единственный лузер здесь — он сам. А ведь и вправду, если она свяжется с Бауэрсом, то ни одна душа в Дерри не посмеет не то что сказать — просто косо посмотреть ее сторону. И она навсегда лишится этого позорного клейма — Неудачница. Как Дженна. Как Дженна, которая предала их едва представилась такая возможность — она просто хотела перестать слышать насмешки и остроты в свой адрес — она просто хотела вычеркнуть тех, из-за кого за ней укрепилась такая кличка — и она добилась того, чего хотела. Она перестала быть Неудачницей. И она определенно стала счастливой. Она сама это говорила и сама в это верила. Все, что могла сказать по этому поводу Неудачники, так это только то, что когда она водилась с ними, то была как минимум человечнее. Удивительно, но в последние месяцы Дженну стали реже видеть в компании Генри. Говорят, она целыми днями проводит в постели — ее выворачивает наизнанку от блевотни. Похоже, природа все-таки взяла свое и организм Дженны просто не выдержал. Еще бы, она ведь за эти полгода столько дряни в себя вбухала, сколько не вбухивала за все свои пятнадцать лет. А ведь Бэлла ее предупреждала. Впоследствии Ричи не раз клял Бэллу последними словами за такое глупое сердце и за такую заботу — Дженна не стоит и малой доли тех переживаний, которые к ней испытывала Андертон. Нет. Ну вот не дурочка ли? Потом ведь сама и страдает из-за своего сердца. Но, в любом случае, какие-бы распри между ними не происходили, никто из Неудачников не хотел бы, чтобы она так закончила. Никто из них не желал ей такой участи. В конце концов, она была их другом. Пусть даже таким дерьмовым.

Прощайте, мой сеньор, к моим смешным несчастьям, Вы глухи до сих пор – ну так тому и быть. Я покидаю двор и падаю в ненастье Выпрашивая в дар возможность вас забыть...

И теперь, глядя на Мариан, подростки поражались стойкости и преданности этой удивительной девушки. Им оставалось лишь молча поражаться, учитывая то, с какой легкостью Дженна выбросила их из своей жизни при первой попавшейся возможности и с какой легкостью Мариан в прямом смысле этого слова послала в одно место единственный, возможно, шанс в жизни стать кем-то реально большим, чем простой нищенкой, живущей на окраине города, на которую местные косо оглядываются и которой не стесняются злостно шептаться вслед. Но ее саму это, похоже, не трогало. Она жила не для них. Этим все и было сказано. Генри, между тем, после такого радикального ответа Мариан, которым она ясно дала понять, за кого она его вообще считает, плотно сжал губы, на лице его заиграли желваки, а кулаки сами собой сжались в кулак — костяшки пальцев побелели. Казалось, сам он весь застыл в гримасе ненависти, обещая совсем скорую зверскую расправу не только с этой наглой нищенкой, но и со всем их гребанным Клубом полностью. Неудачникам хватило одного лишь взгляда Бауэрса, чтобы уяснить — пощады не будет никому.

Словно бешеный пес, по прямой, Забывая дорогу домой Я бегу, только память моя будто яблоко зреет. Ну, давай, ну давай, ну давай, Забывай, забывай, забывай! Только память моя ничего забывать не умеет...

А после к хулигану вернулась прежняя презрительная усмешка, исполненная осознания собственного величия, несмотря на то, что совсем недавно он, жалкий и поверженный — униженный какой-то убогой нищенкой — стоял перед ними всеми на коленях в прямом смысле этого слова, так любезно протирая своей одеждой сточные воды Пустоши. Однако как друзья Генри, так и сами Неудачники более чем прекрасно понимали, что его фальшиво-умиротворенная полуулыбка — всего лишь вершина айсберга. И что Генри такого не забудет и уж тем более не простит. Такого Генри Бауэрс не прощает. Тем более такого он не прощает тем, над кем лично с особым садистским наслаждением измывался и имел за несказанное удовольствие лично отправить на пару дней — а то и больше — на больничный из-за искалеченных или, в лучшем случае, просто вывихнутых конечностей. В этом случае они просто должны были воспевать на благородство и щедрость Генри Бауэрса. Храни его Бог за его милосердное сердце! А после он резко остановился. И прошелся пытливым взглядом по остальным из их Клуба, останавливая взгляд на девушках. Вот он наткнулся на Бэллу, вид на которую ему открылся с большим трудом, так как она стояла за тем закомплексованным евреем с идиотскими кудрявыми волосами, которые всегда так бесили Генри и которые он даже однажды умудрился подкорректировать, чем несказанно не только гордился сам, но и вызывал уважение и чуть ли не одобрительную похвалу со стороны себе подобных. Каждым таким садистским поступком — каждым сломанным ребром, каждым разбитым носом, каждым слепым и липким отражением невыразимого страха в глазах очередного подростка Бауэрс словно поднимался по невидимым ступенькам славы — словно становился выше на еще один уровень, приближаясь таким образом к вершине почета не только среди своих так называемых друзей, но и среди чуть ли не всех подростков Дерри, срывая джекпот в виде их слепого страха и повиновения, а также в виде почета и уважения, граничащего напополам с малой дозой страха со стороны друзей — скорее даже, просто подростков в компании которых проводил все свободное время и в компании которых измывался над теми, кто был младше и соответственно слабее его. Над старшими он бы никогда не посмел. Не из уважения, конечно же, Боже упаси. Просто не хотелось лишних проблем. Старшие могут и навалять или что хуже — нажаловаться отцу. А эти… эти максимум что сделают — так это что-то испуганно проблеют в ответ, если хватит сил. Ах, Боже мой. Так это разве не тот лузер, который сохнет по их Белиэл. Да. Точно. Он самый. Генри фыркнул. Что, Дженна ему не дала, так он решил потешиться с этой эмигранткой? Нет, а она ничего. Красивая. Темные выразительные глаза, в которых кстати не виднелось и малейшего намека на страх, что волей-неволей если не поражало, то приятно впечатляло, если учитывать, что у каждой встречной девушки Генри читал в глазах лишь плохо скрываемый страх и отвращение, если это конечно не Дженна и не Грета, ну и не эта… как ее там? Бэлла, вроде. Конечно, не сильная красавица, но для него сойдет. Точнее сошла бы, если бы присоединилась к нему, а не тратила свою красоту и жизнь в компании этих жалких Неудачников. Что она в этом Урисе нашла? Сильный красавец что-ли? Нашла себе защитника. Да при хорошей потасовке защищать придется его, а не ему. А для такой нужен нормальный здоровый сильный парень — такой, какой реально сможет удовлетворить ее — как он, ну или хотя бы как Патрик или Виктор — да или хотя бы тот же Рыгало, но не Урис. Не этот ходячий кусок льда. Да он даже поцеловать ее нормально не может — с еще фиг знает каких пор, тогда когда Дженна еще только-только перешла к ним, а эти двое еще только-только ходили за ручки, постоянно шептались и смеялись — Урис тогда мог смело кружить ее в объятиях, когда эта девчонка бросалась к нему на шею. Даже тогда он был ну, смелее что-ли. А сейчас вообще труп какой-то ходячий стал. Ну, словом, их отношения как были тогда на уровне берем-друг-друга-за-ручки, так такими и остались. Ничего нового. По причине, которую Генри и сам не мог объяснить — разве что в силу своей чрезмерной уверенности — он мог догадываться, скорее даже, смело заявить, что очень скоро ей такие отношения наскучат. Но едва ли можно было его судить за такое поспешное предположение. Всю свою жизнь он имел дело с ветреными и пустоголовыми кокетками и вертихвостками, которые понятия не имели о том, что такое настоящее чувство и что такое настоящая преданность этому самому чувству. Если он мог так о ней судить, значит и вовсе ее не знал. Если Бэлла полюбит — если Бэлла полюбила, то это на всю жизнь. Вслед за ней стояла черноволосая девушка с изумрудными глазами, намертво вцепившись в руку того четырехглазого чучела, который частенько получал от них — по правде говоря, из всех них, Неудачников, эта ошибка природы получала больше всех. А все из-за своего словесного поноса и в край обнаглевшего языка. Ну в общем-то в этом была по большей части вина самого пострадавшего. Его ведь не на пустом месте прозвали балаболом. Генри чувствовал буквально, как страх исходит от нее ментальными волнами, в то время как сама девчонка доверчиво пряталась за спину Тозиера. Бауэрс едва ли не фыркнул. У них тут что, у каждой по личному лузеру? Да уж. Один защитничек другого краше. Кандидатуру на роль защитника этой девушки в лице Тозиера Генри даже комментировать не хотел. Уж слишком все это убого звучало. В его голове слова Тозиер и защита в принципе не вязались вместе. Черт. Да это даже не звучит. Этот дефективный сам по себе ничего кроме смеха вызвать не мог, а уж если речь идет о защите — о защите девушки, то надо ли что-то говорить вообще. Скорее всего, когда нападающие их увидят — и этот клоун будет упорно выдавать из себя защитника, то им, вероятнее всего, удастся спастись. Нападающие просто помрут от смеха. Генри бы точно помер. Черноволосая девушка подняла красивые глаза, но смотрела она словно сквозь самого Генри — на остальную его компашку. Глаза ее при этом внезапно расширились от невыразимого ужаса. Кто там ее так впечатлил? Ее напугал. Ее определенно кто-то напугал. Не он. Генри сжал зубы до скрежета. Нет уж, увольте. В его банде бояться должны только его. Где-то он ее видел. Бог ты мой, а не это ли сестра их общей знакомой. Точно, она. Сестра Мариан. Пф. Ну прям один в один. С таким же успехом их с Виктором можно было назвать братьями. Да. Это точно она. Если эти двое и вправду имеют кровное родство — в чем сам Генри глубоко сомневался, хотя местные сплетни горячо утверждали обратное, то можно с уверенностью судить о том, что хотя природа наделила обоих девушек прекрасной наружностью, но в одном она все же опередила Мариан — в умении вовремя заткнуться. Ей бы поучиться у сестры. Не нарывалась бы она так сильно — гляди того и проблем было бы меньше. А то так и реально встрять куда-то можно. Как она встряла сейчас. После взгляд Бауэрса наткнулся на яркие огненные волосы. Обрезанные огненные волосы, нерадивая длина которых — стала похожа на мальчишку — не убавляла их красоты, сине-зеленые глаза, светлая кожа, россыпь солнечных веснушек… Мисс Беверли Марш. Какая встреча. Давно не виделись. Значит, она теперь к этим примкнула. Интересно, что она им делает, что они так вьются вокруг нее? Бесплатный стриптиз — как однажды предположила сама Грета — или нечто большее? Ах, он понял. Эти девки все дружной толпой танцуют бесплатный стриптиз — каждая для своего лузера. А они хорошо устроились. Он видел, как судорожно стали дергаться руки Беверли, какой беспомощный крик ужаса и страха застыл в сине-зеленых глазах слышал почти что как истерично забилось ее сердце. Она боялась его.

Все вроде как всегда и день глядит бесстрастно Ему моя беда – досужий разговор Хоть смейся хоть рыдай, хоть пей – да все напрасно Такая ерунда, прощайте мой сеньор...

И было в этом какое-то садистское удовольствие: ощущать исходивший от нее приступ панического страха, чувствовать ее страх, видеть его в ее глазах и знать, что именно он — причина ее страха. Он помнил. Он все прекрасно помнил. Помнил, как отчаянно кричала она под ним, зовя на помощь, когда однажды после школы он и его дружки подкараулили ее и затащили в машину. Никто не пришел. Никто ей не помог. Он помнил, как стекали по ее лицу слезы от предстоящего самого унизительного и болезненного опыта в ее жизни. Помнил, какими красными и опухшими от рыданий были ее глаза, какие кровоточащие раны и синяки оставили на ее нежном теле его настойчивые и грубые руки. Помнил одобрительные свисты со стороны дружков, которые остались караулить их снаружи и которых откровенно забавляла непокорность Беверли. Это все равно должно было случиться. Интересно, они знают, что она стонала под ним? И в глазах девушки он увидел ту бесполезную и глупую полумольбу, которую обычно мучитель видит в глазах своей жертвы, которая искренне верит и надеется, что он ее отпустит и которая рассмешила его до глубины души. Действительно до смешного глупая мольба — особенно если учитывать его характер и от природы пакостную сущность. Оу, она не рассказала им. Ничего, значит будет о чем поговорить. Неужели она и вправду верит, что он им не расскажет? Ну тогда она еще глупее, чем кажется. Как же он может о таком умолчать? Того, что девушка увидела в глазах мучителя, хватило, чтобы она поняла — он не внял ее мольбам. Было глупо изначально надеяться, что Генри Бауэрс сжалится над девушкой и оставит в тайне такой унизительный и позорный эпизод из ее жизни. Нет... Он расскажет — конечно же, он все расскажет. Расскажет все в красках и непременно с омерзительными и мерзкими подробностями. И ... и Неудачники после этого точно отвернутся от нее. Они просто не поверят ей самой после того, что им наговорит сам Бауэрс. Беверли помнила. Она помнила его грубые и жестокие руки на своем теле, помнила его омерзительные прикосновения, от которых ее воротило наизнанку и от которых с ее тела еще долго не сходили тяжелые синяки и кровоподтеки — она вынуждена была носить первые два весенних месяца – в то время когда все нормальные дети с удовольствие скидывают с себя шерстяные свитера и зимние вещи, заменяя их на летние почти что футболки и шорты — утепленные свитера с длинным рукавом и горлом и длинные темные брюки, чтобы скрыть все это, чтобы никто не знал о ее позоре. Чтобы никто никогда не узнал… После этого она и так чувствовала себя последней шлюхой – словно ее осквернили изнутри. А в городе и так ее не любят, а уж если кто-нибудь узнает… Девушке даже страшно представить, какими упреками и последними словами они будут ее осыпать – а они будут, за это можно быть спокойным. Такого она не выдержит. Не сможет. Беверли помнила свои слезы, свои опухшие от слез красные глаза, свои мольбы остановиться. А еще… Еще она помнила его смех – его тогда изрядно рассмешили ее слезы и умоляния. Девушка помнила. Помнила все так ясно, словно это было вчера. Она помнила как в момент наивысшего отчаяния – просто перед тем, как это должно было случиться – на ней уже почти не осталось одежды, а все силы к сопротивлению покинули ее – исчезли, словно их не было и вовсе — ее голову озарила безумная мысль – нереальный почти что, но вместе с тем единственный ее шанс на спасение. Решение пришло само собой. Она помнила, как молниеносным движением выхватила старую заколку из волос – они тогда еще не были остриженными, и он прикасался к ним своими мерзкими руками. Нередко девушку посещала мысль, что остригла она волосы по большей части , в общем-то , именно из-за этого, а не из-за мимолетного прикосновения отца. Генри порой чем-то до страха напоминал ей его. Собственного отца. По крайней мере, от прикосновений Бауэрса ее воротило ровно точно так же, как и от прикосновений собственного отца. Дальше все происходило быстро, но Беверли казалось, что прошла вечность с тех пор. Словно кто-то включил режим замедленной съемки, и те покадровые эпизоды один за одним стали проясняться в памяти девушки. Вот она одним рывком вырвала из огненных волос острую – словно по мановению чуда – как нельзя кстати для этого случая острую заколку. Вот она без задней мысли с невесть откуда взявшейся силой — неженской силой – провела ей по щеке насильника, рассекая плоть и заставляя второго взвыть от боли. Поступок, который ранее девушка ни за что бы в этой жизни не совершила, будучи уверенной в том, что насилие, — в какой бы форме оно не проявлялось — непозволительно, — дался ей тогда с удивительной простотой. Тогда не было другого выхода. И если уж на то пошло, то Бауэрс, пожалуй, и был тем самым единственным исключение из ее правил. Девушка почувствовала долгожданную свободу, которая настолько сильно опьянила ее, что Марш и сама не заметила, как уже оказалась за пределами машины, чудом избежав самого позорного и болезненного опыта в жизни, благополучно оттолкнув от себя Бауэрса с рассеченной щекой. Вот она с безумием в глазах и диким оскалом на лице, почти обнаженная, в полуразорванной блузке и юбке, намертво вцепившись обеими руками в заколку, ставшей ее единственным оружием против насильников, направляла ее против всех троих друзей Генри, поочередно переводя острие заколки с одного на второго и так далее, стараясь не упустить никого из поля зрения. Руки девушки тряслись, ладони с такой силой вжимались в острие заколки, что на пальцах начала проступать кровь, капая на землю крошечными жемчужинами с порезов. Вот из машины вышел – а если быть точнее, вывалился — сам Бауэрс с кровоточащим порезом, растягивая губы в мерзкой улыбке и зажимая одной рукой рану. Вот все они смотрят на нее. Глаза четверых выражают самые разнообразные эмоции, но все они сводятся к одной конкретной – к одному конкретному взгляду. К тому взгляду, которым смотрят на сумасшедших. На ополоумевших безумцев. Оно и неудивительно. В разорванной одежде, со звериным оскалом на лице, опухшими и красными глазами, кровоточащими руками, судорожно сжимавшими острие заколки, Беверли действительно была не далека от тех сумасшедших, которые нередко в тех страшилках, которые часто рассказывали в летнем лагере у костра и в новостях, которые транслировали по телевизору или печатали в газете, сбегали из психбольницы и пугали горожан. Вот они – Генри – еще с секунду смотрит на нее. Хищным, пристальным взглядом. Как кот, который загнал мышку в глухой угол и ждет удачного момента, когда нанести последний, сокрушительный удар. Вот Беверли мысленно готовиться к нападению. Вот Бауэрс делает первый шаг к ней. Вот она внезапно прорезает тишину Пустоши резким пронзительным возгласом. Возгласом, который был произнесен не ее голосом: — Только сдвинься с места! Еще хотя бы один шаг — и я перережу тебе горло! Вам всем! — глаза ее при этом метали молнии, дыхание сбилось, кровь стучала в висках, громыхала по жилам. Вот Генри останавливается, пройдясь по ней взглядом. Остальные его дружки в нерешительности замерли позади него, не решаясь подойти к ней ближе, на полном серьезе воспринимая ее угрозу и ясно понимая, что она не шутит. Не в таком состоянии. Не в таком положении. Проходит одна секунда, вторая, третья. Генри все еще не сводит с нее глаз. Но вот он – она не может поверить своим глазам – отступает. Отступает. Господи… Он дает ей возможность уйти… Неужели она и вправду сможет выкарабкаться из этого кошмара? Все еще направляя на них окровавленную заколку – на всех них, переводя острие с одного насильника на другого и останавливая его в конечном итоге на Генри, девушка начала медленно отходить назад. Когда она отдалилась на достаточное расстояние, достаточно безопасное, чтобы девушка могла наконец опустить заколку, которая за эти жалкие минуты, полностью перекрасилась из бирюзового в кроваво-алый цвет. Цвет ее собственной крови. От вида такого количества крови девушке стало плохо, тошнотворный комок подступил к горлу, но она героически сглотнула его и, что было силы, рванула в сторону города, не оглядываясь. Девушка все еще чувствовала тяжелое дыхание Бауэрса у себя на шее. Ей казалось, что вот он, сзади нее – стоит ей лишь на мгновение оглянуться и он снова догонит ее и снова затащит в машину. Вот только на этот раз доведет начатое до конца. Девушка не видела, как Бауэрс смотрел ей вслед. Смотрел вслед и улыбался. На этот раз он дал ей спастись. Да. Он дал ей убежать. Но только потому, что знал, что это был всего лишь первый акт. Сейчас кулиса закрылась на временный антракт. Но вскоре придет время второго акта и уж тогда ее ничто не спасет. Ее время еще придет. Обязательно придет. И уж тогда он ее не пощадит. Беверли не различала дороги. Мимо нее мелькали холма и деревья Пустоши, витрины магазинов центральной улицы, стены Деррийской школы, дома проулка, в котором она жила… Всего этого она не замечала. Равно как и не замечала она косых взглядов прохожих, брошенных на нее во время ее скоропалительного побега домой, кричавшие об одном: шлюха, потаскуха… Кто, как не последняя шлюха будет блуждать по городу почти голой, с растрепанными волосами и раскрасневшимся лицом – она уже отработала – она уже после очередного клиента – ей уже заплатили за услуги? Разве интересовало их то, что пару часов назад те ублюдки, которые носили почетное звание "элита школы" хотели пустить ее по кругу и изнасиловать, и какое значение имеет то, что пару часов назад она, сражаясь не на жизнь, а на смерть со своими мучителями рассекла себе чуть ли не до самих вен окровавленным оружием — старой как мир заколкой — ладонь, важно ли то, что эти твари разорвали почти всю ее одежду и ей даже не чем было прикрыться, пока она бежала домой — и никто не пришел на помощь — никто ей не помог, пока эта помощь была ей так нужна... Нет... Она должны была рассчитывать лишь на саму себя... Бороться в одиночку с этим кошмаром... Конечно же, об этом думать никто не станет. Не станет и все. Не интересно. Им это не интересно. Да и потом так ли это важно. Так ли важно то, что происходило с ней до того. До того, как она... (окровавленная, избитая, раздетая) ... словно последняя шлюха — с раскрасневшимся лицом, едва прикрытой грудью, горящими от слез глазами — бежала по городу до своего дома. Ее все видели. Все видели ее такой... Факт оставался фактом. Все видели. Видели, какие следы остались на ее нежной коже от рук — мужских рук — она лежала под очередным мужчиной — вот и остались следы. Следы ее насильников, которые ненадолго остались на ее теле — зато надолго остались в душе, борьба с которыми едва не стоила ей жизни. Словно из омерзительные руки осквернили ее сердце незаживающей, вечно гноящейся раной.

Словно бешеный пес, по прямой, Забывая дорогу домой Я бегу, только память моя будто яблоко зреет. Ну, давай, ну давай, ну давай, Забывай, забывай, забывай! Только память моя ничего забывать не умеет...

Она просто бежала. Бежала, пока не оказалась в стенах родной пустой квартиры. Раньше ее нередко пугала эта безлюдность в собственном доме, но сейчас она была как никогда рада этому. Рада тому, что дома не было никого. Никого, кто бы мог увидеть ее такой. Тогда ей удалось спастись. Каким-то чудом. Сейчас не удастся. Отражение всего этого кошмара девушка увидела в глазах Бауэрса. Она также увидела в его глазах то, что разом сожгло все ее надежды и мольбы дотла. Он расскажет. Обязательно расскажет. Это то, о чем невозможно молчать. Для него, по крайней мере. И сейчас, дрожа всем телом и закусив до крови пересохшие губы, девушка молила всех Богов, которых могла вспомнить, лишь об одном: лишь бы он не узнал, лишь бы он не поверил... Бауэрс удовлетворенно хмыкнул, увидев то, в каком состоянии пребывает девушка. Боится. Это хорошо. Внезапно Беверли сделала шаг назад, заступая за Билла. Денбро… Вот значит, с кем она теперь спит. Нашла себе героя… Героя-Неудачника. И вот что, она всерьез променяла его самого она этого? Тогда у нее точно или со зрением, или с башкой проблемы. Генри сжал губы. Как же доверчиво эта шлюха прячется за него. Дура. Она думает, ей это поможет? Ей никто не поможет. Ее ничто не спасет. Бауэрс перевел взгляд а Билла, который благородно выступил вперед, закрывая собой девушку. Благородный… Настоящий герой.. Генри не такой. Он скорее заядлый злодей из тех комиксов, которые малышня обычно с таким интересом читают на переменах в школе, но никак не герой. Марш смотрит на Денбро как на героя… На самого Генри она так никогда не смотрела. Не смотрела, не смотрит, и не будет смотреть. Никогда. Девушка проследила за взглядом Генри. Все внутри нее сжалось в тугой холодный комок. На мгновение Беверли перестала дышать. Неужели он… Нет. Только не… Словно почувствовав ее мысли, Гни мерзко улыбнулся. — Зря геройствуешь для нее, Денбро, — произнес Бауэрс, при этом медленно подходя к нему. – Она все сделает. Надо только вежливо попросить – как я. Он поднес руки к паху и сделал при этом характерное движение. Взоры Неудачников – всех до одного, кроме Мариан, которая все так же безразлично смотрела на него своими светлыми небесными глазами – обратились к ней. Беверли почувствовала, как стыд заливает ей лицо. Девушка вся сжалась, уставившись в пол и не решаясь посмотреть кому бы то ни было из Неудачников – и а особенность ему – в глаза, боясь прочитать там презрение и отвращение. Господи, какой позор. Это конец. Это действительно конец. После такого они точно отвернутся от нее. И она потеряет их – его – навсегда. И они – он – больше не захочет ее видеть, и уж тем более больше никогда в жизни не поверит ей. Мертвую тишину Пустоши нарушил звук удара. Удара камня. Беверли удивленно подняла голову. Билл, сжав губы и нахмурив брови, поднял с земли первый попавшийся булыжник и запустил им в Бауэрса. Тот пошатнулся от неслабого удара камня и широко открытыми глазами уставился на него. Он вообще что-ли охренел? Ну все, они точно покойники. Теперь все внимание хулиганов, ровно как и внимание Неудачников переключилось на него. А после подростки, следую примеру своего лидера, как по команде схватили камни и с невесть откуда взявшейся силой и уверенностью – уверенностью, что в этот раз победа останется за ними – начали запускать ими в своих обидчиков. Майк, который стоял позади всех и который одной рукой держался за Бэллу, которая помогла ему подняться и теперь поддерживала его, несмотря на жуткую слабость и нехилые ранения, тоже принимал активное участие в битве. Битву то и дело прорезали отчаянные крики самого Бауэрса и его приспешников, наподобие: — Что за?! Вообще оборзели! Тозиер, который подхватил с земли два камня размером с голову младенца и который при этом умудрился еще поправить себе очки, закричал что было воздуха в легких, словно давая команду остальным: — Мочи гада! – однако тут же был сбит с ног очередным ударом камня от Бауэрса – их точные попадания в Неудачников, к слову, можно было пересчитать на пальцах, — который пришелся ему в лоб. Ада, все это время стоявшая за ним и, на удивление, тоже занимавшая самое активное участие в битве, помогла ему подняться. Несмотря на жуткую боль от удара хулигана и на то, что мир вдруг начал резко крутиться перед глазами парня, его посетила мысль, что ради того беспокойства, которое он увидел в глазах девушки, этот удар, черт возьми, стоил того. А еще парень поймал себя на мысли, что ради такого он готов стерпеть по меньшей мере еще дюжину таких ударов. Что происходило дальше, описать было не в силах пера. Слышались постоянные удары камней, воздух прорезали отчаянные вопли проигравших и радостные крики победителей. По мере того, как все дальше и дальше отступали Генри со своими дружками, Неудачники все уверенней и уверенней кидали в них камни, ясно осознавая одно: эту битву они выиграют. Не могут не выиграть. — Давайте, ребята, добьем их! Эдди, который в ходе битвы выступил впереди остальных, теперь поравнялся с Мариан, подгоняемый одобрительными возгласами Ричи: — Молоток, Эдди! — так что вперед всей группы подростков стояли теперь эти двое. Мокрые от пота пряди волос прилипали к лицу юноши и девушки, адреналин выбрасывался в кровь, сердце стучало так, что норовило выпрыгнуть из груди, сладкий вкус победы опьянял, кружил голову. Мариан в очередной раз запустила камнем в обидчиков, как внезапно услышала резкий оклик: — Мариан! Осторожнее! – девушка непонимающе оглянулась на оклик, но уже в следующее мгновение была оттолкнута – скорее даже закрыта – кем-то – чьей-то спиной. Послышался звук удара. Девушка сжалась и, зажмурившись, вцепилась обеими руками в плечи своего защитника, инстинктивно почувствовав, кто ее закрыл собой. Эдди. Лишь когда Мариан подняла голову и огляделась по сторонам, осознание произошедшего с головой накрыло ее. Этот камень был предназначен ей. Бауэрс целился в нее. А Эдди… Эдди – он закрыл ее собой. Господи… Это ведь жутко больно. И хотя Мариан не видела его лица в момент удара, судя по тому, как судорожно вздрогнули плечи парня, та боль, которая пронзила его грудь, была не просто мучительной – она была адской. Он знал это. И… И все равно защитил ее. Так странно. Мариан никто и никогда не защищал. Никто никогда не закрывал ее собой. А он закрыл. И не побоялся боли, которая была неизменным атрибутом удара. И от этого приятное тепло разлилось внутри девушки. Парень согнулся пополам, но ни один стон не слетел с его губ. Мариан подлетела к нему и приобняла его, позволив ему опираться на себя. Остальные Неудачники выступили вперед, покрывая этих двоих. Эдди с трудом сфокусировал взгляд на девушке, но когда его взор достаточно прояснился, а боль стала понемногу отступать, он увидел то, что согревало его еще несколько ночей подряд. Мариан благодарно приподняла уголки губ в теплой улыбке – она так улыбалась всего раз – когда они спасли ее там, на Пустоши – но там она улыбалась им всем – всем Неудачникам, а сейчас – ему одному. А после девушка под под покровом всеобщей суматохи и Неудачников, прикрывавших их, немного приподнялась на цыпочки – все-таки парень был выше девушки на добрую пару дюймов – и невесомо прижалась губами к его щеке. Он почувствовал как на мгновение перестал дышать. Мягкие уста девушки оставили влажный след на щеке, опалив огнем кожу. Тот уставился на девушку, собираясь что-то сказать, но собственный язык, похоже, предал его – слова застряли где-то на полпути к горлу. Вместо этого он машинально поднес руку к месту поцелуя и еще пару бесконечных мгновений ошеломленно смотрел на девушку. Мариан опустила небесные глаза, прикрывая их пушистыми ресницами и прерывая зрительный контакт, желая спрятать от него взгляд. Не может быть. Она что… И хотя Мариан было довольно трудно смутить — в чем он уже сам, а вместе с ним и остальные Неудачники, имели возможность убедиться, — при всем желании девушки, от него не укрылось то, каким нежным – едва заметным румянцем – покрылись ее щеки. ...смутилась? Девушка вновь подняла глаза на юношу, и в это мгновение как по щелчку все происходившее – отчаянные крики и вопли, удары камней, всплески воды – все это отошло на второй план. И остались только они вдвоем. Одни во всем мире. Которые сейчас вот так просто смотрели друг другу в глаза, до невозможного глупо улыбаясь, и были просто счастливы этому. Так прошло мгновение. Или целая жизнь – неважно. Эдди внезапно поймал себя на том, что слишком долго – неприлично долго смотрит на ее губы. На едва заметный миллиметр – настолько жалкий, что едва ли это движение осталось замеченным, он подался вперед, и… Внезапно парень сбросил с себя странное наваждение, мало того, что так нещадно останавливая себя – так еще и тряхнув головой при этом. А после… А после эти двое вернулись к реальности и вновь обратили все свое внимание на битву, которая, к слову, уже подходила к своему логическому финалу. Приспешники Генри, осознав видимо, что побег – самый безопасный и безболезненный на данный момент вариант – равно как и самый реальный выход из сложившейся явно не в их пользу ситуации, поджали хвосты и, сверкая пятками, благополучно покинули Пустошь, оставив своего лидера, поверженного и униженного – да еще и вдобавок так любезно загрязненного сточными водами Пустоши – коленопреклоненного словом перед теми, кого он лично окрестил в обществе лузерами, решив, что лузеры – чертовски верное слово, которое как нельзя лучше подходит им. Однако Неудачников сейчас заботил вовсе не Генри Бауэрс – главный хулиган и задира школы. Взоры победителей, пытавшихся отдышаться после тяжелой битвы и окрыленных собственной победой – победой, которую никак нельзя было ожидать, но которую они более чем заслужили, как по команде обратились к Беверли. Девушка, которую еще не до конца покинул страх перед потерей новых друзей из-за того, что они о ней узнали, прошлась по Неудачникам взглядом, больше всего на свете боясь увидеть в них отвращение и презрение к себе. Но то, что она в них увидела, поразило ее до глубины души. В глазах Неудачников плескалось беспокойство, вперемешку с немалой долей сочувствия, но не презрение или же отвращение. Ни малейшего намека на него. Девушка встретилась взглядом с тем, чья реакция на открывшуюся правду о ней была для нее важнее остальных. Лазурные глаза встретились с сине-зелеными. Пожалуйста, только не верь… И того, что она увидела в его глазах было достаточно – это было гораздо больше, чем могли выразить любые слова. Она поняла – поняла, что он не поверил — она поняла это еще с того момента, когда парень запустил камнем в Генри после того, как тот публично унизил ее, обвинив в том, чего она не делала. Он защитил ее. Он заступился за нее. И что было важнее всего – он поверил ей – даже несмотря на ее репутацию в городе и ту грязную ложь, которую ей приписал Генри. Любой другой бы поверил. Но Билл не такой. Девушка видела, как в его глазах – в его прекрасных лазурных глазах засветилось тепло. И на губах Марш машинально расцвела слабая, но от того не менее нежная – едва заметная улыбка. Беверли не видела, как исказилось в гримасе боли лицо Бена, который стоял позади них и был свидетелем этой молчаливой сцены признания в любви. Похоже, в этой истории ему действительно просто нет места. Нет и все. Она так улыбается – и будет улыбаться лишь для Денбро – не для него. Беверли так никогда не будет улыбаться для него. Никогда – что бы он ни делал – сколько бы любовных записок он ей ни писал и сколько бы влюбленных взглядов на нее он не бросал. Генри, между тем, все еще коленопреклоненный, ошеломленно пялился на них во все глаза, не в силах подвестись, словно все еще не в состоянии поверить в то, что только что произошло. В то, что эти действительно победили его. В то что этим действительно хватило смелости так с ним поступить. А после Билл молча развернулся и покинул Пустошь – а за ним – как по молчаливой команде – и остальные Неудачники. Единственный, кто все еще остался а Пустоши, был сам Генри Бауэрс и парень в старомодных очках, который пронзал его насмешливым и презрительным взглядом угольных глаз, сжав и скривив губы в каком-то подобии усмешки. — Иди отсоси у своего папаши, козел обдолбанный, — бросил Тозиер напоследок, показав при этом второму два средних пальца, а после благополучно покинув Пустошь. Генри невидящим взглядом пронзал ушедших победителей, точно гипнотизируя их и оставаясь в таком положении еще пару минут. Он знал, какую цену им придется за такое заплатить. Он знал, что это их не последняя встреча…

***

— Спасибо ребята, но зря вы. Теперь он и на вас накинется, — удрученно произнес Майк, чувствуя свою вину в том, что под удар теперь попали и его спасители. Парень за эти несколько минут оправился от повреждений – не совсем целиком, но хотя бы частично — это уже что-то. Теперь Хенлон мог самостоятельно передвигаться без страха за головокружение и дальнейшую потерю сознания от ран. А все благодаря этой чудесной девушке с каштановыми волосами и темными глазами, которая позволяла ему опираться на себя ровно до тех пор, пока тот целиком не пришел в себя и не был способен двигаться самостоятельно – однако даже после его горячих уверений о том, что с ним все в порядке, девушка все еще предлагала свою помощь и пообещала предоставить ему собственную медицинскую помощь, когда они доберутся до города. Бэлла. У нее чудесное имя. Очень ей подходит. Чудесное имя для чудесной девушки. Наверняка здорово иметь такого друга. Неудачникам повезло. Очень повезло. Такие друзья раз в сто лет встречаются… Хотелось бы и ему иметь такого же друга. Десять подростков друг за другом шагали вдоль ручья, над которым воздвигалась такая до боли знакомая железная дорога. В воздухе прозвучали звуки, сопровождаемые мирным движением поезда. Чух-чух-чух... Сколько раз они ходили по этой тропе — по нетронутой тропе, которая хранила только их — Неудачников — следы. Ведь никто другой о ней в городе не знал — а даже если и знал, то тратить свое время в таком безлюдном и жутком месте точно не намеревался. Так бездарно могли проводить время только они. Ну а что? Недаром они ведь Неудачники. Но каждый раз, шагая именно этой их тропой, подростки ощущали каждой клеточкой своего тела невероятное нечто, настолько сильное, что порой оно пугало их самих — пусть даже никто из них не признался бы в этом даже самому себе. Может, они и вправду не понимали. А может, оттого и боялись, что понимали, что это за чувство. Любовь. Любовь и единение с этим странным крошечным — родным городком — городком их детства... ( в котором убивают детей, в котором пропадают люди, в котором они лицом к лицу встречаются с ожившими кошмарами) ...в котором они обрели друг друга. Страх. Страх потерять это все. Страх быть увезенным отсюда навсегда — будь то судьба, которая открывает в другом городе — в другом мире, в другой вечности, где не будет их — их всех — новые перспективы, или же взрослые, которые забирают тебя с собой — пока ты всего лишь ребенок и пока ты всего лишь часть их багажа, который надо забрать с собой, и без которого невозможно покинуть старый дом. Страх потерять их всех — этот гребанный город, эту дурацкую железную дорогу, эту долбанную протоптанную тропинку, этих... этих Неудачников. Страх потерять эту до ужаса странную дружбу, которая балансирует на грани — жизненной привязанности — краха. Краха друг без друга. Краха Вселенной без них всех... За то время, что они пробыли вместе, они натворили столько дел, что и не сосчитать. Но им мало... Мало вечеров, мало улыбок, мало смеха, мало Вечности, разделенной на них всех... Жаждущих бесконечной — вечной — светящейся внутри них самих и взрывающейся фейерверками счастья в груди дружбы. Здесь — детство... Здесь — Неудачники... Здесь — Дерри... Здесь — дом. Дом... В котором зверски убивают детей, из которого большинству жителей хочется слинять куда-подальше, в котором пропадают люди — уходят дорогами мертвых, а кошмары оживают на глазах, но дом... Гребанный, кошмарный, ужасающий, вселяющий леденящий страх в душу и все конечности, но дом... Дом. Ведь кто знает, как повернется судьба. И хотя неважно, как в дальнейшем будущем она сложится, главное — чтобы им всегда было куда вернуться. Вернуться туда, где их ждут. Вернуться туда, где им будут рады. Но там - во взрослом мире зло. Зло, где нет сверкающего изнутри — словно источающим под своим куполом волшебство и магию — магию с привкусом сладкого попкорна и воздушной ваты — Деррийского кинотеатра — старого как мир, но оттого еще более им любимого и никогда не забываемого, где нет протухнувшей гнилым запахом медикаментов аптеки — где они однажды — Билл, Эдди и Стэн — умудрились спереть для Бена лекарство при добровольной и так вовремя нужной помощи Беверли — пока их снаружи караулили Бэлла и Ричи — Андертон предоставляла раненому первую медицинскую помощь от увечий Бауэрса, а Тозиер веселил их там, где нет их Пустоши. Места, которое было их секретом - их общей тайной. Единственное место в этом городе, где они по-настоящему были счастливы и свободны от всего — от косых взглядов граждан, от недоброжелательных перешептываний в свой адрес и просто от предрассудков этого гребанного мира. Где они были просто детьми... Там — нет детства. Там сказка закончится — там начнется взрослая жизнь. А заканчивать все ведь так не хотелось. </i>Там - зло. Там - забытие. Там - страх. Страх , что однажды - в один из бесконечно дождливых дней - когда наконец один из них все-таки решится набрать второго, то в ответ лишь услышит: - Как-как? Повторте еще раз? Кто-кто? <i>Я не знаю никакого Билла Денбро, Ричи Тозиера, Эдди Каспбрака, Стэна Уриса ,Майка Хенлона, Бена Хэнскома, Мариан Узерли, Аду Кейн, Беверли Марш, Бэллу Андертон...</i> Страх, что даже на ответ своей собственной памяти - на вопрос самого себя : " Кто такой Билл Денбро, Ричи Тозиер, Эдди Каспбрак, Стэн Урис ,Майк Хенлон, Бен Хэнском, Мариан Узерли, Ада Кейн, Беверли Марш, Бэлла Андертон..., один из них рано или поздно ответит: - <i>Это... кто-то, кого я знал очень-очень давно... Это кто-то из тех, чьи очертания медленно стерлись в памяти с годами... Это кто-то , без кого прошла моя жизнь...</i> Будущее вперди них слепило, опъяняло, казалось тактм большими неясным, что можно было в нем утонуть. Но тонуть им хотелось вместе. <i>Вместе</i>. В <i>общем</i> будущем. В их общем будущем... Так не может быть. Они не хотели - не могли - нет, просто не могли - потерять друг друга - после всего того, что <i>произошло</i>, после всего того, что они <i>пережили</i> вместе, после всего того, <i>кем</i> они стали друг для друга... (<i>Воздухом</i>). <i>Жизненно-необходимым воздухом.</i> Они нашли воздух. <i>Они нашли друг друга...</i> Они не хотели— но уже начали. Медленно, но верно терять друг друга. Просто сами пока еще этого не поняли. Просто в это время чья-то невидимая рука начала свою дьявольскую игру — словно какой-то извращенный кукловод или маньяк-психопат — дергающий своих бездушных марионеток за все, даже за самые скрытые ниточки — те, о которых не подозревали они сами, который, скрываясь под плащом, ожидая финала игры, беспощадного и неизменного — того часа, когда маска спадет — и тогда увиденное заставит похолодеть каждого — сделал первый шаг. Дернул за первую ниточку. Игра началась. Следующий ход за ними. Они просто хотели остаться детьми — теми, кем они есть сейчас. Остаться такими — что-угодно, твою мать, что-угодно, но лишь бы не становиться такими как взрослые — как мать Эдди, отец Стэна или же тот мерзкий аптекарь с сальными волосами... Хотелось бы и им проделать трюк Питера Пэна и навсегда остаться детьми — такими, какими они есть сейчас — хотя бы в душе. Если с детьми магия возможна, то со взрослыми она не сработает. Никогда.

Я снова сам себе и друг, и враг на веки Я равно на земле и на вершинах гор Но хочется с небес, чтоб замолчали реки, Мне крикнуть: "Навсегда прощайте, мой сеньор"...

Возглавлял процессию Эдди, шагая впереди лишь по одной-единственной причине – чтобы другие — она — не видели, как время от времени парень болезненно кривился и прижимал руку к неслабой гематоме – наверняка уже появился синяк и кожа из просто покрасневшей приобрела фиолетовый оттенок, убеждая себя, что ничего страшного в этом нет. В прежние времена он бы уже надоедал хирургам всех больниц в Дерри, требуя полного обследования не то что из-за такого звезданутого удара – просто если бы этот камень едва-едва коснулся его – даже если бы этот камень не долетел до него. Сейчас нет. Сейчас такого желания не было. И вся та паника, которая была его неизменным спутником чуть ли не с самого рождения, стоило ему только получить хоть малейший намек на гематому – будь то содранный локоть при езде на велосипеде, рана на пальце при неудачной попытке нарезать хлеб – да даже простой укус комара, разом куда-то испарилась. Словно ее не было и вовсе. Эдди и сам не понял. Не понял, когда все это случилось. Когда носить звание лузер стало не так унизительно, когда не принимать по секундам все таблетки и капсулы стало так просто и безбоязненно, когда не бояться и не паниковать при виде собственных травм стало так привычно и легко, когда видеть ее небесные – светлые небесные глаза – каждый день – каждый час – каждую секунду стало жизненной необходимостью… Если Боги будут благосклонны к нему и мать по каким-то причинам задержится у своих подруг-одиночек, то гематома при помощи льда за пару дней вполне успеет исчезнуть. — Бауэрс? – удивленно переспросил Эдди, а после добавил наигранно-уверенным голосом, не оборачиваясь и желая успокоить второго: — Нет-нет-нет. Он всегда нас чморит, — желая за ним скрыть то, как судорожно сжались его губы и участилось дыхание – больно. Ничего. Сейчас пройдет. Билл, который шагал позади Эдди, произнес голосом, в котором звучала то ли безмерная тоска, то ли какое-то странное облегчение и тихая радость: — У нас с тобой есть к-кое-что общее, — похлопав при этом его по плечу и обгоняя Майка. Билл не видел, как Майк улыбнулся. Этот парень… Билл... Насколько Майк понял, именно он был их лидером. Оно и немудрено. Каким-то непонятным образом этот парень вселял чувство уверенности и защищенности. Хотя сам наверняка не имел ни малейшего представления, какой он необычайно сильный – необычайно надежный и совершенный. Именно совершенный – даже несмотря на видимый дефект речи. Судя по тому, как доверчиво Неудачники смотрели на него и как безоговорочно шли за ним – они бы пошли за ним куда-угодно – даже в ад. Этому парню они верили как никому на свете. Потому что он всегда обо всем заботился. Билл здесь – и он обо всем позаботится. Он всегда знает что делать, куда идти и чем заниматься. Он никогда не даст выйти делам из под контроля. Неужели и у него теперь появятся настоящие друзья? Эти ребята… Они так просто приняли его в свою группу – хотя найти в этом городе друзей было нелегкой задачей для такого как он – остальные дети не принимали его в свой круг из-за того, что… ну, в общем из-за того, что он такой. А эти Неудачники… Они на это не обратили ровно никакого внимания, и просто приняли его под свое крыло. И от этого в груди парня растеклось приятное тепло. И что-то еще. Что-то, настолько невыразимое и что-то намного-намного большее – что-то, чему он не мог дать названия. В этой жизни очень важно найти настоящих друзей – не таких как у Греты Боуи или у Генри Бауэрса. Настоящих – таких что раз и на всю жизнь. Похоже, судьба сегодня стала вдруг очень благосклонной к нему и отчего-то его желания, загаданные самой яркой звезде еще в детстве много лет назад – он просил о настоящих друзьях — были услышаны. И хотя Майк знал их всего несколько часов, об одном мог сказать с непоколебимой уверенностью – это именно те, кого он искал всю жизнь. — Добро пожаловать в наш Клуб Неудачников, — торжественно произнес Ричи, который плелся в самом конце их процессии. — Звучит как приговор, правда? – Майк услышал сзади себя звонкий голос. Его светловолосая заступница, которая шла позади Билла, а после того как Денбро обогнал Хенлона – сзади него самого, расставила руки в стороны и, удерживая таким образом равновесие, пробежала вдоль самого края ручья, рискуя упасть в воду и таким образом обгоняя Билла, занимая первенство в их отряде. Неудачники фыркнули. Как всегда – просто сама деликатность. Но ни один из них все равно не сумел сдержать смешка. Было в этой девчонке нечто такое, что заставляло машинально растягивать губы в улыбке. Ее солнечная натура, которая не могла принадлежать этому хмурому миру – точно была дана свыше. А после девушка, звонко рассмеявшись, продолжила: — Знаю, сначала хочется слинять куда-подальше, но ты привыкнешь. Все не так уж и плохо. Майк не видел ее лица, но чувствовал, что при этих словах на ее лице расцвела солнечная улыбка. Да. Все не так уж плохо. Теперь он в этом уверен...