The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

      

Закат вечности

War of hearts...

— Твою мать, Узерли! — громко выругался Ричи, споткнувшись об очередной корень дерева. — Это в какой жопе мира ты живешь, что мы уже фиг знает сколько тут ходим и возвращаемся на одно и то же место? Тозиер гневно пнул несчастное растение и поправил съехавшие очки, устремившись затем за остальными, которые уже прошли вперед пару шагов. — Угомонись, Тозиер, — беспечно бросила Мариан и, даже не удостоив второго взглядом, продолжила: — Это не я придумала переться через весь лес к дому, не зная при этом дороги. Как это у них обычно бывало в пятничный вечер, по старому доброму обычаю, Неудачники тянули жребий и собирались на целые выходные в доме какого-то одного счастливчика, кому удалось сплавить родителей куда-то, или у кого они по счастливой случайности уехали в командировку — к знакомым — за город — неважно, куда угодно — лишь бы дом на выходные был свободен. Кандидатуры Эдди и Стэнли отметались сразу — по какому-то злому року судьбы у отца Уриса и матери Каспбрака были какие-то срочные планы на жизнь — и осуществить их надо было именно в эти выходные — а поскольку на встречу с мистером Урисом, равно как и на встречу с миссис Каспбрак никто рассчитывать не собирался — пригласить друзей на ночевку к себе означает в понимании мистера Уриса безбожный погром дома и всяких ценных еврейских антиквариатов — и, не дай Бог, богохульство в семейной синагоге, что точно доведет его до инфаркта, а миссис Каспбрак… Эта дама была в принципе против любых друзей сына — будь то Ричи Тозиер, Билл Денбро или же Мариан Узерли — без разницы — сын должен проводить время с ней. Она в конце концов мать. Эдди должен быть только с ней. У ее игрушки должен быть только один хозяин. А потому кандидатуры этих двоих были благополучно отметены. На этот раз жребий выпал на Мариан, чему девушка, казалось, вовсе не удивилась. А можно подумать, есть чему удивляться. Судьба опять к ней повернулась. Вот только не лицом, а… Ну, в общем, как всегда, не тем местом, которым надо. Узерли благоразумно предложила Неудачникам перекинуть жребий, пока не поздно, и в случае если их решение окончательно и дальнейшему обжалованию не подлежит, настоятельно порекомендовала подросткам прихватить с собой нашатырь — там без него дело не обойдется. Мариан — что было для нее небывалым рекордом и просто немыслимым проявлением благоразумия и заботы — во второй раз настойчиво попыталась разубедить друзей от похода к себе домой, мотивируя тем, что если они сегодня пойдут к ней домой, то это на всю жизнь запомнят и еще потом всю оставшуюся будут отходить. Но Тозиер первым заявил, что после мамаши Эдди его в этой жизни мало что может удивить и смело махнул рукой. Идем… Остальных, похоже, открывшаяся перспектива также нисколько не напугала. А зря. Мариан лишь пожала плечами. Ладно. Будь по вашему. Сперва все шло очень ничего. Можно даже сказать хорошо. Неудачники взобрались каждый на свой велосипед и погнали в сторону окраины города — а поскольку дом девушки находился именно там, то и расстояние было соответственное. Чем дальше подростки отдалялись от города, тем гуще и обширнее становился лес по ту сторону трассы. Он действительно словно… рос на глазах. И жил своей жизнью… Вот Неудачники проехали мимо той местности, которую называли Пустошью. А поскольку день выдался как нельзя жарким, то добрая половина из них на полпути уже еле плелась за остальными. Даже Билл, который обычно мчал на добром расстоянии впереди остальных с победными криками: «Вперед, Сильвер!», теперь лишь устало перебирал педали велосипеда в куче с остальными, то и дело смахивая пот со лба и оглядываясь по сторонам, задавая тот немой вопрос, который ясно читался в глазах остальных: ну и сколько им еще переться? Первым выдохся на полпути — как это ни странно — Ричи. Тозиер показательно остановил средство передвижения, ясно давая понять, что больше он не протянет. Он уже задолбался ехать по палящему солнцу на окраину города. Парень скривился и, поправив очки, предложил довольно логический выход из сложившейся ситуации: — Я сейчас конечно может какую-то тупость предложу, — Неудачники устало повернулись к нему и в предвкушении уставились на юношу. Что? Ричи устал молчать и решил выговориться, а заодно и рассказать все, что он думает об этой шедевральной идее — ехать на окраину города под палящим солнцем, в то время как в десяти метрах находится лес? — А нельзя было сделать как умные люди, а не как Неудачники и поехать короткой дорогой? — раздражительно произнес парень, подпрыгнув на месте от досады и жестом указав на лес. Мариан закатила глаза. — А почему ты решил, что дорога через лес будет короче? — Знаешь Мариан, когда тебе в башку не бьет солнце, а велик не дымится от жары, то дорога автоматически становится короче, — льняноволосая девушка фыркнула — ну просто капитан очевидность. — Ричи, мы не поедем так хотя бы по той простой причине, что я не знаю, как через лес добираться до моего дома, — Ричи сжал губы и наигранно хлопнул в ладоши. — Ах, Боже мой! Ну так это совсем другое дело! Внезапно Ричи развернулся и, свернув с обочины, уверенно направил велосипед в сторону леса. Мариан открыла рот, собираясь что-то сказать, но после закрыла и задумалась. Сделав для себя какие-то выводы, девушка скрестила руки и уверенным голосом заявила: — Никаких коротких путей и точка. — Ну ты и зануда, Узерли! — взвыл Ричи, задрав голову к небу и закрыв глаза. — А еще Кейн неинтересной обзываешь. Объясни мне как не очень умный человек умному человеку, почему? — с явной яростью в голосе спросил парень, активно жестикулируя при этом руками. Мариан пропустила мимо ушей его активную жестикуляцию, равно как и то, что Тозиер был максимально взвинчен и в тон ему ответила: — Да потому, что мы уже однажды пошли короткой дорогой на Пустошь. Ты помнишь чем это закончилось? Если бы на трассе мы не остановили машину и не спросили, куда вообще вышли — фиг бы мы добрались домой. Ричи заткнулся на мгновение, не зная что сказать и понимая, видимо, что в чем-то эта девчонка все-таки права. Но природная упрямость все же взяла вверх над рассудительностью, и уже спустя мгновение парень взобрался на велосипед и оглянулся.  — Что вы так на меня уставились? — обратился он к Неудачникам, которые во время горячих дебатов Тозиера и Узерли молчаливо переводили взгляды с одного на другую, понимая, что счет идет пока один-один. Они оба были в чем-то правы. — Хотите — жарьтесь дальше под солнцем. Я поеду через лес. Перспектива езды через лес под июньским солнцем окончательно перевесила чашу в сторону Ричи, а потому подростки один за одним последовали за Тозиером, оставляя Мариан на трассе, с до сих пор скрещенными руками и сжатыми губами. Замыкал процессию Эдди, который, перед тем как окончательно перевести велосипед с трассы на лесную дорогу, бросил взгляд в сторону Мариан. Никто не видел и не знал, что он с ней сделал и как смог повлиять на нее, но один молчаливый взгляд юноши похоже вмиг разубедил девушку в собственной непоколебимой правоте. Мариан устало опустила руки и выдохнула. А после, потерев переносицу и закрыв на мгновение глаза, девушка вяло потянула велосипед в сторону леса — туда, где уже скрылись остальные. Небесные глаза безразлично прошлись по верхушкам деревьев. — Ричи, — внезапно окликнула его Мариан. Парень повернулся к ней, останавливая движение. Так как дорога в лес была насквозь заросшая непробиваемыми дебрями, то подросткам пришлось тащить велосипеды за собой, пока они не выйдут на нормальную дорогу — тропу то есть. — Сделай милость, объясни мне, такой глупой, что ты будешь делать если мы заблудимся? — хороший вопрос. Неудачники вопросительно уставились на вожатого. Тот беспечно пожал плечами, а после бросил: — Узерли, заткни источник паники. У нас девять голов и одна умная башка Денбро. Как-нибудь доберемся до твоей хижины. Неудачники усмехнулись. Билл удивленно приподнял брови, не в силах сдержать смешок, от такого по истине неподражаемого комплимента в свою сторону. Как всегда — просто гениальное решение проблем. А что? Правильно — будем решать их по мере поступления. Подростки дружно рассмеялись. Даже Мариан, которая еще с пару секунд упрямо сжимала губы и наигранно хмурила красивые светлые брови, под всеобщий смех, не удержалась и залилась звонким смехом вместе с остальными. Однако, когда движение возобновилось, девушка, все еще смеясь, предупредила парня: — И имей ввиду, Тозиер. Если мы заблудимся, ко мне можешь даже не обращаться. Я тебя пошлю в одно место. И хотя Узерли все еще смеялась, никто из Неудачников, включая самого Ричи, не сомневался в том, что она говорит на полном серьезе.

*Ветер Севера Спой мне о доме моём Что посмела забыть В небо серое Мы на рассвете уйдём До Чертогов Судьбы Лёд дробят у крыльца Кони Часа Конца В ожидании зова последней трубы...

И сейчас, когда они в десятый раз вернулись на то самое место, от которого и начали свое путешествие, когда Неудачники — уставшие и выдохшиеся уже в который раз жалели, о том что не прислушались к предупреждению Мариан — как в первый раз по поводу ее дома — так и во второй раз по поводу объездной дороги, — когда Тозиер, споткнувшись об очередной корень — ему сегодня на них очень везло — и если в первые два раза он просто взвывал от боли — хотя, от досады, наверное, больше и топал ногой — то в этот раз он с силой запустил картой Дерри в ближайшее дерево и ударил обеими ладонями по лбу, осознавая, по всей видимости, во что такое они вляпались на этот раз, которую Стэнли — как самый благоразумный из них предусмотрительно взял с собой — и которую тот благородно предложил Ричи. Сперва парень на довольно разумное предложение друга раздраженно бросил, чтобы он засунул себе эту карту туда, где солнце не светит — он еще в родном городе картой не пользовался — по ихнему он вообще дебил что-ли? Но когда они двадцать минут прокрутились вокруг одного и того же места, Ричи, останавливая движение, развернулся к Стэнли и с виноватым видом буркнул о том, что тот что-то говорил о карте. Остальные прошлись по ним сочувствующим взглядом — Ричи наверняка уже мысленно проклял эту долбанную объездную дорогу, заранее пообещав себе, что больше в жизни не воспользуется короткой дорогой — так бы они уже были в доме Узерли, а вместо этого все приводят лес в восторг своим присутствием, в то время как солнце медленно, но верно начинало клониться к горизонту — совсем скоро на город опустятся сумерки — и вот что им тогда делать? Смольноволосый парень, тяжело вздохнув, подошел к брошенной карте, осознав видимо, что этим делу все равно не поможешь — разнеси он тут хоть все в дребезги — так им до дома Мариан в любом случае не добраться, и с немалой долей раздражения раскрыл ее перед собой, развернул вправо, влево, по горизонтали, по вертикали — словом, чего он с ней только не делал. Эта штуковина, видимо, окончательно вывела парня из себя и тот, приблизив карту прямо к своему носу, убитым голосом начал причитать: — Офигеть можно! Вот как этой хреновиной пользоваться? На карте вообще нет такого места! Что это вообще? Куда мы выперлись? — Ричи приложил одну руку ко лбу, округлив глаза, и по выражению его глаз Неудачники ясно поняли одно — с делом вообще все очень плохо. — Где я?! У Мариан, которая замыкала процессию, настроение, между тем, резко поднялось до как нельзя прекрасного. Девушка покачала головой и тихо рассмеялась, не в силах себя сдерживать — уж слишком комично Тозиер выглядел в данный момент. Но смех ее был… хорошим. Не глумливым и презрительным — нет, наоборот — добродушным, каким-то сочувствующим. Она не насмехалась. Девушка подошла ближе к парню, обойдя подростков и беспечно произнесла: — Да брось ты. Заканчивай ныть, Тозиер. Иначе я решу, что в Клубе Неудачников появилась еще одна Ада. А что, тебе бы очень пошло, — Ада, казалось, и вовсе не обратила внимание на колкую едкость со стороны сестры, и лишь продолжила катить свой велосипед вслед за остальными, мечтая лишь об одном — как бы им поскорее добраться до дома Мариан. Тозиер приподнял брови и фыркнул. Так. Это пожалуй единственный случай в истории, когда Ричи Тозиер был согласен с Мариан Узерли — надо перестать ныть. И что-то придумать. Причем срочно. Что было довольно проблематично, если учитывать то состояние, в котором пребывали десять подростков. Довольно уставшие от длительной ходьбы, тащившие при этом за собой свои велосипеды — у них просто не осталось никаких сил на езду — и мечтавшие их пристроить куда-нибудь хотя бы на пару минут — словом, аудитория не располагала к логическому мышлению. — Д-давайте сделаем п-перерыв, — предложил Билл. Неудачники остановились и тут же согласно закивали головами, соглашаясь с их лидером — что ни говори, а по части лидерства с Биллом из их Клуба не мог сравнится вообще никто. Сам Денбро устало пристроил свой велосипед возле дерева, в то время как остальные — кроме Стэнли, разумеется, который относился к своему единственному средству передвижения гораздо более бережно, чем его друзья — просто побросали их на землю и приземлились вслед за ними. Бэлла, обняв себя руками от холода, зябко поежилась. Да уж… С дресс кодом она сегодня определенно промахнулась, облачившись лишь в очередную тонкую батистовую рубашку и брюки, которые были ей явно велики, но оттого не менее привлекательно обрисовывали ее точеную фигуру. Стэнли, который до этого подпирал собой ствол, покачал головой и с какой-то глупой улыбкой снял с себя кофту и завернул в нее девушку — как тогда, в тот вечер, когда она пришла к нему и уснула в его объятиях — а после опустился на землю возле нее, поджав колено к груди. Эдди в это время проводил какие-то манипуляции со своим велосипедом, выделывая с ним что-то непонятное. Ада, которая, бросив железяку на траву, сперва стояла около очередного дерева — совсем как Стэнли, закрыв глаза и глубоко дыша — пару минут спустя, осознав, что они здесь надолго, просто рухнула на траву, распластавшись на ней и устремив взгляд изумрудных глаз в небо — в прекрасное сине-лазурное небо, на котором проступали первые следы сумерек — по всей видимости, думала о чем-то своем. Теплая осеняя куртка, которая была почти неизменным спутником девушки — не зависимо от того, куда вела нелегкая дорога приключений и какая за окном стояла погода — будь то типичный летний день, или же нехарактерно-дождливый для Дерри — такие дни в этом городе действительно редкость, за исключением того дня, когда был уб… пропал Джорджи — Ада все равно надевала куртку. Даже если девушка ощущала явный дискомфорт от летней жары, и на лбу проступали крошечный жемчужины пота, куртку она не снимала. Никогда и ни за что. Это была ее еще одна тайна, которую никто из ее друзей не мог разгадать как бы ни пытался. Похоже, той девушке и вправду было что скрывать. Но это было ее личное дело. Из-под расстегнутой куртки — она была расстегнута — Кейн не скрывала то, что было под ней — она скрывала руки… — виднелась под стать куртке светло-фиалковая однотонная футболка, брюки сужались к основанию, ноги окольцовывали летние бежевые сандали из кожи, волосы были стянуты внизу резинкой — несколько коротких прядей спадали на удивительно-зеленые глаза, грудь размеренно поднималась и опускалась под тканью футболки. Девушка впервые за долгое время отдыхала. Просто отдыхала.

Звонким вереском Спрячутся наши следы И не вспомнят о них Кто поверит нам Рыцарям падшей звезды Из отвергнутых книг Пусть в узоре времён Ни стихов, ни имён Но напомнит забывшим их полуночный крик...

В это время Билл и Майк что-то увлеченно объясняли друг другу — видимо, строили планы о том, как им из этого всего выбираться и какой выход сейчас реальнее всего. Сам Тозиер, между тем, был уже близок к тому, чтобы порвать эту несчастную карту ко всем чертям. Мариан перевела взгляд небесных глаз на него. Боже правый, да у него лицо все перекрасилось в красный цвет. Еще пару минут — и у него из башки пар пойдет. Девушка, которая была облачена в длинное до полов перламутровое платье — надо же, перламутровое — как и ее кожа — в эти предвечерние мгновения ее платье, белоснежным водопадом облегавшее тонкий стан — в свете уходящего солнца словно слилось с ее светлой-пресветлой, жемчужно-перламутровой кожей и узорчато-кружевными рукавами, почти целиком скрывавшие ее светлые руки — подошла к Ричи и, желая разрядить обстановку, шутливо выхватила у него из рук карту. Тот возмущенно фыркнул и уставился на нее. В ответ на его убийственно-многообещающий взгляд, Мариан беззаботно пожала плечами и ответила: — Остынь, Тозиер. Такими темпами у тебя башка скоро задымится, — Ричи сжал губы и поправил очки. Девушка развернула карту к себе и заинтересованно начала изучать ее. — Опиши свое состояние двумя словами, — все еще не отрывая взгляда от карты произнесла девушка. Юноша удивленно вскинул брови. — Чего сделать? — Мариан подняла свои прекрасные голубые глаза и, сбитая с толку, повторила — это ведь такой психологический трюк — или она ошибается? — Ну, это такой психический трюк, — девушка замолчала, а после пояснила: — Чтобы успокоиться. — Да я и так само спокойствие, — горячо возразил парень, чуть ли не взрываясь при этом. — Ну тогда тем более, — спокойно продолжила Узерли, вновь обращаясь к карте. — Чего тебе стоит? Ричи выдохнул, скрестил руки на груди и недовольно уточнил: — Можно не двумя, а тремя? — ответом ему послужил утвердительный кивок со стороны девушки. Ричи глубоко вдохнул, выдохнул и постарался произнести настолько спокойно, насколько это вообще было возможно в его ситуации — но получилось у него, видимо, не ахти: — Я уже заколебался. Он начал возмущенно ходить из стороны в сторону, махая руками при этом: — Что это вообще за место? И как это у нас всегда получается? Мариан, — парень перевел взгляд на нее. — Это как вообще? Ты… Ты не знаешь что ли где живешь? И почему у нас все всегда через... — Так, все, Ричи! Ты на сегодня исчерпал свой лимит, — примирительно начала Мариан, прерывая его. — Иди перекури и выдохни где-то. — Я не курю, — злостно бросил парень, едва ли не пуская изо рта пар. — Ну тогда иди — погуляй где-то, — Ричи коротко выругался себе под нос и начал обходить поляну, на которой они остановились, кругами. Мариан покрутила карту из стороны в сторону — совсем как Ричи пару минут назад и, осознав, что она все равно ничего там не поймет как ее ни крути, передала картонку в руки лидера их Клуба, а сама, решив, что в данный момент ей без отдыха не обойтись, немного отошла от их компании, желая уединиться и охладить мысли, а заодно и подумать, что делать дальше. Предложение Стэнли по поводу того, что им было бы неплохо прихватить с собой компас уже не казалось таким бредовым. Мариан закусила губу. Ну вот почему она не умеет пользоваться этими гребанными картами? Это умение сейчас было бы как нельзя кстати. Девушка отошла на довольно приличное расстояние от Неудачников, так как их голоса медленно начали затихать — отходить на второй план. По узкой тропинке девушка, как загипнотизированная, шагала вглубь леса — он словно звал ее… И она не могла — или не хотела — противиться этому зову. Зову предков… По мере того, как Узерли шагала по тропинке, лес над ней сгущался все сильнее, а вскоре тот кусочек неба, который виднелся сквозь густые кроны деревьев, исчез и вовсе, оставляя вместо себя лишь темноту. Кромешная темнота… И никого вокруг. Вдалеке послышалось угуканье совы, взмах ее мощных крыльев, и на мгновение Мариан показалось, что она видит ее силуэт. В траве мирно застрекотал сверчок, зашелестели травы, создавая неповторимую мелодию. Мелодию ветра. Но сейчас все это — в кромешной тьме, когда поблизости не было ни одной живой души — никого! Никого, кто бы мог ей помочь. Она одна…Один на один с этим кошмаром — все это звучало зловеще. Слишком зловеще. Мариан услышала хруст веток. Кто-то поблизости. Девушка обернулась в бесполезной попытке разглядеть что-то или кого-то — кого-то, чьи кошачьи желтые глаза блеснули во мраке леса. На какое-то бесконечно длинную долю секунды она перестала дышать. Господи… Ноги девушки словно приросли к месту, лишая Мариан возможности бежать, холод сковал все внутри, глаза расширились в невыразимом ужасе. Мгновение — и она лихорадочно обыскивает себя, даром пытаясь найти что-нибудь — хоть что-нибудь — хоть что-нибудь, чем она сможет защититься от этого… от этой желтоглазой твари, которая с каждой секундой приближалась к ней, возвышаясь. Бесполезно… Ничего… Даже спичек… Нет даже спичек. Это конец. Она пропала. Она действительно пропала. Боже… Неужели это и вправду конец? Неужели она вправду так закончит? Разодранная какой-то дьявольской тварью в самом сердце леса. И после… Ее никто не вспомнит. О ее смерти не будут писать в печально известной Деррийской газете — как и не писали о смерти других детей. Ее никто не найдет. Даже ее друзья. Просто… В городе появится еще одно объявление о пропавшей девушке… Которое очень быстро сменится другим — как только исчезнет еще один ребенок… Внезапно лихорадочно обыскивавшие ее саму руки наткнулись на крошечный предмет во внутреннем кармашке перламутрового платья. Она немедля вынула то, на что там наткнулась. Да это ведь ее зеркальце… Точно, оно… Крошечное, в золотом ободочке и с золотистыми инициалами сзади — М.В., с кристально-чистым стеклом — зеркало, настолько крошечное, что могло целиком поместиться в ее ладошке. Ее опекунша — та, с которой она жила — эта скверная старуха Энн — она сказала, что это зеркало было при ней, когда ее нашли местные еще крошечной девочкой — тогда, когда ее родная мать бросила Мариан. Энн всегда заставляла девушку носить это зеркало с собой — что бы ни случилось. Если бывали дни, когда Мариан могла оставить это зеркало дома — надо признаться, такие дни у нее были не просто невезучими, а невезучими как никогда — когда она могла на пустом месте вывихнуть ногу, а то и простыть и целую неделю пролежать в кровати с гриппом или ангиной — по возвращении ее ожидала неслабая трепка от старухи — эта дура даже во все ее платья вшила внутренние карманчики и лично клала туда зеркало Мариан. У самой девушки это зеркало никогда не вызывало каких-то особых чувств — ну зеркало и зеркало — что особенного? Хотя, пожалуй все-таки одно чувство это зеркало вызывало в ней. Беспомощности и какой-то горькой иронии.

Словом брошенным Будет разрушен покой И живое тепло Мелким крошевом Мир под жестокой рукой Как цветное стекло По веленью творцов Нам смеются в лицо От руки неумелых умирать тяжело...

Это прощальный подарок ее матери… Вот значит как она решила от нее откупиться… Еще будучи совсем маленькой девчушкой, Мариан выплакала не одну подушку, крича в пустоту: за что? Почему она? Почему ее бросили? Почему ее бросила ее родная мать? Голос девочки надорвался, и она сама испугалась своего крика… Крика души… — Почему, мама?! Почему?! Как ты могла меня бросить? Я тебя любила… Да. Она плакала не одну ночь, не один месяц, и даже не один год. Может, поэтому она такая и выросла? Сначала она много плакала, а потом стала злая. И сейчас Узерли с какой-то детской наивностью мертвой хваткой вцепилась в зеркало обеими руками — как в последнюю надежду — так, как безнадежный утопающий хватается за внезапно-появившийся спасательный круг, направляя его — словно щит — на этого монстра, заранее зная, что это ее не спасет. Ее ничто не спасет. Мгновение — она направляет зеркало на желтые глаза этого дьявола во плоти. Мгновение — кромешную темноту леса прорезает вспышка — яркая вспышка — ослепительная молния — настолько яркая, что сама Мариан чуть ли не ослепла от нее. На секунду девушка зажмурилась. А когда открыла глаза, то первое, что она увидела, был свет. Ослепительный поток золотого цвета, который лился из ее зеркала. Она не видела — не видела, но чувствовала, что эта тварь начала отступать. По мере того, как зеркальный свет приближался, эта тварь, очертания которой девушка едва могла уловить, отдалялась. Жуткий смех начал превращаться в мерзкое — какое-то утробное рычание. Мариан выпрямилась, чувствуя как с каждой секундой в ней все больше и больше просыпается сила. Та самая сила, которая побудила ее запустить камень в Бауэрса. Непобедимая сила. Всепоглощающая сила. Сметающая все на своем пути. Ну уж нет. Если есть еще хотя бы малейший шанс на победу в этой битве, она не даст этой твари победить, она вырвет у жизни этот единственный шанс — как сделала это, когда ее, двухнедельную малышку, бросила родная мать на произвол судьбы. Девушка с невесть откуда взявшейся уверенностью начала надвигаться на эту тварь. Губы были сжаты, дыхание сделалось рваным, учащенным, адреналин выбрасывался в кровь со скоростью света, руки начали трястись. Казалось, она сама попала в этот ореол света, и свечение теперь исходило от нее самой. Она знала, что не даст этой твари победить. Она знала это с такой ясностью, с какой же знала о том, что они победят Генри Бауэрса там, на Пустоши. Последнее, что она успела увидеть, был клочок рыжих волос и рыжий — в тон волосам — помпончик на серебристом костюме… Ослепительный свет озарил все вокруг. Мариан зажмурилась. Раздался истошный вопль. И тишина. Девушка распахнула один глаз, затем второй. А после словно приросла к месту, не в силах поверить своим глазам. Поляна была пустой. На месте, где ранее была эта тварь, что-то блестело, словно побуждая девушку подойти ближе — рассмотреть ближе это самое нечто. Мариан с опаской интуитивно — на уровне подсознания — направила зеркало в том направлении – одна часть ее со всей силы кричала ей бежать прочь от этого проклятого места, где происходит что-то за гранью людского понимания, со всех ног, в то время как вторая ее часть — та ее бесстрашно-безрассудная, вечно ищущая приключений на пятую точку — кричала об обратном, страстно желая увидеть то, что оставила после себя эта тварь. Какое послание это нечто ей уготовило… На земле лежал помпончик. Ярко-оранжевый — такой какие обычно бывают… (у той желтоглазой твари в серебряном костюме) … у клоунов в цирке. Этот помпончик… Он не лежал — нет — сам он едва-едва касался земли — и плыл по воздуху. Он плыл. И ты тоже уплывешь… Девушка почувствовала тошнотворный комок в горле. Боже. Ее сейчас вырвет. Мариан перевела взгляд на зеркало, чувствуя нездоровое — ох какое нездоровое — желание, чтобы этот шарик с помпоном — как и эта тварь… Исчезли в свете зеркала. Ничего не произошло. Девушка уставилась на кристальную поверхность подарка матери, желая увидеть отражение этого жуткого зрелища. И… В отражении зеркала ничего не было. Абсолютно ничего. Лишь переливающееся кристальной чистоты стекло. Мариан удивленно перевела взгляд с зеркала на то, что осталось после этой твари. Но вот же оно… Как такое может быть? Его что, на самом деле не существует?! Ей кажется? Да нет же. Вот оно. Вот помпончик, вот шарик — до которого рукой дотянутся. Она зажмурилась. На мгновение ей показалось, что она все еще слышит этот жуткий смех — дикое рычание и приглушенный удар — с которым обычно лопаются шарики — но прозвучал он словно в километре от нее — настолько тихим и едва слышимым он был. Когда девушка снова открыла глаза, ничего этого уже не было. Что это было? Что сейчас произошло? Игра воображения или качественная галлюцинация воспаленного разума? В любом случае, как бы то ни было, в одном Мариан убедилась на все сто процентов: зеркало ослепило это. Зеркало ослепило эту тварь. Зеркало защитило ее. Зеркало спасло ей жизнь… Ослепительное свечение покинуло кристально-чистую поверхность зеркала, и теперь оно казалось вполне обычным — ничем не отличающимся от других — зеркалом. Похоже, старуха была в своем уме, когда говорила, что это зеркало имеет особую мощь.  — Если ты никогда не предашь это зеркало, оно всегда укажет тебе дорогу. Даже в самой беспросветной тьме ты найдешь свою дорогу. Оно тебе поможет. Поможет отличить подлинное от мнимого. Оно и помогло. Если бы не это зеркало, уф… Мариан было даже страшно представить, что с ней стало бы. Мариан тяжело дышала, зрачки ее расширились, сердце колотилось с бешеной скоростью, на спине все еще чувствовались отголоски того неприятного холодка, который пробегся по ней — стоило ей лишь встретиться со взглядом желтых глаз в темноте. Девушка огляделась. Снова темнота. Все та же кромешная темнота. Липкий холод забрался в ее душу, заставив вдруг ее почувствовать — остро как никогда — что она в ловушке. В ловушке этой тьмы. Тьмы, которая просто так ее не выпустит. Словно муха, попавшаяся в сети паука… Которая чувствует его присутствие… Чувствует свой скорый конец, но все равно все так же жалко и беспомощно цепляется за жизнь. Как сейчас цеплялась за жизнь Мариан. Она цеплялась. Сколько себя помнила. И будет цепляться, будет цепляться, пока жива. Все еще держа в одной руке зеркало, Мариан обернулась, прислушиваясь к каждому шелесту. Внезапно она услышала песню — странную, до боли знакомую — отдаленную — словно из другого измерению песню. Это странно. Все это слишком странно. Но при этой песне она чувствовала себя необычайно умиротворенно. Тревоги прошлых мгновений покинули ее, а песня все звучала — такая прекрасная песня — такая знакомая мелодия — где она могла слышать ее раньше? Где? Словно убеждая девушку, что теперь-то все хорошо — опасность миновала и ее жизни больше ничто не угрожает. Мариан резко развернулась — настолько резко, что у нее непроизвольно начала кружиться голова. В голове тем временем один за другим начали всплывать какие-то обрывки воспоминаний — скорее даже, фантомных, бредовых видений — это не могло быть правдой … Такого ведь не могло случиться в реальной жизни… Она что-то вспомнила. Так, словно в воображении отразилась другая реальность. Словно стена между бредом и реальностью стерлась в ее голове. Она вспомнила. Эта песня… Там было что-то про битву добра и зла, про какую-то Вселенную … Еще там был какой-то… Мир закружился вокруг нее, а когда остановился, то первое, что она увидела, был огонек. Мерцающий синий огонек. …огонек. Источающий холодный огонь, светящийся во мраке леса переливающимися темно-синими оттенкам. Таинственный, мрачный, зловещий… Но до чего же красивый… Мариан почувствовала нестерпимую головную боль и очередную вспышку памяти — как это стало с ней часто происходить в последнее время. Кто-то почему-то называл их мертвыми… или смертельными… Кто-то, до боли знакомый ей. Но кого она никак не могла вспомнить, как бы не старалась. Мариан мельком бросила взгляд на зеркало. Если они не реальны… Они не должны отражаться в зеркале. Они не должны… Девушка старательно вгляделась в чистую поверхность зеркала. И обомлела. На зеркальной поверхности отражался ряд мистических — витиевато-светящихся изнутри огоньков — огоньков, выстроившихся просто друг за дружкой по тропе, которой раньше не было — по тропе, появившийся ниоткуда — маня ее за собой. Невозможно. Они нереальны. Этого не может быть. Она перегрелась на солнце. Да. Сегодня оно было знатное, и… И наверняка один из лучей нагло ударил ей в голову. Потому как иначе объяснить происходящее она была не в силах. Вопреки голосу здравого ума, Мариан невесомой поступью приблизилась на пару шагов к первому огоньку — тому, который был ближе и на малую долю немного больше всех остальных — если те крошечные заблудшие души — откуда она знает, что их так называют? — были не больше ее крошечного зеркала и могли поместиться на ее ладони, то этот огонек был на добрую половину больше остальных, и уверенно мог бы разместиться на двух ее ладонях. Девушка подошла еще ближе — теперь она буквально ощущала исходивший от него холод. Она приближалась с осторожностью, с интересом, с опаской, может быть. Но без страха. Страха не было. Страха не будет. Когда она почти вплотную приблизилась к нему, огонек словно ожил. Он сдвинулся с места, то опускаясь, то поднимаясь в воздухе перед ней. Светящийся комочек синего цвета облетел ее со всех сторон, в то время как сама девушка также прокрутилась вокруг своей оси — в попытке угнаться за огоньком и получше его разглядеть. Так они рассматривали друг друга. А после огонек внезапно остановился. И Мариан вновь услышала ту песню. Отчетливее, чем когда-либо. Откуда она… Мариан первела взгляд на огонек. Вот откуда. Песня — та старая как мир песня — исходила их мерцающего мертвого света. Девушка, словно загипнотизированная, воззрилась на огонек — словно желая увидеть его изнутри — что в нем такого… Что такого у него внутри? Девушка пригляделась. Кажется, она видит. Внутри этого мистического светящегося комочка волшебства появился силуэт — длинные прекрасные волосы, среди которых виднелись немало седых прядей, которые, казалось, не убавляли, а лишь наоборот — приумножали красоту их обладательницы — женщина — это женский силуэт — в старом потрепанном платье — Мариан пронзило жуткое чувство дежавю — она ее знает — откуда? — она ее видела — где? — звучит ее голос — она — это она поет эту песню — эту до боли знакомую старую балладу — балладу о перекрестке миров- она держит что-то в руке — что-то светящееся и очень похожее на… Она слышит ее голос — голос, самой прекрасной для нее на свете женщины — кто она? — она медленно поворачивается — сейчас Мариан увидит ее лицо… Девушка в каком-то странном оцепенении подсознательно протянула руку к огоньку, испытывая нездоровое больное желание прикоснуться к нему — убедиться, что он сам — та женщина внутри него реальна — и она не исчезнет — не исчезнет как тогда… Огонек рассеялся. Она слишком близко приблизилась к огню… К мертвому заблудшему огню, который пел голосом ее… — Мариан? — кто-то вдалеке звал ее, бесполезно пытаясь вернуть ее в реальный мир. Она видела мертвые огни. Энн говорит, после такого не выживают… — Мариан? — кто-то нагло — но вместе с тем как-то обеспокоенно что-ли — и из-за этого слегка дерганно — разворачивает ее за плечо. Пелена сна — смертельного сна — в глазах Мариан рассеялась, и девушка столкнулась со взглядом карих глаз. — Эдди, — тихо прошептала девушка, не в силах произнести больше ни единого слова, кроме его имени. Узерли находилась под невообразимым шоком — мозг начал прокручивать произошедшее, и девушка тут же немедля решилась рассказать о них парню, она уже открыла было рот, но язык… Ее язык словно не послушался ее, вымолвив вместо череды тех жутких событий, которые произошли с ней пару мгновений назад, его имя. Девушка сомкнула уста, осознав, что ничего путного она сейчас все-равно рассказать не сможет. Словно кто-то или что-то... (мертвые огни) ...не хотел, чтобы она рассказывала кому бы то ни было о том, что с ней произошло. В воздухе повисла тишина. Юноша и девушка несколько мгновений просто смотрели друг на друга. Эдди с удивлением для себя отметил, что девушка выглядит … нет, не напуганной — слова страх и Мариан, у тех, кто ее знал, автоматически не крутились вместе в голове — напугана — слишком громкое слово. Скорее, шокирована? Да, пожалуй именно шокирована. Каспбрак никогда не видел в ее глазах столько паники, столько невыразимого ужаса, столько необъятного кошмара. Мгновение их уединения — как это обычно бывает — нарушил недовольный голос Тозиера: — Бог ты мой, сама Мариан Узерли почла нас своим присутствием. А мы думали, что ты там заблудилась. Ты где шлялась? — наигранно-возмущенно начал парень, игриво отчитывая ее. — Тут Каспбрак чуть с ума не сошел. Парень тут же поморщился от толчка в плечо, которым его одарил сам Эдди. — Ауч, ну ты и садист, — возмущенно бросил тот, потирая ушибленное место. Мариан окинула взглядом поляну и Неудачников, глядевших на нее с явным беспокойством. Где все это? Куда оно подевалось? Куда подевалось то жуткое место, та кромешная тьма? Те огоньки? Внезапно девушка ринулась в ту сторону, куда она направилась пару минут назад, собираясь уединиться. Четверо из Неудачников проследили за ней непонимающим взглядом, а после, не задумываясь, ринулись вслед. Мариан, которая летела впереди пятерки, вдруг резко остановилась. Подростки наткнулись друг на друга, вскрикивая при этом и возмущаясь, кто кому отдавил ногу. Девушка, между тем, ошеломленно уставилась на впередилежащую тропу. Это та же тропа. Та же. Неужели… — Это она. Это та тропа, — едва пошевелив устами прошептала девушка — настолько тихо, что стоящие сзади нее Билл и Майк едва ли могли ее услышать. А даже если и услышали — то особого внимания точно этому не предали. Ну, мало ли что им послышалось. Мариан приложила виски к голове, которая начала терзать та же боль — та же знакомая боль, как и там, в сердце леса, просто перед тем, как она увидела их… Те мертвые огни… Они… Они вели ее по этой самой тропе. В отражении зеркала они выстроились в ряд по этой самой тропе. Выходит, это была не дорога мертвых. Энн говорит, что те, кто видят мертвые огни, уходят дорогами мертвых — это мертвые души уводят их за собой. Если однажды встретишь мертвые огни, никогда не вернешься назад. После такого не возвращаются. Живыми. Но как же она… Она ведь смогла. Она ведь вернулась. Или же… Да нет. В том, что окружающий ее мир — самый реальный из миров, у девушки не возникло никаких сомнений вообще — так же как и не возникло сомнений тогда, что помпончик с кровавым шариком, которые плыли в воздухе, реальны. Реальны точно так же, как и окружающий ее мир. Значит, это была не дорога мертвых, а дорога… живых. Живых реальных людей живого реального мира. Выходит, эти огоньки. Они не были мертвыми. Не были. Они не были… Они вывели ее из этой кромешной темноты и указали дорогу домой. В момент наивысшего отчаяния — тогда, когда никто из них — и в особенности она — на помощь не рассчитывал вообще. Но оттого еще больше тогда, когда эта помощь была как нельзя кстати. Они ее спасли… …злом. Они источали от себя холод — мертвецкий холод — она чувствовала — холод, который, казалось, кожа девушка помнит до сих пор — и от одного лишь этого воспоминания мурашки прошлись по телу, однако Мариан тут же раздраженно попыталась сбросить с себя все это. Девушка помнила. Она помнила, каким зловещим и ледяным пламем светились эти огоньки, словно давая понять, что они — не те, за кого себя выдают. С ними не стоит связываться. Тот, кто однажды видел блуждающие огоньки — Господи — откуда она это знает? — нет, кажется, с ними что-то было связано — что-то очень важное — кто-то почему-то называл их блуждающими огнями — не возвращался.

Сон безвременный В липкой глухой тишине Переписанных фраз Ядом медленным Ложь в почерневшим вине Дар последним из нас В окна бьётся рассвет Больше времени нет Мы достигнем Чертогов в установленный час...

Энн в детстве пугала ее страшилками про синие огоньки, которые уводят дорогами мертвых. И хотя она тогда была совсем маленькой девочкой, и Энн верно просто по-детски пугала ее — как это обычно бывает, когда маленьким детям рассказывают страшные истории, желая их шутливо напугать и отучить скажем, воровать сладости из буфета, выбегать из дома погулять в лес или же заглядывать под кровать, потому что там живет опасный злой дух, который утаскивает любопытных непослушных детей с собой — словом отучить их от того, что им действительно не следует делать, почему-то у Мариан не возникло сомнений — что тогда, что сейчас, хотя Энн и смеялась вместе с Мариан, когда рассказывала ей о мерцающих огоньках, которые могут забрать с собой, тогда изрядно напугав девочку — она рассказывала ей эти страшные истории в почти темном доме перед сном — лишь свеча одиноко горела на столе, напоминая тот мерцающий огонек — только не синий, а светлый. Добрый… Энн рассказывала все это, стараясь придать голосу как можно зловещую интонацию, а в момент наивысших эмоций, когда Мариан просто дрожала от страха, молниеносно вцепилась в нее, так что девочка завизжала, что было воздуха в легких. После женщина начала щекотать девочку, и обе повалились от смеха. Но об одном девушка все же могла сказать с непоколебимой уверенностью — Энн не шутила, когда предупреждала ее обходить эти огоньки десятой дорогой, если она однажды их встретит. Они губят. Но почему же… Почему же они не погубили ее? Эти огоньки… Они вывели ее на ту тропу. Они подсказали ей путь. Они спасли ей жизнь. Выходит, зло не всегда может быть злом. Значит тогда, эти блуждающие огоньки — и не зло вовсе? Но что же они тогда? Добро? Значит, и добро тоже может быть ужасным. Да. В этом огромном механизме Вселенной добро и зло связаны какой-то невидимой нитью, и одно не может существовать без второго — равно как день и ночь не могут существовать друг без друга. Зло всегда было, есть и будет злом. Но нельзя забывать о том, что и добро тоже может быть ужасным. Мариан устало потерла переносицу. Вопросы. Пока одни лишь сплошные вопросы. И нет им ответов. Но в одном девушка все же была уверенна буквально на все сто процентов. Они спасены. Они смогут отсюда выбраться. Это дорога к ее дому. На самом деле, Мариан не лгала, когда говорила Ричи, что не знает дороги через лес к дому. Но ее опекунше — старухе Энн — нередко доводилось идти в город, чтобы отнести зеркала в магазин и выручить хоть какие-то деньги. Эта старуха нередко заставляла Мариан ей помогать, и частенько вручала девушке мешок, а то и два с зеркалами, которые весили чуть ли не тонну. Осенью и зимой Энн могла добираться прямой трассой до города — если небо было к ней особенно благосклонно, ее могли даже подвезти до города сердобольные жители, которые направлялись в город на машине — если их, конечно, не пугал ее внешний вид. Нет, Энн была красивой. Красивой для своего возраста. Красивые седые волосы с темными прядями — следами давно ушедшей юности, светлая кожа, темные глаза со стрелками. Она была очень красивой женщиной — даже в старости умудряясь сохранять тонкую фигуру и ту грацию, которой не могла похвастаться добрая половина Дерриских дам. Правда, старуха носила старые, потрепанные платья, которые волей-неволей отталкивали других от нее, навевая мысли о том, что с этой женщиной лучше не связываться. Руки по привычке были облачены в старые, уже здорово рвущиеся перчатки — она ведь работала со стеклом, ей просто было необходимо носить перчатки — иначе она бы запросто могла разрезать все руки в кровь. Мариан всегда поражалась этой женщине. У нее в шкафу было огромное изобилие чудесных платьев. Каких там только не было. Светло-небесные, алые, пурпурные, перламутровые… А она мучала себя этим старьем. Всю свою одежду Энн отдавала Мариан. Сперва девушка отказывалась, мотивируя тем, что ей от нее вообще ничего не нужно. Энн в такие моменты с какой-то странной ностальгией смотрела на нее — так, словно узнавала в ней кого-то, кого-то хорошо ей знакомого, насмешливо, по-старчески усмехалась и отвечала в тон Мариан приглушенным резким голосом: — А в чем ты собралась по городу ходить? Голой что-ли? У тебя из нормальной одежды только та, которую ты носила, когда была маленькой. Если ты не заметила, она тебе маловата. Не надо ей ничего от меня, — раздраженно фыркнула женщина, оторвав взгляд от Мариан и переведя его на зеркало, которое изготовляла. — Прекращай вертеть носом и топать своей маленькой ножкой. Я уже слишком старая для таких нарядов, а тебе как раз впору. После такого невиданного проявления заботы со стороны опекунши, Мариан на мгновение замолчала, словно не находясь — то ли не находясь, то ли же попросту еще обдумывая, что бы такое язвительное ей бросить в ответ. Ее ведь попробуй пойми — эту Мариан Узерли. То, что говорит и делает Мариан — порой загадка для нее самой. А после девушка молча подошла к шкафу со старыми, но оттого не лишенными своей особой красоты, платьями и принялась примерять их на себя, время от времени подходя к огромному зеркалу, которое стояло возле дряблой прикроватной тумбочки и крутилась перед ним и пере Энн, сидевшей на кровати и мастерившей очередное новое зеркало. Тогда женщина снимала очки и со странной полу-глумливой-полу-снисходительной улыбкой окидывала девушку критическим взглядом, решая, стоит ли вносить изменения в наряд или же нет. Старуха сама ушивала платья для девушки, отказывая второй, едва Мариан убеждала ее в том, что она не маленькая и сама справится, мотивируя тем, что у девушки руки не из того места растут. Нарядов и так мало. Нечего над нии проводить эксперименты. Научится шить — тогда и поговорим. Старое прикроватное зеркало в позолоченной оправе всегда было тайной для Мариан. Оно всегда вызывало у нее не то что какие-то особенные — просто как минимум странные эмоции, которые озадачивали порой саму девушку. Это зеркало словно притягивало к себе. Запыленное, порядком постаревшее за прошедшие года — Энн говорит, что это зеркало было у нее, еще когда Мариан не было на свете — каждый раз, когда девушка вглядывалась в его поверхность, ей казалось, что там, за его сероватым стеклом с многолетней паутиной находится другое измерение — точно Зазеркалье — стоит лишь протянуть руку, сделать один-единственный шаг, и она окажется в другом измерении. Однажды ночью, когда Мариан проснулась от очередного кошмара — Энн уже спала, и в доме было совсем темно, девушка выпила воды, чтобы успокоиться. Узерли подошла к окну и возвела глаза к Небу — туда, где уже вовсю горели звезды. Мариан верила, что если загорается в Небе самая яркая звезда, и если загадать ей самое сокровенное свое желание — загадать от всего сердца — искренне, то оно обязательно сбудется. Она всегда в это верила. Вот только… Об этом поверии ей никто не рассказывал. Ни Энн, ни другие местные жители — те немногие, которые не плевали ей вслед и не кривились от одного лишь ее вида. К числу этих немногих принадлежал лишь старый библиотекарь — пожилой мужчина с седыми волосами и добрыми карими глазами. Мариан нередко брала у него книги — она ничем другим ведь до знакомства с Неудачниками и не занималась. Он любил Мариан. Часто приглашал ее остаться с ним на чай с печеньками после рабочего дня. Сперва еще совсем маленькая девочка отказывалась, будучи уверенной, что все в этом городе желают ей зла и что ей не стоит здесь задерживаться и уж тем более — заводить себе друзей, но позже, когда мудрый мужчина завоевал доверие нелюдимого подростка, Мариан стала чуть ли не безоговорочно доверять ему и рассказывать свои даже самые сокровенные тайны — те, которым она не делилась даже с Энн — а это о многом говорило. Именно мистер Эндрю —так звали библиотекаря — однажды сказал ей то, о чем Мариан не забывала еще много-много лет: — Никогда не отказывайся от чаепития. И в особенности не отказывайся от чаепития с человеком, с которым тебе нравится проводить свое время, звездочка. Звездочка… Он так часто ее называл. И Мариан это очень любила. Когда он так называл ее, она звонко смеялась и словно светилась изнутри. Он — библиотекарь, а она — его звездочка. Он рассказывал ей всякие легенды и сказания, которые она так любила, будучи ребенком, и охотно спрашивал про книги — понравилось ли ей, какие герои ее впечатлили, какие нет, понравился ли ей сюжет книги, удивил ли финал, которые она с радостью брала из библиотеки и буквально взахлеб читала. Порой Энн не могла ее уложить из-за того, что Мариан так увлекалась прочтением книги — пока не дочитает, не может уснуть — интересно ведь. Он говорил, что знал ее маму. И однажды вскользь — как бы невзначай — бросил о том, что на самом деле ее мама очень любила свою девочку и никогда не хотела ее бросать. Просто… возникли определенные обстоятельства. В жизни бывает так, что приходится поступать так, как тебе совсем не хочется. Но ничего поделать с этим ты, увы, не в силах. В жизни так бывает… Мариан же в ответ, заметно нахмурившись, злостно бросила, что если матери — да любому человеку — действительно дорог другой человек, то он перевернет этот мир — свернет горы, что угодно сделает, но найдет способ и не оставит его одного. Не бросит. Если ее мать с такой легкостью выбросила из жизни свою дочь — и спустя столько лет не попыталась сделать даже малейшей попытки выйти с ней на контакт — найти ее — значит не так уж она ее и любила — в то время как маленькая девочка плакала и умоляла самую яркую звезду лишь об одном: чтобы к ней вернулась мама — Мариан казалось, что если бы много лет назад ее мать вернулась к ней, вернулась бы за ней, то Мариан простила, она бы поняла. Сейчас нет. Сейчас уже не поймет. Сейчас уже не простит. Мариан не прощает предательства. Больше не прощает. Больше никто не сделает ей больно. Откуда она об этом знает? Откуда-то знает. Кто-то ей об этом говорил. Это она точно помнила. Кто-то, кого она знала очень давно. Кто-то, от кого она слышала... (О заблудших душах) ...о той песне в лесу… Но кто же это был? Она вспомнит. Обязательно вспомнит. Она знает, что вспомнит. Но потом. Потом когда-нибудь. Но не сейчас. И тогда, когда девушка отошла от окна, целиком отойдя от кошмара и уже собралась идти спать, она внезапно остановилась. Нечто заставило ее остановиться. Зеркало. Старое большое зеркало. Оно светилось. Нет, не оно само. В нем светились светлые — одинокие огни. Мариан сперва не поверила своим глазам — нет, ей кажется — она наверняка еще спит, и все это лишь часть сна, потому что в реальной жизни такого не бывает — зеркала не светятся изнутри, в них не блуждают светлые огни. Но эти огни… Они были не такими. Не такими, как те синие огни в лесу. Только сейчас девушка начала это понимать. Те огни, хоть и холодные, были… хорошими. А эти… Хоть и светлые, но девушка чувствовала буквально, как от них исходит зло. И они… Крутились. В каком-то дьявольском танце, словно гипнотизируя и зовя ее за собой. Тогда Мариан начала медленно идти по направлению к зеркалу, чувствуя, как собственное тело и разум предают ее. И то, что она почувствовала тогда, не давало ей покоя еще много ночей. Мариан почувствовала невыразимый страх. Страх. Так страшно ей не было еще никогда в жизни. И тогда… В глове ее прозвучал тихий, ласковый и мелодичный голос — женский голос: — Просто не поддавайся, Мариан. Просто не поддавайся. Находясь под воздействием какого-то дьявольского гипноза, который туманной пеленой застилал ее глаза и чувствуя, что ее уже ничто не спасет, девушка в последней попытке собрать силы, зажмурилась, застыла в такой позе на мгновение, и открыла глаза. И небесные глаза ее сверкнули невероятной синевой в этот момент — пелена мигом растаяла, а зрачки вдруг приобрели невероятный ярко-синий оттенок — она видела в отражении. И в тот же момент, словно после резкой вспышки — те светлые огни вмиг исчезли — словно их не было и вовсе. Они испугались ее. Ее глаз. Ее глаза ослепили их.. После этого девушка, озадаченная и окончательно сбитая с толку — что это были за огни и какого черта они отражались в зеркале и звали ее к себе — что это был за голос, который спас ее и какого черта он кажется ей таким родным и знакомым и еще куча вопросов крутились в ее голове, а ответов на них все не было, легла в постель, проворочавшись без сна и прекрасно зная, что этой ночью ей не уснуть — смогла забыться сном лишь под утро. На следующий день Мариан рассказала Энн о том, что произошло ночью. Сперва женщина довольно скептически выслушала подопечную, устало скривив губы. Мало ли что может привидеться ночью? Разве не учила Энн ее? В случае если вторая вскакивала ночью от кошмара, нужно было просто подойти к окну, выпить воды и тихо прошептать: «Куда ночь — туда и сон». Вот и все. Мариан так и делала. Да. Ровно до тех пор, пока не увидела светящиеся огни в старом дряблом зеркале, которому было не менее ста лет.

Ветер Севера Спой мне о доме моём Что посмела забыть В небо серое Мы на рассвете уйдём До Чертогов Судьбы Лёд дробят у крыльца Кони Часа Конца В ожидании зова последней трубы...

Но стоило лишь девушке упомянуть о светлых — нездорово-желтых огнях — которые кружились в странном танце и затягивали ее к себе, как женщина на мгновение застыла на месте. Глаза ее на миг блеснули мучительным блеском, и Мариан показалось, что в них засветился ужас. Но лишь на одно мгновение. Один удар сердца. После к старухе вернулось прежнее спокойствие и невозмутимость, и она продолжила изготовлять очередное зеркало. Но того, что девушка увидела в глазах старой опекунши ей хватило, чтобы запомнить на всю жизнь и не забывать — просто будучи не в состоянии выкинуть это из своей памяти — ведь, что ни говори, а память забывать не умеет — еще много-много лет. Приступ панического страха и ужаса. Страха перед неизбежным. И что было еще более ужасным — бессилие. Бессилие перед этим самым ужасом. И невозможность. Невозможность хоть как-то повлиять на этот кошмар. Кошмар из глубин. Просто на следующий день Мариан, едва открыв глаза и сладко зевнув, тут же вскочила в ужасе и уставилась вниз. На груду осколков, которые еще буквально вчера были прекрасным старинным зеркалом, и которое так нравилось и самой Мариан, и Энн. И на женщину, собиравшую их и что-то шептавшую при этом. Девушка не могла поверить. Как? Она что, просто взяла и… и разбила его? Но как же это… Энн не была настроена на разговор — девушке не понадобилось много времени, чтобы понять это. Все было ясно по ее глазам, которые блестели лихорадочным и потерянным блеском. Женщина нервно и дерганно собирала осколки и, по неосторожности ли или же просто в силу странной растерянности, которую Мариан раньше никогда за ней не замечала, слишком резко схватила осколок, невольно сжав его при этом, и порезала себе руку. Кровь брызнула из ее запястья, но старуха, казалось, не обратила на на это и вовсе никакого внимания. Лишь спустя пару мгновений, когда Мариан осторожно подошла к ней, с одной стороны немного опасаясь трогать Энн в таком странном состоянии — в состоянии, в котором Мариан не наблюдала ее еще никогда в жизни — с другой же стороны понимая, что помочь ей надо, иначе старуха просто истечет кровью и забрызгает все вокруг — и кто тогда это все будет убрать? Мариан что-ли? Лишь когда девушка подлетела к опекунше и сделала попытку перевязать ее руку, Энн вернулась к реальности, раздражительно сбросив руку подопечной и зажав другой рукой свою собственную — раненую. Все это время она молчала. И лишь только когда Энн наложила повязку на руку и более-менее вернулась к реальности, продолжив убираться, она бросила на кроткий вопрос девушки: «Что там?» — А ничего, — Энн замолчала внезапно, а после удрученно прибавила: — Зеркала врут, Мариан. Это точно. Не верь ему. Не верь мерцающим огонькам. Они тебя погубят. Девушка не решилась задавать женщине дальнейшие вопросы и расспрашивать ее о причине такого жестокого обращения с зеркалом, но ее слова еще долго заставляли Узерли погружаться в глубокие раздумья и напрягать все свои извилины по части того, что же все-таки имела ввиду Энн, когда говорила о том, что зеркала врут и о том, что мерцающие огни приводят к смерти. Но летом таскать мешки с зеркалами по палящему солнцу было совсем невмоготу. И тогда они шли обходной дорогой. Девушка покорно провожала опекуншу, но ровно до тех пор, пока не начинались самые дебри леса. Энн тогда останавливалась, забирала товар и уходила, каждый раз строго-настрого предупреждая Мариан и запрещая ей заходить вглубь леса. Чтобы ни случилось, она не должна заходить в сердце леса. Там — смерть. И сейчас, девушка, не веря собственным глазам, радостно вскрикнула, в очередной раз поражая остальных — они уже битые полчаса искали выход из этого чертовского места, а она меньше чем за десять минут управилась. А сама говорила, что не знает дороги. — Это та дорога, Билл. Это дорога к моему дому…