The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Грустная девчонка с льняными волосами

To the moon and back...

Остальные непонимающе переглянулись за спиной Мариан, окончательно сбитые с толку. Откуда она знает? Разве не Узерли еще час назад вопила о том, что в жизни не ходила через лес и уж тем более не знает короткой дороги к дому. А сейчас... — Т-ты уверена? Девушка обернулась и, слегка удивившись, ответила, приподняв уголки губ в ласково-озадаченной улыбке: — Конечно уверена, — как вообще можно говорить о чем-то неуверенно? А в случае с Узерли так это вообще было абсурдом. Мариан в принципе не знала понятия "неуверенно" — Видишь, куда уходит дорога, — девушка указала рукой в направлении, в котором тропа извивалась в глубину леса, уходя вниз, в самом своем конце огибая лесные дебри. Там, где дорога уходила влево, виднелась светлая веточка красивого цветка. Сирень — судя по прекрасному нежно-перламутровому цвету и сладостному аромату. Сирень закрывала дальнейший вид на дорогу, а потому понять, что скрывал в себе дальнейший путь, было задачей не из легких. — Видишь вон тот кусочек сирени? — Мариан плавно перевела руку в воздухе, указывая на прекрасное лесное растение. Парень согласно кивнул. — Прямо за ним поворот налево, и мы у цели, — Мариан сделала остановку, а после лукаво улыбнулась и продолжила: — Можете осчастливить Ричи и передать, что его мольбы были услышаны. Мариан оглянулась и, изящно скривив светлую бровь, спросила: — А кстати, где он? — Он ос-стался изучать карту, — бросил Билл, стараясь скрыть улыбку. А после остальные взорвались бурным беззаботным смехом. Когда Эдди вернулся на поляну, Тозиер действительно все еще с умным видом вчитывался в огромную карту города, нарочито показывая, что ему здесь все понятно, и как они, тупицы такие, могли тут заблудиться, подумать только! Каспбрак крикнул чтобы тот отрывал свою задницу от травы и присоединялся — они нашли дорогу. Ричи же, показательно игнорируя хаос, перевернул карту под другим углом, и бросил: — Смотри не засветись от счастья. И вообще, прекращайте приписывать себе чужие заслуги. Если бы не Узерли, фиг бы вы из этой задницы выбрались. Эдди окинул друга удивленным взглядом и, фыркнув, бросил в ответ: — Что значит "вы"? А "Вы"? — А мы, — буркнул Тозиер себе под нос, — до сих пор страдаем этой хреновиной. Это не карта, а какое-то атомное оружие против моей психики. — Тебе напомнить, чья это была идея — переться через весь лес? Между прочим, Мариан тебя предупреждала... — при этих словах Тозиер закатил глаза и раздраженно остановил второго: — Ну все-все-все, захлопнись. Что ты раскудахтался? — при этих словах парень мирно выставил руки вперед и нехотя поднялся. — Выбираться — так выбираться. Ричи показательно отряхнулся, в этот момент до жути напоминая самому себе Аду — странно... откуда у него это? — он ведь раньше никогда так не делал. А когда тот оторвался от такого поистине увлекательного и познавательного занятия, то тут же столкнулся с недовольно-раздражительным взглядом Эдди, и тут же зло выдохнул: — Что тебе еще не нравится? — Кончай страдать всякой ерундой и зови остальных, — при этих словах Ричи открыл рот, собираясь что-то сказать, возмущенный до глубины души. Но после внезапно передумал и молча развернулся, тихо выругавшись себе под нос и бормоча что-то наподобие: — Это им не то, то им не то. Нашли себе личного швейцара. В то время как Мариан и остальная тройца занималась упорным поиском выхода из этого чертового места, где точно творилось что-то за гранью людского понимания, остальные Неудачники, беспечно развалившись на траве, не меняя своего положения, вдыхали свежий лесной воздух и наслаждались редкими минутами отдыха - пусть даже незапланированного. Ада все так же по прежнему вглядывалась в прекрасное предвечернее небо, на котором уже начали понемногу проступать первые вечерние звезды, и на губах ее впервые за долгое время играла умиротворенная улыбка. Бэлла и Стэнли, которые сидели друг напротив друга: парень — поджав одно колено к груди, а девушка — мило сложив ноги в позу лотоса. За то время, что остальные искали выход из этой... ситуации, Андертон сплела для парня причудливый веночек из лесных трав. Пока девушка с азартом в глазах собирала ароматные травы, ловко перебирала изящными пальчиками стебельки растений и усиленно сопела над своим творением, парень с какой-то глупой-преглупой, совершенно нехарактерной для него улыбкой — те, кто знал Стэнли, раньше непременно бы сказали, что у него просто не могло быть такой идиотской улыбки — наблюдал за ней, тщательно следя за каждым ее шагом. У девушки не было длинных ногтей, в последнее время вошедших в моду — особенно у ее ровесниц — ногти ее были лишь аккуратно обрезаны и идеально сочетались с нежной хрупкой ручкой и аккуратными точеными пальчиками. Куда уж ей такие ногти при том, что она любит делать всякие такие мелочи наподобие веночка из лесных трав, а уж с ее работой и подавно. Действительно. О каких ногтях может идти речь? Тем более Стэнли — то есть, все Неудачники, конечно же — любят ее и такой. К слову говоря, и у остальных девушек из их компании длинных ногтей также к удивлению не наблюдалось. Было ли это связано с простым удобством и стандартом скромной красоты, к которому они привыкли, или же речь шла о желании не попадать под влияние толпы и слепо следовать за мановением моды — этого никто не знал. У Бэллы это было скорее связано чисто с удобствами — длинные ногти обошлись бы ей дорого — и речь шла не только о финансовых средствах. Если бы их куратор увидел, что у нее длинные ногти, он бы с инфарктом слег. Что касается Мариан и Беверли, то эти девушки в принципе не привыкли следовать за последними стандартами моды — им нравились аккуратные короткие ногти, которые радовали глаз и доставляли минимум забот — девушки просто любили это в себе и не хотели менять. Ведь, в конце концов, естественность — это всегда красиво. А в наше время так и вообще раритет. Всякие химические чудеса над собой в наше время встречаешь у каждого второго, естественность же встретить — задача не из легких. А Ада... Когда-то, очень давно, еще до того, как маленькая черноволосая девочка впервые села за инструмент, у нее были ногти. Прекрасные длинные ногти, которым завидовали и о которых мечтали все ее знакомые. Но вскоре ей пришлось их обрезать — с такими ногтями о рояле она могла забыть. Как ни сильна была ее любовь к красивым ногтям, любовь к роялю их победила. А после того, что... произошло... После того, как Ада узнала, что больше никогда не сможет играть на фортепиано, она так и решила оставить все как есть. Ногти были короткими — пусть такими и останутся. В память. О том, что произошло. И о том, чего она больше никогда не сможет делать. Пусть служат ей памятью о том, что она хоть совсем немного, но была счастлива. Когда Андертон с довольной улыбкой доплела свое творение и со смущенной улыбкой надела ее парню на голову, тот внезапно усмехнулся. После резко перехватил ее руку и мягко поднес к губам, задержав в своей ладони на мгновение дольше, чем следовало. Девушка вспыхнула, почувствовав, как жар его поцелуя опалил кожу и сдавленно выдохнула, почти пожалев и почти почувствовав его неохоту, когда он выпустил ее руку. Бэлла смущенно заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Внезапно Стэнли, который не отрывал взгляда от девушки, поднес руку к крошечной фиалке, покоящейся на земле. Он с легкостью оторвал ее от земли и шутливо провел ей по носу албанки. Девушка забавно сморщила нос и чихнула. А после они вдвоем звонко рассмеялись, наслаждаясь друг другом. Они... Они не успели поговорить о них после того дня, когда обоим им привиделся самый страшный кошмар из всех возможных в воплощении женщины с картины и покрытых холодными язвами родных Бэллы. Ну не могли они. Не могли, хотя оба прекрасно знали и понимали, что та ночь была последняя, и что больше такого не будет. Дальше их пути разойдутся. И... придется попрощаться. Прощаться? Нет. Как же ... Они же... И тогда Стэнли станет счастливым с Дженной. Счастье... Да. Он обязательно будет счастливым. Так сказала Бэлла. Вот только... сможет ли он стать счастливым без нее? Нужно ли ему вообще это счастье без нее? А Бэлла... А что Бэлла? Бэлла встретит парня, который полюбит ее также сильно, как и...тУрис почувствовал, как его словно током ударило по ребрам. Черт, больно. Ох, как же больно было думать про нее с другим. Как же это было больно. Боже, неужели это вправду произойдет? Неужели ее будет держать в своих руках кто-то другой? Не он... Неужели она будет улыбаться не для него? Неужели она будет счастливой не с ним... ...не умеют. Не умеют они прощаться и все. И особенно прощаться сейчас — когда в груди что-то ноет. Больно дерет когтями, словно голодный пес доски наглухо заколоченной будки. Но, в любом случае, об этом они сейчас не будут говорить. Не будут прощаться. Оба ведь и так прекрасно понимают. Понимают более чем. Когда надо будет — они это сделают. Но не сейчас. Не сейчас и не здесь. Не там, где они могут быть свободны от предрассудков этого долбанного мира, где они не могут быть вместе, не там где их связь никто не осудит, не там, где он обнимает ее и забывает о том, что глупые, ничего непонимающие местные недавно прочитали ему самому лекцию относительно связи с этой сомнительной эмигранткой и доложили об этом Равинну, за что Стэнли поплатился тремя или даже больше здоровым ребрами. Их редкие минуты покоя и какого-то тихого, с оттенком аромата лаванды в ее волосах и фиалок в ее глазах, счастья нарушил резкий возглас Тозиера, который вновь осчастливил поляну своим присутствием и показательно скривился, когда Стэнли шутливо провел фиалкой по носу девушки. — Так, сладкая парочка, давайте-ка возвращайтесь в семью. У нас там движуха полная началась. Сейчас будем из этой жопы выбираться. Урис с явной неохотой встал, после подал руку Бэлле, которая поднялась вслед за ним и изящно поправила прическу. Когда юноша и девушка более-менее привели себя в порядок, то тут же встретились с раздраженным взглядом угольно-черных глаз. Когда Стэнли и Бэлла мирно сидели на земле, Тозиер не мог лицезреть той милой-премилой безделушки, которую для Стэна смастерила Бэлла. Но как только Ричи открылся невероятный вид на новый аксессуар друга, у того удивленно поползли брови наверх, и он хмыкнул: — Мой Бог, меня сейчас бабочками стошнит от умиления, — Бэлла тихо рассмеялась себе под нос — ну а чего еще можно ожидать от Тозиера? Но несмотря на дрянной характер этого странного смольноволосого парня, девушка не могла не признать того, что Ричи Тозиер был душой их Клуба и всегда занимал особое место в ее сердце. Также как и она у него впрочем. В то время когда Бэлла прижимала кулачок к губам, силясь скрыть улыбку, Ричи с самым внимательным видом присматривался к Стэну — точнее, к веночку на его голове. После того, как Тозиер обошел Уриса раз пять, а может и больше, он внезапно добавил: — Знаешь, а тебе идет. Покраше мамашки Эдди будешь, — в ответ на эту реплику Стэнли покачал головой и невозмутимо показал тому средний палец. Ада, услышав шум подле себя и четко различив в этом шуме голос Тозиера — как это обычно бывало, весь шум создавался при участии одного только его голоса — неохотно приподнялась а локтях и быстро смекнула, что выход они все-таки нашли, судя по активной жестикуляции Тозиера, который что-то пытался доказать Стэну, в то время как тот с поразительным спокойствием наблюдал за ним. Девушка вновь откинулась на траву, упрямо цепляясь за ускользающие размышления и, досчитав до десяти, поднялась окончательно. Решение относительно велосипедов было принято молниеносно и единогласно. Билл предложил оставить их просто здесь, а утром вернуться за ними — им ведь все равно возвращаться этой тропой, если они, конечно, снова не заблудятся — а так зачем зря тяжесть таскать? Да и потом, здесь ведь лесная глушь. Что может тут с ними случится? Не украдут же их в самом деле? А вообще кто знает — ведь силы природы обычно очень любят спорить с Неудачниками. Но сейчас не об этом. В ответ на шедевральное предложение их лидера, до которого в силу всеобщей усталости и состояния мозг-сейчас-взлетит, никто бы не додумался, подростки лишь согласно закивали головами и последовали прямо по тропе. Кто знает, куда приведет их эта дорога. Впереди процессии неслась, чуть ли не пританцовывая, Мариан. В глазах девушки плескалось неподдельное веселье. Усталость, которая была вызвана недавним изнурительным поиском дороги домой, сняло как рукой, стоило лишь ей выйти на тропу, к которой ее привели блуждающие огоньки. Смятение и странная отрешенность от всего живого — и в первую очередь от окружающего ее реального мира, которая еще совсем недавно — каких то жалких пару минут назад занимала все ее мысли — теперь также куда-то бесследно испарилась. Словно ее не было и вовсе. Хотя, пожалуй, все же какие-то отголоски тяжелых раздумий все еще тлели внутри девушки, как тлеют угли под пеплом старинного камина, и вовсе не собирались оставлять ее в покое. И пусть по девушке трудно было сказать, что она погружена в самые глубокие раздумья, никто не мог знать того, что сейчас творится у нее внутри. Она была непредсказуема. Для своих друзей, для старой опекунши Энн, для окружающих ее людей, и, в первую очередь, для самой себя. Следом за Мариан шел Эдди, не сводя взгляда с их путеводительницы. В его глазах читалась странная смесь чего-то. Чего-то, что раньше никто не видел. Такая странная смесь – какой-то чарующий блеск вперемешку с горьковатой какой-то нежностью – делала его красивее? моложе? удивительней? и появлялась только тогда, когда он смотрел на Мариан. Парень видел в своей жизни много девушек. Но, готова поспорить, ни одна из них не видела еще его глаза такими чарующими и завораживающими. Юноша едва поспевал за льняноволосой девчонкой – а потому прилагал невероятные усилия воли к тому, чтобы не обращать внимания на неслабую гематому фиолетового цвета на его груди и раз от раза не вскрикивать от боли в грудной клетке — все-таки удар Генри не прошел для него бесследно. Несмотря на то, что уже прошло не так уж и мало времени, боль, судя по всему, еще долго не собиралась оставлять в покое Каспбрака. А потому ему лишь оставалось молча терпеть, сцепив зубы и, переведя все свои мысли на Мариан, просто изумляться — она ведь целый день провела на ногах, откуда в ней столько энергии? Остальные вон еле ногами перебирают. А ведь и вправду, остальные Неудачники чуть ли не валились ног. Уставшие от долгих поисков, но счастливые оттого, что они наконец-таки нашли из этого всего выход, подростки мечтали лишь об одном: как бы им поскорее добраться до дома Мариан и рухнуть там. Можно прямо на пол. И отдохнуть. Да. Ведь человек должен отдыхать. Хотя бы иногда. Вслед за Эдди шел Билл. За ним — Беверли. За ней — Майк, Бэлла, которая с самым счастливым видом из всех возможных, шагала, завернутая в куртку Уриса, любовно прижимая ее к себе — хотя стояла, в общем-то, не такая уж и холодная погода — не такая, при которой следует заворачиваться в куртки. Нормальные люди бы в жизни не надели при такой теплой погоде — даже при том, что на лес уже опустились сумерки — теплую куртку. Тепло было словно в самый жаркий августовский день. А хотя, это ведь Бэлла. Ее никогда не волнует, что о ней думают другие. Разве ее страсть к танцу под дождем тому не подтверждение? Стэнли, к слову, до сих пор нес у себя на голове веночек — он бережно хранил любую безделушку, которую ему дарила Бэлла – начиная от подобных самоделок и заканчивая дешевыми часами, которые тем не менее составляли два ее месячных заработка, на которые девушка терпеливо копила, намереваясь подарить их парню на день рождения. Он вроде хотел похожие — на дорогие у нее все равно нет денег — пусть хоть будут такие, при этом постоянно отказывая себе во всем и сидя на хлебе и дешевых йогуртах. И хотя этот подарок не нес в себе особой ценности, но то тепло, которое засветилось во взгляде Стэна, стило ему лишь только открыть упаковочную бумагу и увидеть то, что ему преподнесла Андертон в подарок тогда, явно стоило всех потраченных усилий. Он наверняка обо всем догадался — о том, как она голодала и отказывала себе во всех желаниях, лишь бы только купить ему эти часы — наверняка знал он и о том, какую космическую сумму они для нее представляли, даром что были простой подделкой. И хотя его отец тогда подарил ему именно те часы, которые он так хотел, Стэнли и не подумал не то что носить — просто распаковывать их: они так и стоят завернутые у него дома — Бэлла видела — в то время как ее часы он носит каждый день без исключения с той особой гордостью и достоинством, которые всегда греют ее душу и лишь подтверждают для нее, что Стэнли — лучший парень в этом мире. Урис все с той же глупой улыбкой на лице шагал за девушкой, вяло отмахиваясь от недовольного бурчания Ричи в его адрес: пусть снимет венок и не позорится, он знает на кого вообще похож в таком виде? и каких-то лукаво-понимающих улыбок остальных. В конце концов, его чувство к Бэлле уже давно ни для кого не были тайной. Ни для кого, кроме самого Стэнли. Какой-то сплошной парадокс, правда? Вслед за Урисом плелись Бен, после — Ада, и в самом конце — Ричи который до сих пор не мог угомониться и причитал что-то себе под нос, видимо все еще не в силах смириться с тем, что на этот раз кто-то реально оказался ну, если не умнее его, то проворней точно. Так процессия прошла еще несколько шагов, как внезапно движение почему-то остановилось. Сзади послышались возмущенные крики, кто на кого упал и кто кому что отдавил. Похоже, от недавнего отдыха в виде десятиминутного сна под кронами лесных деревьев отошли все. Неудачники непонимающе уставились вперед — заглядывая через плечо друг другу. В чем проблемы? Впередистоящая Мариан непонятно зачем наклонилась и начала копошиться вокруг себя. На вопрос подростков, которые выпытывали у Эдди, какого фига они остановились, парень лишь пожал плечами. Он пока еще сам не понял, чего ради Мариан так нагло остановила движение и чем таким важным она там занимается. Лишь когда Узерли вновь приняла свое изначальное положение, выпрямляясь, остальные узрели наконец, ради чего они поотдавливали друг другу конечности. Она… сняла обувь? Да. Именно так. Девушка с легкостью прихватила свои летние полутуфельки-полутапочки и как ни в чем не бывало, продолжила движение. В ответ на изумленный взгляд друзей, девушка лишь пожала плечами и чарующе улыбнулась, пояснив: — Говорят, земля забирает нашу боль, — встретившись взглядом в этот момент с Эдди. Парень нахмурил брови. Откуда она… Он ведь не показывал… А после девушка с еще большим энтузиазмом бросилась вперед. А вот остальные Неудачники, казалось, на мгновение застыли, окончательно сбитые с толку. Первой последовала примеру Мариан Беверли. Рыжеволосая девчонка скинула с себя обувь, с наслаждением ступая по холодной земле и вдыхая при этом чистый лесной воздух. Надо же. Действительно, словно стало легче дышать. Беверли с улыбкой посмотрела вслед Мариан. Она и вправду удивительная. А после Марш, не раздумывая, чуть ли не вприпрыжку последовала за Мариан, подражая ее примеру и таким образом обгоняя Эдди. Вслед за ней ринулась Бэлла. Однако не преодолела Андертон и пару шагов, как внезапно девушка остановилась, вспомнив, видимо, о чем-то важном. Бэлла обернулась — губы ее озарила беззаботная улыбка, и она тут же подбежала к Стэну, который так и остался стоять на месте, рассеяно уставившись ей вслед, не до конца понимая, что она собралась делать. Бэлла между тем, начала что-то возбужденно шептать юноше с азартным блеском в глазах, теребя его за рукав светлой рубашки, края которого были старательно завернуты на три четверти — он лично потратил на их педантичное завертывание добрых двадцать минут своего утра. Ничего, двадцать минут убил — зато результат не обманул его ожиданий. Именно это его упрямство заставляло парня в буквальном смысле этого слова идти напролом – биться пока не рухнет стенка, или же пока не рухнет он сам — и которое многие величали его судьбоносным проклятием, другие же немногие – к числу которых принадлежала и сама Бэлла — не только не считали пороком, но и видели в этом добродетель в лице беззаветного упорства, которому многим стоит поучиться. В ответ на горячее щебетание Андертон, Урис сперва отрицательно покачал головой, ясно давая понять, что эта авантюра с ним не пройдет и на этот раз пусть веселится без него. Тогда Андертон наигранно скривилась и, запрыгав на месте от нетерпения, начала что-то еще возбужденней шептать, рискуя просто оторвать ему рукав рубашки при этом – с такой резвостью она его дергала. Когда все ее веские аргументы закончились, а решение Уриса все так оставалось непреклонным, девушка просто вздохнула и решилась на последнее – то единственное, что могло разубедить Стэнли и разом снести всю его непреклонность на нет. Андертон заглянула ему в глаза и пару минут просто пристально вглядывалась в глубину его ореховых глаз, словно пронзая насквозь и вознося немую мольбу. То единственное, чему никогда не мог противиться Стэнли, были ее глаза. Молебный и буквально умоляющий блеск ее карих глаз, творил чудеса с ним, так, что то, от чего парень категорически отказывался пару минут назад, он брался беспрекословно выполнять со странной улыбкой на лице, поражаясь то ли собственной безотказности, то ли ее безрассудству. Так и сейчас. Не прошло и пары минут – не пробило его сердце и пары ударов, как юноша тут же устало вздохнул и нагнулся к собственной обуви, признавая собственное поражение – каждый раз он мысленно обещал себе одержать вверх в этом безмолвном поединке взглядов и каждый раз он с какой-то глупой безысходностью и покорностью проигрывал, заранее зная, что в чем-чем, а из этой молчаливой схватки ему никогда не выйти победителем. Но все эти поражения… были они какими-то… хорошими, что ли? Это были единственные поражения в его жизни, которые он уступал Бэлле с радостью? благоговением? – необъяснимым чувством правильного исхода событий – словно так все и должно быть, но так с ней – только с ней – ни с кем больше – какой-то странной горькой сладостью? отдающей всполохами счастья и озорства в ее глазах? Бэлла же, увидев, что парень окончательно сдался под мольбой блеска ее глаз и уже показательно скинул свои кожаные туфли – надел бы сандалии, летом-то — захлопала в ладоши и, в свою очередь, также поспешила как можно скорее скинуть с себя сандали. А после Бэлла залилась звонким смехом, прижалась мягкими податливым губами к его щеке и унеслась вперед, напрочь забыв о брошенной на земле обуви. Стэнли машинально поднес руку к щеке и незаметно для него самого глупая улыбка расцвела на его губах. Бэлла и раньше так делала – и не сосчитать на пальцах, сколько раз она целовала его, и каждый раз при этом парень словно светился изнутри и сам он становился… красивее, что-ли? Моложе точно. Без вечной хмурой складки меж бровей, которая придавала ему лишние годы, так что даже его друзья порой загадывались, сколько ему лет - шестнадцать или сорок. Даже, пожалуй, не сколько моложе, сколько счастливее. Стэнли и сам не до конца понимал, каким счастливым его делала Бэлла. И как он сам только не видит? Как он сам не видит, что его счастье – как счастье никого другого – совсем рядом. Вот же оно – то, что недавно поцеловало его в щеку и умчалось вдаль леса. Он и сам не замечал, каким счастьем искрились его глаза, стоило Андретон просто улыбнуться, так что даже Тозиер при виде таких неожиданных проявлений нежности со стороны девушки бубнил: «Смотри не засветись от счастья. Иначе будем тебя вместо лампочки использовать». Наверняка, такие нередкие колкости вырывались у него раньше от детской – какой-то слишком наивной ревности, ведь Тозиер, хоть и был балаболом, но гораздо острее остальных чувствовал, что девушка любит его самого меньше. Годы спустя это чувство в нем лишь укрепилось – разве что беззаботно-детская еще ревность сменилась глумливостью и непристойными намеками, неустанно напоминая о том, что несмотря на все горячие уверения Андертон о том, что она любит их всех – Неудачников, то есть, одинаково сильно, но одного из них она всегда будет любить все-таки больше – любить той, особенной любовью, которая возникает между двумя. Как неожиданно вдруг ускоряло свой темп сердце, стоило ей лишь прижаться к его грубой щеке своими мягкими устами – устами мягкими, нежными, податливыми… Порой парень ловил себя на мысли о том, что смотрит – неприлично — до злостно-неодобряющего шепота окружающих – смотрит на ее губы – или, быть может, ему так просто казалось? Бэлла. Стэнли покачал головой. Вот ведь чудо. Опять забыла сандали. И как это у нее всегда получается? Урис хотел было окликнуть Андертон, но увидев, что ее уже и след простыл, лишь сжал губы и наклонился к брошенным предметам одежды на земле. Так он и направился за темноволосой своей спутницей – в одной руке держа пару своей обуви, во второй — обувь Андертон. Вслед за ними двинулись Бен и Ада. Хенском, не особо заботясь с вопросом обуви и неотвратимых последствий в виде не слишком чистых стоп, лишь пожал плечами и, следуя за остальными, аккуратно снял свою обувь, смиренно покоряясь всеобщему единогласному решению. Ада же, нарочито нахмурясь, сперва даже виду не подала не то чтобы снять сандали, а просто о том, чтобы подумать об этом – сама мысль об этом казалась ей преступной – потом ведь будет столько грязи – в жизни не отмоешься! Так как из всех Неудачников – если только не из всех жителей Дерри Ада особенно болезненно воспринимала вопрос чистоты – в этом плане она, пожалуй, переплюнула даже Эдди – то первые пару шагов речи о том, чтобы снять сандали, не могло быть вообще. А потому Кейн с гордым и непреклонным видом прошагала еще добрую пару метров с наглухо застегнутыми сандалиями. Но стоило ей пройти еще несколько, как девушка неудачно споткнулась об выпирающий корень старого дерева, тихо выругавшись при этом, отчего машинальный смешок слетел с губ Тозиера при виде этой забавной сцены – хвала Небесам, ей удалось удержать равновесие, иначе поцелуй с землей был бы неизбежен. Откровенно говоря, Ада была лютой противницей суеверий и всегда горячо отрицала существование знаков свыше, но в данной ситуации отрицать вмешательство знаков судьбы как таковых было бы просто глупо. Словно сама судьба намекала ей не задирать нос и не топать своей маленькой ножкой, а просто последовать за остальными – в конце концов, однажды она уже сыграла на гордости и непокорстве – и очень дорого за это заплатила — и просто дать земле забрать свою боль. В конце концов, чего-чего, а боли в ее жизни действительно было много. Слишком много. Так не должно было быть. Девушка раздраженно наклонилась, намереваясь снять обувь. Невольно взгляд Ричи приковался к ее крошечным ступням. Парень словно завороженный наблюдал, как девушка снимает с себя летние сандали, испытывая нездоровое желание увидеть ее ступни. Наверняка, кожа на ее тоненьких ножках такая же белоснежная, как и на лице. И Тозиер не ошибся. Ее крошечные ступни словно сияли белизной и чистотой, пальчики были плотно прижаты друг к другу, а ноготки аккуратно обрезаны. Даже ее ступни казались шедевром искусства. Ведь правда: разве может быть у смертной такая правильная форма, такая благородная светлая расцветка, такой грациозный изгиб простой ступни? Ричи тут же глупо оборвал себя, поймав на том, что откровенно пялится на ее ноги. Сама девушка этого не замечала, целиком погруженная в увлекательнейший процесс снятия своей обуви. Когда с первой задачей было покончено, Ада поднялась, изящно отряхнулась, что у нее вошло – и судя по всему, всегда входило — в привычку, как заметил Ричи – и, прихватив пару сандалей, неспешно прошла вниз. Теперь на поляне остались двое – Ричи, который смотрел вслед удаляющейся фигуре Ады и Эдди и переводил взгляд то на тропу, на которой уже почти скрылись остальные, то на землю, словно эти два данные предмета интересовали его больше всего, по все видимости, напряженно что-то обдумывая при этом. После так неловко и нехарактерно, особенно для компании в которой числилось имя Ричи Тозиера, молчания, Эдди внезапно присел на одно колено, медленно но твердо намереваясь сделать то, отчего глаза Тозиера чуть было не вылетели из орбит. Эдди Каспбрак – болезненный ипохондрик, который раньше через каждые пять минут целовался со своим ингалятором – а кстати, где этот его незаменимый спутник жизни? И какого черта он… он что, ни разу за время их общего похода не пользовался им? Да. Так и есть. Да уж, отношение Тозиера к случайному чуду уже не казалось таким скептическим непоколебимым. Для антуража Ричи даже снял свои очки и показательно протер их, явно отказываясь верить в происходящее и желая проверить свое зрение (а заодно и психику) на адекватность. Сегодня просто был жаркий день, они тащились по палящему солнцу, здорово измотались, вдобавок ко всему едва не стали пленниками лесной глуши, чудом найдя выход, и… и ему просто показалось. Не мог Каспрбрак так просто взять и снять обувь. Он хоть в курсе сколько в сырой земле этих микробов – Господи, конечно же в курсе, разве не он сам им об этом все уши прожужжал. Ну так тем более, разве он в здравом уме станет так безалаберно относится к своему здоровью? Нет же. Ричи просто показалось. Сейчас он оденет очки обратно и все станет как прежде. Тозиер с уверенностью напялил на себя очки, мысленно готовясь к полному абсурду и невозможности им только что увиденного, перевел взгляд на лучшего друга, и... Тозиеру стоило огромных усилий не сесть на землю. Ничего не изменилось. Каспбрак как ни в чем не бывало – хотя все же с некоторой опаской и осторожностью, словно сам не веря в то, что он намеревался сделать – похоже, воспитание матери и годами внушаемый страх перед болезнями, все же брал свое, не желая отпускать парня — продолжал снимать с себя старые кеды. Прошло мгновение – или даже меньше, не суть. Парень нарочито медленно привстал, словно оттягивая момент, которого одновременно и безбожно боялся и которого страстно желал в душе. Эдди осторожно — как-то до смеха недоверчиво сделал первый шаг – как словно бы он испытывал минное поле. Юноша внутренне сжался, готовясь к самому худшему. Подсознательно в этот момент в голове его как назло всплыли все угрозы и предостережения матери, которыми она всегда с таким особым садистским наслаждением запугивала сына. Ничего. Ничего такого, что действительно было бы опасно для его здоровья. Ничего такого, чем его запугивала мать. Юноша сделал второй шаг, теперь уверенно стоя босыми ногами на сырой земле, немного пошевелив при этом пальцами. Приятный холодок вечерней земли обволок здорово уставшие за день ноги, охлаждая кожу и словно действительно забирая усталость и боль с собой. Действительно, стало словно легче дышать. Все так, как говорила Мариан. Она была права. В очередной раз. Эдди улыбнулся краешком губ, воспроизведя в памяти образ льняноволосой девчонки, которая задорно махала остальным своей крошечной ладошкой, зазывая за собой и при этом звонко смеялась, на цыпочках сбегая вниз и держа в каждой руке по тапочку. Это благодаря ей. Да. Это все благодаря ей… Без нее ничего этого бы не было. Без нее он бы не смог. Господи, Боже Правый, да неужели он и вправду сможет освободиться от этого… от всего этого… От всех этих проклятых таблеток в разноцветных капсулах, которые юноша просто возненавидел за все эти годы, от этого долбанного ингалятора, с которым он целуется каждый раз при каждом удобном случае — а все ведь из-за матери. Это она его заставляла… Он не хотел – он не верил – он был уверен, что справится без него, что выживет без этого бессмысленного искусственного азота в легких, но мать… каким-то ужасным и непостижимым способом она убедила его – вернее, скорей запугала – да, запугала и запичкала всеми этими его несуществующими болезнями – болезнями, которых на самом деле не существовало, но в существование которых он, стараниями матери, поверил и сам – он ведь и вправду поверил, что болен всем этим. И что не жить ему без всех этих капсул и этого дурацкого ингалятора. Иной раз бросая на него взгляд Эдди чувствовал вопиющее какое-то желание просто взять и швырнуть этот чертов предмет – то, без чего ему теперь – по вине его матери – действительно не представлялось дальнейшее существование и то без чего он теперь действительно не мог обходиться – не мог и все. Неужели он сможет стать обычным ребенком – таким же, как и остальные его друзья? От этой мысли сердце радостно застучало в его груди и доселе неведомое ему тепло разлилось по венам. И парень, улыбнувшись сам не зная чему, сделал два шага вперед, наслаждаясь новыми ощущениями свободы. Но Боги, как же хорошо — как же невероятно хорошо было чувствовать себя свободным… Постояв так еще пару минут, Эдди собрался уже было проследовать за остальными и догнать ее – то есть, их всех – как вдруг пронзительный вопль Тозиера, от внезапной неожиданности которого Каспбрак чуть ли не подпрыгнул на месте – настолько умело, хоть и сам того не ведая – Тозиер мог застигнуть своими пламенными речами врасплох. — Охренеть-то можно! Сегодня просто день чудес! – Ричи, во время всех своих манипуляций со своей собственной обувью, открыто таращился на него во все глаза, словно сомневаясь в реальности происходящего и даже пару раз ущипнув себя. Их Эдди – тот Эдди, который иной раз устраивал истерику, когда речь шла о времяпровождении в Пустоши, который жить не мог без своего ингалятора, у которого день весь был расписан от одного приема таблеток к другому и у которого такое безбожное омерзение вызвали любые соприкосновение с тем, что было связано с микробами. А в земле их, как известно, было несчетное количество, сейчас просто взял и пошел по сырой земле… Так. Сегодня Каспбрак пошел гулять в лесу босиком, а завтра что? Апокалипсис? Парень вприпрыжку подбежал к другу и начал навертывать круги вокруг него, пританцовывая. — Ты, — Тозиер заткнулся на мгновение, точно не находясь что бы такое кинуть в ответ. — Ты хоть сам понял, что сейчас сделал? — выдавил из себя тот наконец, а после продолжил, вспомнив, пожалуй, о более всего интересовавшем его пункте: — А ты подумал, что будет с твоей шикарной мамашей? Ты хочешь, чтобы у нее был инсульт, а у меня — инфаркт? На горячие реплики друга, Эдди лишь раздражительно отмахнулся рукой и, как это обычно бывало, оборвал друга: — Заткни пасть, Ричи. Тозиер тут же недовольно зацокал языком и пригрозил ему пальцем. Однако Эдди не обратил на это ни малейшего внимания и уверенно прошел вперед с парой старых кроссовок в одной руке. Когда Тозиер остался на поляне один, то лишь воодушевленно присвистнул и в самом великолепном расположении духа — и черт пойми, что способствовало такому резкому перепаду его настроение от как нельзя дерьмового до как нельзя великолепного — то ли простой их выход из лесной глуши, когда на спасение уже никто не надеялся или же, что было более вероятно, шокирующий поступок Эдди. Ну, в любом случае, это не так уж и важно. А потому сейчас Ричи Тозиер, насвистывая какую-то легкую мелодию, помчался за остальными вприпрыжку, предварительно связав кеды шнурками и перебросив их себе через плечо, уверенный, что в этот раз им еще будет с чего поржать. Процессия из десяти подростков в лице Тозиера как замыкающего, дошла почти до конца тропы — куст сирени открылся во всей красе, радуя глаз в свете предвечернего солнца — как вдруг движение снова остановилось. Ричи, который шел сзади всех и беспечно посвистывающий сзади, по неосторожности врезался в спину Касбрака и взвыл: — Да твою ж мать! Ну что, еще и здесь стоять в пробке? Какого мы остановились? Однако судя по радостным вскрикам, доносящимся спереди, Ричи понял, что они наконец-таки достигли цели, что подтвердил звонкий голос Узерли, которая хоть и была на приличном расстоянии от него самого, но голос которой Ричи услышал и узнал бы из тысячи: — Ну вот и все. Добро пожаловать в мой дом.

***

Вопреки всем ожиданиям Мариан, ее дом скорее впечатлил, нежели отвратил от себя ее друзей. По правде говоря, она особо-то и не переживала за то, какое впечатление наложит ее место проживания на Неудачников. В конце концов, ни для кого не был секретом то, что она нищенка. А соответственно, по поводу ее жилья также особо надеяться было не на что. То, что оно у нее в ее плачевном положении хотя бы просто числилось — было уже достижением. К чести Неудачников нужно сказать, что никто из них никогда даже думать на мог о том, чтобы хоть сколько-нибудь стеснять Мариан ее положением.. Никогда даже мысли такой у них не было — она сама по себе как таковая казалась им чуть ли не преступной. Она ведь их друг. Да и какая к черту разница, где и как она живет? Она — одна из них. Часть их Клуба. Часть каждого из них. Этим все и было сказано. Откровенно говоря, та старинная атмосфера девятнадцатого века, которая царила в небольшом доме, поистине восхищала, создавая впечатление другой реальности, другого измерения, не имеющего ничего общего с окружающим их глупым миром с массой предрассудков и пороков, измерением, которое точно являлось в этой лесной глуши предвечерним магическим свечением закатных лучей. Говорят, когда солнце заходит за горизонт, то землю освещает таинственный зеленый луч. Уж не под воздействием ли этого зеленого луча Неудачники и попали в такой крошечно-старинный мир, в котором не было никаких ограничений в котором магия была реальна, и они могли быть тем, кем хотели? Словно ощущение другой, параллельной реальности – реальности, которую видишь сквозь витрину антикварного магазина или же той сказочной реальности, которую видишь сквозь толстое окно поезда в предвечерние мгновения заходящего солнца. Реальности, которая была открыта только им… А потому все больше казалось, что все это – этот старинный дом как из старых сказок и легенд, таинственная лесная глушь, свет заходящего солнца – всего лишь сон… Долгий, бредовый, имеющий лишь смутные очертания, окончательные черты которого совсем сотрутся из памяти с первыми лучами рассвета и которые несмотря на это совсем не хочется упускать, упрямо цепляясь за ускользающий сон, но вместе с тем жутко мимолетный… Хотя, кто знает…. Ведь, в конце концов, вся наша жизнь – сплошной сон. А смерть – всего лишь пробуждение. Пробуждение от этого сна. Именно такое впечатление зачастую и производил дом Мариан и на ее саму. И хотя этот дом с натяжкой можно было назвать ее родным – в конце концов, это дом ее опекунши, а не матери – сама Мариан попала сюда в возрасте двухнедельной малышки, брошенной матерью в корзине в лесу, в руках Энн – женщины, тепло рук которой Мариан помнила до сих пор. Странно… из собственного детства она почти ничего не помнила. Она только помнила… помнила, как Энн прижимала ее к себе – ее, завернутую в дешевую бархатную ткань – и успокаивала ее плач – плач крошечной малышки, которая еще не знала, что ее бросила мать и которая точно почувствовала отсутствие кого-то очень важного, кого-то, от кого она слышала... (о мертвых огнях) ...которая точно почувствовала беду, но которая понятия еще не имела, насколько сильно поразит она ее всего через каких-то жалких пару лет… Ведь счастье всегда ходит за руку с бедой. Но она пока еще этого не знала… Буквально через пару лет злостные, жестокосердные местные из одной только зависти к тому добру, которое сияло в ее глазах, когда она была еще совсем маленькой девочкой – очень-очень давно – то самое добро, которое много лет спустя, хоть и исчезло из ее глаз, но не исчезло из ее сердца – рассказали ей во всех красках и гнусных подробностях о том кто на самом деле являлся ее матерью. Рассказали, не преминув выдумать при этом всякие небылицы, окончательно добившие психику ребенка. Они не преминули ей также рассказать о том, что ее мать – на то время первая красавица в Дерри – нищая, но гордая и эксцентричная молодая женщина, которая спуталась с женатым мужчиной – отцом Ады. Говорили, что она его околдовала, так как о матери Мариан слыла слава как о самой настоящей ведьме. После она нагуляла себе ребенка. Поговаривали, что молодая женщина в страхе перед всеобщим позором и ненависти к этому ребенку даже пыталась избавиться от него. Пыталась, но у нее не получилось. Ранее не желавшая ничего слышать о традиционной медицине и под страхом смертной казни отказывавшаяся обращаться в больницу, женщина была доведена до такой степени отчаяния, что сама посетила врачей, чтобы ей сделали аборт – избавили от нежеланного плода тайной связи. Но служители медицины с негодованием отказали ей, мотивируя тем, что аборт в ее положении категорически воспрещен – иначе она может погибнуть. Было ли это сказано в силу их жестокости и бездушности, которых вид отчаявшейся ведьмы лишь забавлял или же Мишель и вправду был противопоказан аборт – этого никто не знал и уже никогда не узнает. После этого посеревшая на глазах женщина пыталась всеми средствами прервать беременность, при каждом удобном случае подвергая жизнь ребенка опасности. Чего она только не делала – ребенок не умирал. После рождения дочери в лесной глуши, которое отняло у нее последние жизненные силы и с которым ей пришлось тягаться один на один – не от кого было ждать помощи – все гнали, шарахались как от прокаженной, приговаривая, что она носит дитя зла, Мишель, чтобы хоть как-то прокормить себя, подалась торговать своим телом. Но не выдержав натиску несправедливости судьбы и насмешек и перешептываний со стороны местных, она утопилась. Говорили, что она и ребенка утопить хотела, но после передумала. Пусть этот ребенок пробивает себе путь в жизни сам, а она на себя еще один грех брать не намерена. Она не из тех романтических героинь, которые в момент наивысшего отчаяния и безысходности убивают себя, а следом и свое дитя, чтобы быть с ним вместе на небесах. Она его ненавидит. Это дитя сломало ей жизнь. По мере того, как девочка слушала все это, сердце ее становилось все более жестоким с каждой минутой, а из глаз исчезала та детская наивность, которая и отличает ребенка от взрослого. А сама она… взрослела. Окончательно и бесповоротно. Она повзрослела слишком рано. А после Мариан – убитая и уничтоженная – оскверненная изнутри— едва только вернувшись домой, задала Энн один единственный вопрос: — Это правда, мама? — сделав акцент на последнем слове. И хотя вопрос этот был непростой, Энн сразу поняла, о чем идет речь. Женщина тяжело вздохнула. Произошло то, чего она так всегда боялась. Поэтому она всегда так не хотела, чтобы Мариан шла гулять в Дерри. Там – зло. Там люди злые. Там она узнает то, о чем никогда не должна была узнать. Мариан должна понять. Энн всего лишь хотела защитить ее. Однако когда девочка пересказала женщине истории местных, Энн тут же с негодованием принялась опровергать их гнусные сплетни, горячо защищая ее мать. Она не знает всего. То, что ее отец был женатым человеком – действительно правда. Но то, что Мишель пыталась избавиться от ребенка и ненавидела его всем сердцем — ложь. Подлая, наглая ложь — и какие только бесстыдники все это придумали! Как им не стыдно говорить такие гнусности о человеке, которого они вовсе не знали. А то, что мать Мариан утопилась сама, да еще и хотела утопить с собой Мариан, но после передумала и обрекла ее на такое тяжкое существование — так и вообще полный бред. Ее мама очень любила свою девочку. И… и если бы не определенные обстоятельства, она бы ни за что на свете ее не бросила. Просто, в жизни так бывает, что приходится поступать так, как тебе того совсем не хочется. И как она могла поверить… Пока Энн горячо распиналась об истинной истории ее матери, Мариан, словно застывшая, стояла и тупо смотрела в одну точку, не в силах поверить. Так значит, это правда. И Энн… не ее мать. Как? Как она могла с ней так поступить? Она любила ее, называла своей матерью, безоговорочно верила всему, что та говорила? Значит… — Значит, вся моя жизнь… построена на обмане? — тихо спросила Мариан, с трудом подбирая слова, чувствуя себя одинокой, обманутой и брошенной как никогда. Как она могла? Как она могла скрывать от нее правду… столько лет… А если бы не эти местные — она бы так никогда и не узнала правду о себе? Так вот почему она так не хотела отпускать ребенка в город и всячески ее отговаривала от прогулок в Дерри. А на что она рассчитывала? На то, что Мариан никогда не узнает правду? На то, что она защитит ее? Мариан презрительно фыркнула — впервые за всю свою жизнь, чувствуя внутри пустоту. Ничего. Абсолютно ничего. Лишь зияющая дыра пустоты... — Мариан, пожалуйста, постарайся понять, — ласково начала Энн, нежно прикасаясь к ее руке, понимая, что теперь вряд ли можно что-то исправить, но втайне надеясь на то, что Мариан поймет. Она обязательно все поймет. Она ведь умница — ее умница. Но в ответ на мягкое прикосновение второй матери — женщины, которая ее вырастила и спасла ее от верной смерти — девочка лишь брезгливо сбросила руку женщины — тот самый жест, который впоследствии так закрепился за ней. Энн порывисто ахнула и приложила руки к сердцу, отворачиваясь от ребенка, ясно понимая одно: это конец. Мариан никогда ее не простит. И тогда впервые уста девочки искривились в презрительной улыбке, а в уголочке губ залегла жестокая складка, уродуя и окончательно уничтожая все то доброе, что ранее светилось в ее тонких чертах. Сама же Узерли тогда, словно зачарованная, постояла пару минут, рассматривая пол — если бы кто-либо знал, что тогда творилось у нее внутри — ее мир перевернули — ее саму растоптали — ее счастье уничтожили — а после направилась к выходу. Энн, которая все еще стояла у окна, но которая словно чувствовала все движения ее ребенка — несмотря ни на что, Мариан всегда была и будет ее дочерью, тихо спросила, не оборачиваясь: — Ты куда? — на вопрос опекунши, Мариан лишь обернулась в дверях и бросила, даже не удостоив ее взглядом: — Не твое дело. Ты мне не мать, — голосом, слишком холодным и жестоким, чтобы принадлежать маленькой девочке. Но ты – та, которая вырастила меня. Ты вырастила меня… Голосом, который ясно дал ей понять, что ее Мариан уже не ее Мариан. Она больше не будет как прежде. Ничего уже не будет как прежде. Ничего. Мариан ее не простит. Мариан не простит ей лжи. Мариан не простит предательства. Особенно предательство женщины, которая заменила ей мать. Ведь предательство всегда тем больнее, чем ближе тот, кто предает... С тех пор отношения между Энн и девочкой, которую она считала собственной дочерью, сильно изменились. Скорее, изменились не отношения — изменились сами они. Они обе – Мариан и Энн. С той поры Мариан стала другой. Раньше она… она такой доброй была, светлой, жизнерадостной. Она верила в добро и верила в чудо. Она могла видеть добро, которого не было. Она могла чувствовать все: хорошее, плохое и уродливое. Но предпочитала она все-таки верить и видеть добро. Даже если его не было. Но потом все это куда-то исчезло из нее. Испарилось, словно его не было и вовсе. Возможно, какие-то осколки этого добра и остались на самых дальних створках и в самых темных уголках ее сознания, но она более она не позволяла себе попасть под их власть. Она стала другой. Надменной, лицемерной, жестокой… Она стала тем, кем ее сделала Энн. Она стала тем, кем ее сделали местные. Она стала тем, кем ее сделала ложь. Она стала тем, кем ее сделала жизнь. Пусть. Пусть одиночество, пусть презрение и насмешки, но зато — свобода. Она не предаст. Она не сделает ей больно. Да. Больше ей никто не сделает больно. Больше ее не обманут. Больше ее не предадут. Наверное, именно с тех пор в девушке возросла такая ненависть ко лжи и такая непоколебимость в отношении темы предательства. Да и сама Энн с того их момента словно посерела на глазах и стала более раздражительной и грубой с ребенком, не пытаясь более найти к нему подход, верно зная, что это все равно не поможет. И едва ли в ней теперь можно было узнать ту прекрасную статную женщину, задорно обнимающую и беззаботно смеющуюся вместе со своей девочкой — той, которой она была всего пару лет назад. Энн действительно словно...постарела. И тогда – ровно как и у своей подопечной — из глаз Энн точно также исчезла враз вся та доброта, и ее место сменила какая-то старушечья злоба, хотя Энн была еще достаточно молодой женщиной в полном расцвете сил. Теперь едва ли ее можно было принять за ту прекрасную женщину, какой местные оглядывались вслед и светлой улыбке и беззаботному блеску в глазах которой завидовали многие дамы Дерри. Она стала старухой. Настоящей, вечно ворчащей и вечно недовольной чем-то старухой. Жизнь наложила свой тяжелый отпечаток на ее прекрасное лицо. Время не пощадило и ее, отбирая всю ее былую красоту, которой так восхищалась сама Мариан, считая свою маму первой красавицей в Дерри и которая вмиг улетучилась после того рокового разговора и нагло выставила ей счет в виде большинства поседевших волос и старческих почти что морщин. Хотя Мариан нередко задумывалась о том, что все в общем-то могло бы быть по-другому. Да. Все ведь и вправду могло сложиться по-другому. Не расскажи ей тогда местные всей этой жестокой правды… Да, тогда ничего этого бы не было и все было бы как раньше… Хотя, да кого она обманывала? Тогда Мариан хотела задать вопрос Энн, а на что она надеялась? Хотела — но не решилась. Тогда слова сами собой застревали в горле, душа ее. Она надеялась, что сможет скрывать всю правду от нее всю жизнь? Все-равно не от местных, так от кого то другого она бы узнала. Годом раньше – годом позже, какая к черту разница? Все равно одинаково больно… А время... А что время? Время лишь усиливает эту боль, отдающую вечным незаживающим и гноящимся шрамом в сердце… И все же, звездными ночами, когда девушку мучали ночные кошмары, она нередко задавала себе вопрос, не слишком ли жестоко она поступила с Энн, бросив ей такие обидные слова и упрекнув в том, чего она не заслужила, и тем самым разом искоренила всю ту любовь, которую женщина дарила ей? Энн не заслуживала и малой доли того, что тогда ей бросила Мариан. Ты мне не мать. Но ты вернула меня к жизни. Ты дала мне вторую жизнь. Ты полюбила меня как родную… Ты вырастила меня. Вторая мама… Или первая? Ведь что ни говори, а мать – не та которая родила, а та, которая вырастила. Чужая мать полюбила больше, чем родная… Ты вырастила меня… Мама… Но Мариан ведь тогда сказала это не со зла, а от боли – от безысходности, от той постоянной лжи, в которой она жила. Энн это понимала. Мариан знала, что прекрасно понимала. Но эта женщина была слишком гордой, чтобы простить такое. В конце концов, ей ведь тоже было больно. Да и она себя тоже не на помойке нашла. Таким мыслям девушка могла лишь горько усмехнуться. Да уж. Пусть Энн и не ее родная мама, но характеры у них точно один в один. Обе понимали, что были неправы, обе это слишком болезненно переживали, но обе также были слишком гордые, чтобы признаться в этом друг другу и простить друг друга. С тех пор Мариан и Энн сильно отдалились друг о друга, перекидываясь лишь парой сухих обыденных фраз и обращаясь друг к другу лишь в случаях самой острой необходимости. А в это время Неудачники вовсю рассматривали старинную обстановку дома их общей подруги, буквально раскрыв рты от удивления. Заметив тот заинтересованный взгляд, с которым Бэлла оглядывала старинный гобелен в углу комнаты, Мариан улыбнулась. Да, Энн любит подобные вещицы. При всем своем убогом статусе старуха как-то умудрялась притаскивать чуть ли не каждый месяц с конторы, в которую она поставляла свои зеркала, всякие такие старинные вещицы наподобие готических гобеленов, старинных часов и... (того прекрасного позолоченного зеркала, которое Энн разбила, едва услышав про отражающиеся в нем огни) ...всяких прочих безделушек. При всем своем отталкивающем внешнем виде и скверном характере, Энн была профессионалом своего дела и изготовляла поистине мастерские зеркала. Даже местные при всей своей неприязни не могли не признать этого. И даже если в конторе ее не любили пламенной любовью, то уважали точно. Ну, по крайней мере, большинство. И то большинство, которые благосклонно относились к Энн и отзывались о ней как о порядочной и доброй женщине, которая приютила брошенную девочку и растила ее как свою собственную и ни в какую не верили в подлые слухи, распространенные самыми заядлыми завистниками и сквернословами о ней самой и о ее девочке. Немногие сотрудники и покупатели из их конторы – те, которые всегда приобретали зеркала, изготовленные именно старухой – так как глупо было бы скрывать, что зеркала изготовленные Энн всегда были самого лучшего качества и несли в себе особое тепло – даже умудрялись за купленные зеркала лично вкладывать ей в руку вместе с жалкими грошами за исполненную работу, то корзину сладостей для девочки, то дешевую одежду для нее самой и для ребенка. Поначалу Энн горячо отказывалась, жутко краснея при этом как маленькая девочка, которую поймали на горячем – тогда благодарные покупатели или же сердобольные сотрудники лишь настойчивей влаживали свои дары в руки Энн и тихо качали головой, приговаривая при этом – мол, нечего отказываться – пусть порадует дочку, и себя заодно – они ведь от чистого сердца – Энн с Мариан и так еле сводят концы с концами – а женщине еще дочку на ноги ставить… В первое время Энн лишь бормотала благодарности и прятала глаза, сгорая от стыда и все искала повод отказаться от таких щедрых даров, но годы спустя женщина пошла на компромисс с совестью, приучив себя с ласковой улыбкой и выражением безграничной благодарности на лице принимать подарки, если таковые еще решались ей делать. В конце концов, что такого, если ей и ее ребенку просто хотят помочь. Из маленького коридора старого, но тем не менее очень уютного и опрятного дома, в котором они жили, сразу открывался вид на маленькую гостиную, служившую спальней для Энн и Мариан и на еще более крошечную кухню с деревянным столом и парой стульев да еще и в придачу со старым холодильником, который стоял в углу комнаты – каким-то чудом Энн умудрилась выпросить из магазина, где продавались всякие такие товары, старый нужный холодильник, который хотели выкинуть на помойку. Мариан сперва довольно скептически отнеслась к бесплатному приобретению опекунши, заявляя, что она целиком на стороне тех, кто хотел эту рухлядь выкинуть, и вообще, нафига им холодильник – как будто у них есть что там хранить. Но Энн, казалось, вовсе не обратила внимания на слова приемной дочери и с еще большим энтузиазмом принялась восстанавливать приобретение. Женщина с завидным терпением приводила в порядок каждый уголок холодильника и через пару дней эту старую железяку было просто не узнать. Дряблый и ненужный кусок железа, который еще совсем недавно хотели выкинуть на свалку, теперь буквально сиял белизной и, откровенно говоря, приобретению Энн теперь позавидовали бы даже самые знатные богачи Дерри – если только такие, как таковые, у них вообще имелись. Да уж. Энн действительно способна творить чудеса. Но поистине самое неизгладимое впечатление на Неудачников произвел камин. Огромный, старинный камин в готическом стиле с тлеющими под пеплом углями, который, судя по всему, заменял Энн и Мариан обогревательную систему. Сама Мариан тоже очень любила его и всегда поражалась тому, какое сильное впечатление каждый раз производит этот камин на любого, стоит лишь взглянуть на него. Какую мистическую силу он от себя источает – какое явственное величие… Это было ее самое любимое место в доме. Мариан любила зимними вечерами, укутавшись в плед, с книжкой в руках, сидеть перед камином, чувствуя тепло от него – в то время как за окном завывала метель и окна дрожали от безбожного мороза – читать старые предания и легенды в книге из толстого переплета, на страницы которой огонь отбрасывал причудливые тени – тени сказочных героев и персонажей из тех легенд – на каждой странице появлялся свой персонаж – книга словно жила своей жизнью в неразрывной связи с пламенем камина — наблюдать за игрой огня в камине. Она видела фавнов, танцующих свои причудливые танцы, она слышала их колыбельную и ей казалось, что порой они сходят из пламени огня и танцую просто вокруг нее в воздухе зимней ночи. И в такие моменты Мариан снова чувствовала, что мир полон чудес и сказок – что мир все такой же прекрасный, каким она видела его в детстве. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока не наступал рассвет. С первыми лучами утренней зари – подобно углям, которые тлели под пеплом — тлели в девушке остатки веры в добро и горьковатой какой-то ностальгии по тем временам, когда она была еще совсем маленькой девочкой и не знала всего зла этого мира. Может, было бы действительно лучше, имей она каменное сердце. Было бы не так больно. Хочу каменное сердце, чтобы не чувствовать ни боли, ни предательства, ни разочарований. Девушка ринулась к дивану, который служил ей постелью и начала сбрасывать на пол подушки. Всего только две. Да уж. Явно недостаточно. Поразмыслив с пару секунд, Мариан подлетела к старому шкафу, где хранилась одежда и начала там копошиться. Девушка, видимо, не найдя то, чего так рьяно искала, залезла еще глубже в шкаф – издалека могло показаться, что она просто исчезла в ее глубине – совсем как Алиса исчезла в кроличьей норе в той сказке про Страну Чудес. Только Мариан провалилась не в нору, а в шкаф – настолько крошечной была Мариан и настолько огромным на ее фоне казался шкаф. Но уже буквально через пять минут, первая подушка вылетела из шкафа, давая понять, что Мариан все еще на месте. За ней вылетела вторая, чуть ли не врезавшись Тозиеру в лицо. Тому удалось увернуться — к счастью, иначе вопль бы услышал весь лес – но тот тут же злостно пробубнил что-то в ответ, пригрозив кулаком при этом. Таким образом из деревянного склада одежды вылетело еще восемь недостающих подушек. Сперва у Мариан была мысль стащить еще как минимум три подушки Энн с ее кровати, но секундой спустя Узерли тут же с негодованием отвергла эту мысль. Еще чего! Старушечье ворчание Энн, говорят, заразно. Да и вообще, ей ничего от нее не нужно. Обойдется. Мариан торжественно вручила каждому из Неудачников подушку, а сама, прихватив спички, которые лежали на полочке камина возле старого канделябра с восковыми свечами, приступила к самой веселой и увлекательной части их вечера – разборки с самим камином. Неудачники все то время, что девушка колдовала около него, заинтересовано наблюдали за ней, не в силах оторваться. Внезапно в камине блеснула первая искорка, а после зажегся огонь, озаряя все вокруг. Неудачники радостно присвистнули и как по команде захлопали в ладоши, бурно аплодируя подруге. Мариан, у которой руки окрасились в черный цвет от долгой возни с углями, устало смахнула пот со лба, оставляя черную полосу. Но услышав бурные овации в свою сторону, девушка вдруг звонко рассмеялась – усталости как не бывало – и, подыгрывая друзьям, шутливо сняла импровизированную шляпу и элегантно поклонилась. Когда вся компания уселась на подушки подле камина, образовывая полукруг, Мариан предложила друзьям по несчастью дешевое овсяное печенье с мятным чаем. Но Неудачники в ответ на довольно щедрое предложение Узерли – особенно если учитывать ее финансовую ситуацию, — отказались, про себя удивляясь, откуда у нее такое изобилие продуктов – в городе говорят, она на хлебе и воде сидит. Ничего не хочется. Хочется просто отдохнуть. То, что Мариан порой приходилось сидеть на хлебе и воде – действительно правда. Но бывали такие дни, когда Энн каким-то непостижимым для Мариан способом притаскивала домой всякие такие сладости наподобие дешевого овсяного печенья, свежих лесных ягод и даже булочек с джемом. Просто когда Мариан утром просыпалась, то видела на кухонном столе, застеленном изящной скатертью возле вазочки с лавандой маленькую корзинку всяких таких подарков. А по праздникам женщина дарила подопечной ее любимый вересковый мед. Не лично – нет – она просто ставила баночку с медом возле комода ее дивана. Если бы Мариан однажды не увидела ночью, как Энн бережно ставит свой подарок возле ее постели, она бы так и продолжала верить, что это лесные эльфы делают ей такие щедрые подарки. Люди ее обидели — вот эльфы и утешали. В такие моменты Мариан чувствовала внутри себя горькие сожаления, обгладывающие душу до косточки и горьковатую какую-то нежность к… ней. К своей маме… И хотя Мариан довольно жестоко отзывалась о своей опекунши, но в глубине души она знала точно, что Энн – хорошая. Они обе хорошие. Просто не привыкли этого показывать, считая свою доброту глубочайшим в мире пороком, служащим главной причиной их разочарования в людях. Они обе – и Мариан, и Энн имели довольно неординарный характер — обе они были довольно эксцентричны – но обе они также были неспособны пройти мимо чужого горя. Они обе готовы были протянуть руку помощи. Они обе были склонны к добру. Но не стоит принимать эту доброту за слабость. Нет. Они с легкостью могут задушить той же рукой, которую протянули... Нередко Мариан, засыпая перед камином, укутанная лишь в собственный тонкий плед, просыпалась, укрытая толстым пуховым одеялом Энн, в то время как сама женщина – зимой! — спала совсем без покрывала. Наверное, это о чем-нибудь да говорит. Энн могла голодать сама, но последний кусок хлеба она молча отдавала Мариан. И девушка не возражала. Она знала, что переубедить Энн – задача непосильная даже для нее. Просто девушка в таких случаях делила хлеб напополам и также молча – следую правилам их общей игры – протягивала хлеб в сторону Энн, а после уходила. Да. Только такая любовь способна существовать одновременно с ненавистью — материнская любовь. Только мать может любить свое дитя и ненавидеть его всем сердцем, только мать может не желать видеть своего ребенка и слышать и в то же время молить всех богов, чтобы хоть одним глазком увидеть своего ребенка и просто услышать его голос. Такая она – любовь матери. Пусть даже приемной. Огонь отбрасывал причудливые тени на подростков, которые молча смотрели на языки пламени. Тишину нарушало лишь потрескивание углей в камине. В самом центре круга расположилась Ада, устало прижав колени к груди и небрежно бросив возле себя подушку для Мариан, которую та благополучно забыла на диване – ну не чудо? Всем раздала – свою забыла. Девушка со странным томлением любовалась огнем, не в силах оторвать от него взгляд. Ее черные волосы искрились во мраке ночи, а изумрудные глаза сверкали. Казалось, что в них пляшут звезды. Никогда она еще не казалась Ричи такой прекрасной. Какая же она красавица... Совершенна. Вот только... Чего-то ей явно не достает... Чего-то очень важного. Улыбка. Ей не достает улыбки. Сейчас. Сейчас она должна улыбнуться. Тозиер прожигал девушку взглядом, надеясь непонятно на что. Ничего. Так и не улыбнулась. Парень мысленно выругался. Но после его лицо тут же озарила лукавая улыбка. Ему в голову пришла одна интереснейшая идея. Готова поспорить, в скором времени ей не придется скучать. Возле Кейн сидели Стэнли и Бэлла. Юноша шире расставил колени, давая подруге целиком облокотиться на себя спиной. Андертон не без удовольствия прижалась к парню, сложив руки на коленях и поджав их к груди, в то время как тот одной рукой лениво перебирал ее пряди, предварительно распустив их, а вторую держал на тонкой талии Бэллы. Как же хорошо… Могли бы – жизнь бы в таком положении провели… Подле них сидели Билл и Беверли. Подростки сидели порознь друг от друга, но незаметно для всех руки их покоились одна в другой. Стоило лишь Неудачникам расположиться, как Марш, покраснев при этом до корней волос, робко протянула руку к сидящему подле нее Биллу. Сперва юноша удивленно приподнял брови и перевел взгляд на нее. Под изумленно-непонимающим взглядом парня девушка смутилась и даже как-то сжалась. Решив, что ее прикосновения ему неприятны, Беверли поспешила убрать свою руку, но тот поспешно остановил ее, переплетя их пальцы и нежно сжав ее ладонь. На губах девушки расцвела смущенная улыбка и она поспешно отвела от него взгляд, потупившись. Так они и продолжали сидеть – держа руки друг друга. Для всех остальных этот жест остался незамеченным – за исключением одного-единственного человека. Человека, который отдал бы все сокровища планеты за то лишь, чтобы оказаться на месте Денбро. Бен хмуро сверлил взглядом сплетенные руки своей возлюбленной и друга, пока те время от времени бросали беглый взгляд друг на друга. После пару минут подобного созерцания и, осознав, видимо, что испепелить их взглядом ему точно не удастся, Хенском уныло перевел взгляд на в пламя в камине. Надо же, подействовало. Успокоить не успокоило, но отвлекло и словно загипнотизировало, приковав к себе взгляд, точно. Возле этих двоих расположились Ричи и Эдди. От скуки Тозиер время от времени поправлял очки и вздыхал, обводя заинтересованным взглядом помещение вокруг себя, а Эдди напряженно смотрел на огонь в камине, погруженный в собственные раздумья. По другую сторону от Ады сидели Майк и Бен. Хенском замыкал полукруг. Мариан, едва раздав всем подушки, бросилась копошиться углу около своего дивана. Пока Неудачники ее дожидались, занятые кто чем: кто – заинтересованно наблюдал за игрой огня в камине, а кто – просто оглядывался вокруг, девушка усиленно что-то искала. Пока полукруг был все еще неполным Тозиер, поднявшись, принялся обходить все углы комнаты, с напускной серьезностью осматривая каждую деталь, когда тому на глаза наткнулся толстый том книжки, лежащей на комоде возле дивана. Тот беспардонно взял ее и полистал пару страниц. Остановившись на одной странице и пробежав пару строк, тот , скривившись, закрыл книгу — по всей видимости, очень интересно. — «Делириум», — продублировал название книги Тозиер. После тот скривился и с кислой миной обратился к Мариан: — И ты реально читаешь эту нудятину? — Эта старая дура заставляет меня, — очаровательно-недовольно пожаловалась Мариан, все еще копошась в бахроме дивана, не поворачиваясь к ему и оставив тот факт, что Ричи взял книгу без ее разрешения без внимания. В конце концов, у нее нет от них секретов. — Сама лесная торговка, зато из меня хочет образованную сделать, — приглушенно проворчала девушка. Неудачники прыснули от кривляний девушки. Пока Мариан все еще рылась в поисках неизвестно чего, Ричи вернулся на свое место в полукруге и передал книгу по кругу. Когда очередь дошла до Билла, тот неосторожно открыл обложку и из переплета вылетели пару листов старого пергамента. Когда юноша поспешно поднял их, то с удивлением обнаружил на них художественные наброски. Он мог бы сказать, что рисунки сделаны карандашом, если бы не слишком грубый штрих выведенных линий. Карандаши так не рисуют. Это то, о чем он думает? Неужели… — Ты художница, — скорее утвердительно, нежели вопросительно утвердил Билл. Мариан на мгновение оторвалась от дивана и повернулась к Неудачникам. Подросткам показалось, что на один жалкий миг глаза ее испуганно расширились и странно блеснули, но после к ней вернулась прежняя беспечность и девушка пожала плечами. — Мариан, это уголь? Ты рисуешь углем? — тихо спросил Денбро, устремив взгляд лазурных глаз на нее. Мариан беззаботно улыбнулась и в тон ему тихо ответила: — Приходится , Билл. Чем еще? Красок у меня нет. Парень, лично рассмотрев все ее рисунки, передал наброски остальным, которые с интересом, граничившим с восхищением рассматривали ее творения, которые, хоть и были выведены всего лишь углем, но тем не менее были не хуже акварельных рисунков Билла. Через пару минут Мариан с самодовольной улыбкой на губах вернулась со старой гитарой в руках. Подростки удивленно подняли брови — она что, играет? В ответ на удивленные взгляды друзей, Мариан пояснила: — Энн как-то притащила с конторы. Один черт знает, зачем. А после девушка села возле Ады, облокотившись на ее спину. Кейн, на удивление Неудачников, не стала сопротивляться и отшатываться, а лишь удобнее повернулась, так, чтобы они обе сидели спина к спине и закрыла глаза. Две сестры, которые на дух друг друга не выносили, сейчас прижимались друг к другу спинами и лишь устало молчали вместо киданий обычных язвительных шуточек и огрызаний в адрес друг друга. Похоже, дом Мариан действительно творит чудеса. Узерли со старой гитарой в руках принялась настраивать струны, усиленно хмурясь при этом. — Чего ты только не умеешь, — задумчиво протянул Стэнли. Мариан рассеяно принялась подкручивать колки и недовольно кривилась при каждом расстроенном ладу и, не глядя на него, вяло ответила: — Знаешь, Стэнли, когда единственными твоими друзьями становятся книги и гитара, волей-неволей приходится всему учиться. Чтобы хоть как-то себя развлечь, — тихо добавила она. При ее словах Неудачники потупили головы. Каждый из них не понаслышке знал о том, что такое одиночество. Но, похоже, что из всех из них острее всего с ним пришлось столкнуться именно Мариан. — Мы не знали, что ты умеешь играть, — произнес Эдди, который до этого молчал и как завороженный наблюдал за ее движениями. — Вы многого обо мне не знаете, — загадочно парировала девушка, лукаво улыбнувшись при этом и усиленно наклоняясь к самой деке в попытке уловить едва ощутимый, вечно ускользающий правильный звук. — Знаешь, Узерли, твоя старуха обладает отменным чувством юмора, раз посчитала эту рухлядь необходимой вещью для выживания в этой лесной глуши, — беспечно бросил Тозиер. Мариан сдавленно рассмеялась. В чем-чем, а в этом Тозиер даже сам не представляет, насколько прав. Да. Чего-чего, а юмора Энн не занимать. А после она провела своими тонкими белыми пальцами по струнам, извлекая абсолютно чистый и невероятно мелодичный аккорд. На мгновение друзья перестали дышать – настолько чарующие выходили звуки из под ее точеных волшебных рук. Мелодия гитары словно соединилась с пламенем камина – так как стоило лишь инструменту зазвучать, как огонь разгорелся с новой силой – несколько искр вылетели на дешевый ковер. А после раздался ее голос – чистый и звонкий как звон капель, падающих с темных сводов пещер и мягкий – словно мурлыканье кошки, свернувшейся клубочком на коленях в холодный снежный вечер. — *Сколько в дереве дорог, сосчитай-ка будь любезен. Неужели, ты помог написать полсотни песен? Неужели, это ты мне напел полста мелодий? Неужели, это ты был со мной в любой погоде? Эдди, как завороженный наблюдал за ее тонкими светлыми руками, ловко перебирающими струны гитары. Эти руки умели быть жестокими. Они умели давать в глаз Генри Бауэрсу и ему подобным, они умели отталкивать от себя других, они умели причинять боль. Но еще они умели быть плавными, нежными, ласковыми. Они умели забирать с собой боль – когда Мариан подлетела к нему после того, как Генри вмазал ему булыжником и приобняла его – боли как не бывало, они умели помогать, они умели защищать. Они умели любить… А еще они умели нежно, но твердо цеплять стальные ниточки дряблого, полуразвалившегося инструмента, извлекая из него чарующие звуки, с легкостью проникающие в самую душу. Мариан смотрит на него, но взгляд ее словно проходит сквозь – туда, где пляшут искры пламени и отбрасываются причудливые тени. Весь окружающий мир сужается до очерченного золотистыми искрами пламени полукруга, со всех сторон окруженного бархатной тьмой. Но там – далеко, за пределами – (блуждающие огни) лес. Она знает это. — Это мой осенний бред — кинозал для психопата. Сколько месяцев и лет мы стоим вдвоем у старта? Безвозвратно средь разврата мы невинны... Твою душу унесу, спрячу в сумрачном лесу, Где растут те, кто прошел до половины... Наклон светлой алебастровой шеи, отдающей жемчугом в свете огня. Льняные волосы светлой копной падают на глаза. Мариан тут же гордо встряхивает головой, отбрасывая прямые пряди назад. Наверняка они мягкие и шелковистые на ощупь… Как бархат… Перламутровое платье водопадом облегает тонкий стан, хрупкие плечи, осиную талию, водопадом ниспадая с колен прямо к ступням, образовывая изящные складки, в которых танцевали огненные тени. — Я не знаю как же ты в моем сердце угнездился И позволил на цветы злому дождику пролиться. И за что же я тебя больше золота ценила, Заглядевшись на себя я убить тебя забыла… Боль и горечь звучат в этом глубоком и мелодичном голосе. И горечь эта — от этого мира. А ведь этот мир слышал ее голос совсем другим — веселым, беззаботным, постоянно смеющимся… Перебор струн… Чистая мелодия и бархатный голос с игриво-беззаботной легкостью проникают в саму душу. В самые потаенные уголки и самые дальние створки сознания, туда, где спрятано ото всех, и в первую очередь – от самого себя. То, что каждый знает и чувствует, но отчаянно боится выпустить наружу. Снова перебор струн… Меж пальцами извивается ручьем такая странная и знакомая мелодия – они слышали ее где-то. Все они. Но где же? (Внизу) Но как же давно это было… Прямые, как стрела, ресницы стремительно взлетают вверх, небесные глаза Мариан встречаются с угольно-черными глазами Эдди. Слишком тонкие губы чуть кривятся в насмешливую улыбку, прежде чем спеть последний куплет. — Это мой осенний бред — кинозал для психопата. Сколько месяцев и лет мы стоим вдвоем у старта? Безвозвратно средь разврата мы невинны... Твою душу унесу, спрячу в сумрачном лесу, И в шкатулке как сокровище закрою… Девушка с силой ударила по струнам и тут же злостно смахнула что-то подозрительно блеснувшее со щеки. С пару секунд в полукруге царило молчание, точно рассудок друзей все еще пребывал в помутнении от чарующего влияния ее голоса и мелодии гитары. Когда к Неудачникам более-менее вернулось сознание, а вместе с ним и способность говорить, Беверли выдавила из себя: — Какая грустная песня. При ее словах Мариан, которая положила голову на гитару и просто смотрела в пламя камина, внезапно вскинула голову, и, все так же не отрывая взгляд от огня, рассеяно произнесла: — Да. Грустная, — но после, словно опомнившись, девушка встретилась взглядом с Марш и, продолжила: — Это не просто песня. Это местная легенда. — О чем она, Мариан? — тихо спросила Беверли. Внезапно улыбка спала с лица Мариан. — О чем? — словно переспросила саму себя Узерли. Она вновь перевела взгляд на огонь и ответила как будто сама себе. — Это легенда о брошенной девушке. Она полюбила, но ее предали. — И что же было потом? — тихо спросила Бэлла, теснее прижавшись к Стэну, словно ощущая страх перед ответом Мариан. Что-то подобное она слышала. Но не могла вспомнить где. Мариан перевела взгляд на Бэллу и ответила, пристально вглядываясь в ее глаза: — После она, не выдержав боли, утопилась в лесной глуши. С тех пор ее душа бродит по миру и мстит тем, кто предал любовь. — Такая трагическая легенда, — почти шепотом произнесла Бэлла. Из уголка ее глаза выкатилась слезинка. При виде ее слез, Урис тут же нежно стер одну-единственную слезинку с ее лица и взял ее руки в свои, приобняв ее сильнее. Девушка еще теснее прижалась к парню — так, будто искала в нем защиты от этого несправедливого и жестокого мира. — Легенды не бывают счастливыми, Бэлла, — отрезала Мариан, а после, увидев ее испуг и потрясение, уже гораздо мягче добавила: — На то они и легенды. Ведь в каждой легенде есть доля правды. Девушка внезапно прервалась, а после продолжила тихим удрученным голосом: — Потому что все, кому ты доверяешь, все, кому ты веришь, рано или поздно предают тебя. Предают, а после исчезают, — ее губы озарила горькая усмешка и Узерли, едва-едва слышно, прошептала: — Кто за новым лицом или личностью. Кто – за скалой на берегу океана, в тихом утреннем тумане. Мариан закрыла глаза, выдыхая. Всеобщее смятение нарушил резкий вскрик Эдди, который прижал руку к месту недавнего ушиба. Мариан подскочила как ужаленная, отчего Ада чуть ли не свалилась на пол, потеряв точку опоры – к счастью, удержалась. Узерли не нужно было лишних объяснений, чтобы понять, в чем дело. Она и так знала. — Пойдем, Эдди. На кухне есть лед. Он тебе поможет, — парень нехотя поднялся, все еще зажимая ладонью синяк и при этом мысленно проклиная себя и собственную рану за такую слабость. Когда эти двое удалились, всеобщие взоры обратились к Аде. — О ком она говорит, Ада? — недоуменно спросила Бэлла спустя пару секунд гробовой тишины. Ада сжала губы и, нахмурившись, тихо ответила: — Она говорит о своей маме.