The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Just because of that, our tale wouldn`t become any less epic

In a crowd of thousands...

Ада на мгновение потеряла дар речи. Огни. Повсюду яркие ночные огни. Наверняка, в Дерри проходил очередной костюмированный фестиваль — то время, когда главную улицу города украшали всякими причудливыми декорациями, выступали фокусники и иллюзионисты, гимнасты и маги огня, испускающее пылающее пламя просто изо рта. Но что было волшебнее всего так это то, что все участвующие в этом сказочном фестивале, ходили в маскарадных костюмах со всевозможными масками — были здесь и дешевые картонки и самые изысканные венецианские маски, целиком скрывавшие лица и весившие чуть ли не тонну. Действительно Неверлэнд. Страна, где всегда магия реальна и всегда можно быть тем, кем пожелаешь. Где никогда не нужно взрослеть. Где всегда можно оставаться ребенком. И хотя Ада не могла видеть лиц замаскированных участников такого увеселительного явления, она была более, чем уверена, что все они — все те, кто сейчас окружали их в сказочных масках и нарядах, беззаботно смеясь при этом над всякими глупостями, в каком-то плане были всего лишь детьми. Всего лишь выросшими детьми. В Дерри есть одна старинная лавка, где продаются антикварные игрушки, с причудливым названием «Пещера чудес». Там продается все: начиная от миниатюрных роз в хрустальных куполах и заканчивая лампой Алладина. Вот только … Вход этой самой лавки увенчивало строгое ограничение, напечатанное большими буквами — вход до 18 лет. Немало местных возмущало это абсурдное ограничение — ну что это за бред? Ничего умнее выдумать не мог? Или владелец магазина — этот скверный старикашка мистер Джексон мечтает обанкротиться? Но как бы то ни было, пожилой мужчина с явным негодованием и непреклонностью выводил из своей лавки всех тех взрослых, которые так настойчиво пытались проникнуть в таинственный магазин. Здание состояло из двух комнат — малого зала и большого. При входе в лавку посетителям сразу открывался вид на довольно уютно обустроенное — конечно же в сказочном и старинном стиле — помещение, в котором казалось так и витал запах чудес. Сладкий, старый и банальный как мир, но все еще способный заставить даже взрослых посетителей в глубине души плакать от щемящей сердце ностальгии за этой такой незабываемой, но так быстро минувшей частью своей жизни — за детством. Проходом в большой зал служили старинные — очерченные самим временем — аметистовые занавески, причудливо собранные в самом своем центре и красивой аркой облегающие и скрывающие большой зал от посторонних глаз. Как ни старались многие взрослые и назойливые подростки разузнать, что же такое скрывалось в таинственном большом зале, все попытки их непоколебимо обрывал мистер Джексон и буквально выставлял за дверь тех нежеланных посетителей, которые пытались проникнуть в его лавку — а порой и вовсе закрывал дверь перед носом всех желающих войти внутрь, не соизволив выслушать даже слова приветствия. В Дерри говорили, что мистер Джексон — алхимик, а в большом зале у него находится целая секретная лаборатория, а все это — все эти ограничения, таинственная атмосфера и загадочность — все это лишь прикрытие. Чтобы избавиться от ушлых корреспондентов. Ну, а что? Чем иначе объяснить то, что в свою лавку он не пускал ни одну живую душу. Хотя согласно его правилам туда изо дня в день прибегали многие дети. Тщетно. Мистер Джексон лишь устало качал головой при их виде и говорил заученную монотонную фразу: — Вы не дети. Дети — это те, у кого доброе сердце и открытая душа. А вы — вы все лишь жалкие крысеныши, потомки своих не менее жалких предшественников — крыс. Я могу впустить сюда лишь тех, кто умеют любить и мечтать. А это не вы. Так что прощайте. И не приходите сюда больше. Иначе вызову соответственные органы. Да. Так все и было. В эту лавку входить можно было только детям — ведь до 18 лет все мы остаемся всего лишь детьми. Владельца этой самой лавки и по совместительству единственного там продавца считали сумасшедшим. Однако Ада не верила в это. И на личном примере убедилась, что местные как всегда все вывернули с ног на голову и состряпали очередную небылицу-страшилку для непослушных детей. Никакой мистер Джексон не сумасшедший и уж тем более не алхимик и нет у него в лавке никакой лаборатории — этот последний аргумент вообще казался девушке самым бредовым из всех, которые она вообще когда-либо слышала, а всего лишь мечтатель, который до сих пор верит в сказки и волшебство и дарит эту веру тем немногим остальным, которые еще не утратили способности мечтать и верить. Однажды Ада возвращалась с больницы после очередной перевязки на пострадавшие руки. Боль была невыносимой. Девушка то и дело похныкивала и баюкала собственные руки, прижимая их к сердцу, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Сворачивая на очередной квартал, Ада услышала голос: — Отчего ты плачешь, разбитая мечтательница? — Ада обернулась. В паре шагов от нее стоял мужчина. На голове у него был цилиндр, в руках — старинная тросточка. Одет он был в изысканный хоть и старомодный костюм. И хотя ему было уже верно далеко за тридцать, он оставался все еще довольно прекрасным и статным человеком — благородная осанка и ясные глаза все еще не покидали его, сохранившись в нем на долгие-долгие годы. Черные его волосы с едва заметными седыми прядями спадали ему на плечи. Надо же. Джентльмен из прошлого века. Ада быстро утерла слезы и растекшуюся тушь с лица и с интересом присмотрелся к нему. Откуда он знает? Откуда он знает о том, что ее однажды так жестоко и бесповоротно разбили? И откуда… И кто он вообще? — Кто вы? — было первым, что решилась спросить у незнакомца девушка. Мужчина снял цилиндр и галантно поклонился — Ох. Я совсем забыл о манерах. Позвольте представиться, юная леди, меня зовут мистер Джексон. Мистер Андреас Джексон. Ада приветливо улыбнулась в ответ — ровно настолько, насколько ей позволили ее губы которые уже давно забыли о том, что такое улыбка. — Очень приятно, — прошептала Ада, разглядывая мужчину. — А вас? — вежливо напомнил мистер Джексон. Девушка опомнилась и присела в изящном реверансе, тихо ответив: — Мое имя Ада. Аделаида Кейн. Андреас Джексон нежно улыбнулся девушке и предложил ей руку. Ада тут же стушевалась и понурила голову. Мистер Джексон запоздало понял в чем дело. Тот опустил глаза и не смог сдержать судорожного вздоха, увидев ее перебинтованные руки. — Значит вот в чем. Видя смущение и неловкость девушки, мужчина заговорщически улыбнулся и произнес: — Мисс Кейн, я прошу Вас, составьте мне компанию, — в глазах девушки ту же мелькнуло недоверие. Странный мужчина в старинном костюме из прошлого века, с которым она познакомилась пару минут назад просит составить ей компанию? Не слишком ли все это подозрительно звучит? Да и вдобавок ко всему, сейчас участились случаи пропажи детей? Не потому ли начали пропадать дети, что всякие такие по-старинному одетые джентльмены просили их составить им компанию, а сам после продавали их на черный рынок, а то и вовсе использовали в своих целях. Однако мистер Джексон, точно угадав ее мысли, поспешил успокоить девушку: — Не переживайте. Я всего лишь хочу показать Вам свою скромную лавку. При всем своем подавленном и разбитом состоянии, Ада не смогла не округлить глаза изумлении и изогнуть темные тонкие брови. Она не ослышалась? Этот мужчина, так рьяно выставлявший почти всех Арийских детей за двери своего заведения, хочет показать ей — заядлой психопатке, о которой только ленивый не сплетничает в Дерри, то, что так усердно прятал от всех остальных? Ада не знала как и почему, но в тот день она с радостью последовала за мужчиной, в тайне надеясь хоть как-то отвлечься от той череды разочарований, которая с головой ее накрыла и с легкостью предпочтя компанию незнакомого ей мужчины компании собственных родителей. В любом случае, для нее было гораздо легче пойти с мистером Джексоном, чем вернуться домой, где, казалось, даже стены давили на нее. Мужчина в тот день с особым трепетом ввел ее в свою лавку, предварительно закрыв при этом дверь, чтобы всякие другие любопытные носы не пытались пропихнуться к нему. Ада невольно залюбовалась всякими сказочными атрибутами, описанными в сказках и мультфильмах. Девушка как заворожённая провела кончиками пальцев по товарам, которые точно были привезены из всевозможных сказок и старых мультфильмов. Мистер Джексон при этом ее восхищенном созерцании его товаров, не смог сдержать улыбки. Да. Она определенно та, которую он искал. Мечтательница…

*На гранитном парапете У клыкастой морды льва Смотрит вдаль, мечтает Венди О зеленых островах. На ресницах бесшабашных Отраженья фонарей. И взлететь ничуть не страшно Над оскалом площадей...

Их видно по глазам... Вот только…что-то в ней было не то. То, что омрачало солнечность ее глаз и искренность улыбки. Нечто такое, что медленно, но верно уничтожали в ней остатки той прежней мечтательницы, которой она когда-то была. Может, это была вечная хмурая складка меж бровями и суровые — едва заметные — морщинки меж глаз, которые делали ее почти старухой или же это была нехарактерная для ее возраста серьёзность и грусть, плескавшаяся в глубине черных глаз. В любом случае, мистер Джексон не мог этого узнать, как ни хотел. Незачем тревожить старые раны, которые и так слишком настойчиво разрушали ее настоящее, не давая создать будущее. Не стоит расспрашивать ее об этом, заставив тем самым окунуться с головой в прошлое. Прошлое — на то и прошлое, чтобы туда не возвращаться. Все что можно было там сделать — уже сделано. А она… Она должна жить будущим. Так или иначе, сейчас мужчина ясно поставил перед собой цель любой ценой заставить ее улыбнуться и хотя бы на один этот вечер забыть о своем горе. После этого джентльмен загадочно улыбнулся и направился к аметистовым занавескам. Девушка удивленно приподняла брови. Это то, о чем она думает? Неужели он… — Добро пожаловать в Пещеру чудес, мисс Кейн. Мужчина приглашающе кивнул второй головой, словно побуждая войти. Он не решился протянуть ей руку, ясно осознавая, какие муки она испытывает, судя по тому, как рьяно перевязаны ее руки и как болезненно кривится она при малейшем движении рук. Бедная… Ада не заметила, как на лице мистера Джексона играли желваки, а в красивых глазах плескалась плохо скрываемая ярость. Кулаки его сжались сами собой — костяшки пальцев побелели. Невольно взгляд его упал на ее руки. На ее перевязанные изуродованные руки. Наверняка раньше эти руки были нежными и шелковистыми и не то что малейшая царапина — ни одна родинка не омрачала их. Бедная девочка, какой подонок это с тобой сделал? Какой подонок убил в тебе мечтательницу? Какой подонок заставил тебя плакать? Какой подонок разрушил твою жизнь? Твари… Все-таки, эти жестокосердные твари добились своего. Еще одна из тех немногих мечтателей, которые еще сохранились в этом мире, медленно, но верно угасала с каждым днем. Ничего. Он ей поможет. И, быть может, еще не поздно. Быть может, ему еще удастся ее спасти и вновь воскресить в ее душе все то прекрасное, которое эти твари заживо в ней похоронили. Девушка неуверенно прошла в главный зал. И ахнула. Бархатная темнота окружала ее со всех сторон. И лишь по сторонам да на потолке светились камни-самоцветы. Совсем как в той Пещере чудес из Алладина. Ада незаметно для себя нежно улыбнулась. Так вот почему такое название. В углу комнаты покоился ковер-самолет. Несмотря на то, что в зале царил почти беспросветный мрак, девушке показалось, что этот волшебный коврик…шевельнулся? Да — словно поманил к себе, зазывая при этом своей крошечной кисточкой. Но это ведь…нереально? Не так ли? Нет, не так. Она более чем уверена, что это нереально. Ведь волшебства…его просто не бывает. Не в нашей жизни. Точно не в нашей. В другой, может быть. Ей просто показалось. Ковры не шевелятся и уж тем более не зазывают к себе золотистыми кисточками посетителей лавки. Но…она ведь не в простой лавке. Она в «Пещере Чудес», куда почти всем Деррийским жителям вход воспрещен. Всем воспрещен, а ей одной — нет. Но что же в ней тогда такого? Почему мистер Джексон позволил ей войти? Чем она отличается от остальных? Тем, что ее руки уродует горящее адской болью клеймо, тем, что местные, не стесняясь, откровенно плевали ей вслед, одаривая при этом нелестным прозвищем «шлюха». Ей просто показалось. Да. Просто показалось. Здесь просто плохое освещение и наверняка это простой трюк иллюзионистов. Но несмотря на все доводы рассудка Ада как во сне подошла к коврику и просто прикоснулась. Ласково провела точеными пальчиками по ткани. И тот…вторил ей, повторно пошевелившись. Ада испуганно отдернула руку. Что за чертовщина? Но тут же девушка почувствовала ласковое прикосновение к своему плечу и успокаивающий голос владельца сказочной лавки: — Не бойся. Он не кусается. По крайней мере, тебя точно не укусит. Ада сама не знала как и почему, но этот странный довод как объяснение всей происходящей чертовщине вокруг убедил ее. И девушка повторно погладила вмиг встрепенувшуюся вещицу. И тогда ее не волновало, что ковры не могут шевелиться и что здесь наверняка замешано что-то нечистое и она как добропорядочная девушка должно сейчас же уйти отсюда — тем более она уже научена горьким опытом, к чему может привести излишнее любопытство. Улетай поскорей, мотылек. Улетай, пока огонь снова не обжег твои крылышки. Улетай, пока еще есть шанс. Улетай, обожженный мотылек. Однако она не ушла. Может, потому что сама не хотела. А может, просто потому что хотела вновь поверить в чудо и волшебство. Просто поверить. И не убеждать себя, что такого просто быть не может и это наверняка сработал какой-то один из законов физики… Она просто хотела вновь побыть мечтательницей. Той, которой она была до того, как ее жестоко изменили и заставили повзрослеть. Она не хотела, а ее заставили. И никто из них — Неудачников не хотел — поэтому они на последних аккордах — на заключительно-прощальных аккордах своего детства — аккордах, отдающих глухой липкой болью, чувством безграничной тоски и беспомощности — они в последний раз оглядывались и упорно цеплялись за ускользающее детство, за тихое и размеренное дыхание друг друга на карьере или же на Пустоши, четко как никогда — до саднящей боли между ребер, до дикого воя души осознавая неминуемость расставания. Неминуемость…

Ей не страшно. Ей безумно. В волосах репей-трава. С ним ей горы по колено И по пояс ей Нева. И сегодня. Ночью. Будет. Стук в окно. Восьмой этаж. Вам не спится ночью, люди? Но сегодня город наш!

Чего там только не было — волшебный ковер был далеко не последним экспонатом из коллекции мистера Джексона. В углу на едва заметной тумбочке светилась роза под хрустальным куполом с которой опадали лепестки. Мистер Андреас говорил что спасти ее сможет лишь настоящая любовь. Как романтично. Как до глупого-романтично. В центре зала стояла, гордо возвышаясь на каменном подъеме лампа. И на мгновение Аде показалось, что из нее исходит синий туман, словно зазывая ее потереть лампу и вызвать джинна. Значит, вот почему он пускал сюда только детей — тех, кто могли все еще верить в волшебство и видеть его вокруг себя. Взрослым здесь и вправду не место. Для них все это волшебные экспонаты, которые оживали на глазах были лишь искусным трюком шарлатана. А сам мистер Джексон был помешавшимися маньяком. Они не верили в волшебство. Не верят и никогда не смогут поверить. Никогда. Они больше никогда не смогут стать такими, какими были много лет назад — они никогда не смогут стать детьми снова. В тот день этот мужчина на прощание хрупко поцеловал ручку Ады, перевязанную уже покрасневшими бинтами. Девушка смутилась и изрядно удивилась, но не отдернула руку. Нет. Даже не подумала. Ей…было приятно? Да. Раньше она видела в старинных фильмах, что джентльмены при знакомстве и прощании целуют леди руку. Но с ней… С ней никогда никто так себя не вел… Она ведь не леди. Джентльмены целуют руки леди — благородным, добропорядочным, честолюбивым… Леди, но не клейменным шлюхам… И то, что сделал мистер Джексон ее…удивило? Смутило? Втайне обрадовало и хотя бы на одно жалкое мгновение вселило то, что Ада потеряла много лет назад— надежду. За всем своим потрясением за этот день девушка не заметила, как вечером впервые — без острой боли во всем теле смогла немного пошевелить пальцами правой руки. Чуть позже до нее дошло осознание произошедшего эпизода, тесно связанного с сегодняшней ее встречей с мистером Джексоном… Правая… Та рука, которую он поцеловал. Это он… Он забрал ее боль… Значит, мистер Джексон и вправду волшебник? На прощание с девушкой этот мужчина подарил ей кулон. Кулон с одним из самоцветов — тех, которые украшали его Пещеру Чудес. Ада сперва хотела отказаться, но мистер Андреас настоял. Он будет самым счастливым человеком, если девушка будет носить этот кулон. Ведь если Ада будет носить его подарок, мистер Андреас будет точно уверен, что она все еще мечтательница. И все еще не забыла его. Уже перед выходом мужчина осторожно остановил девушку в дверях и произнес: — Приходи ко мне, Ада. Приходи в любое время дня и ночи. Я всегда буду рад тебе. Приходи, когда тебе будет трудно и ты не будешь знать, что делать. Я всегда тебе помогу. Всегда, — с этими словами мужчина элегантно поклонился, сняв цилиндр, а Ада, которая хотела было тоже что-то сказать на прощание единственному возможно человеку за все эти годы, которому удалось вселить в неё надежду. Однако уже через мгновение Ада с удивление для себя обнаружила, что стоит посреди улицы, а на месте, где еще пару минут назад стояла Пещера чудес, преспокойно стоит ее родной дом, в который девушке сейчас хотелось меньше всего идти — за это она могла отдать все сокровища и богатства мира. Но как же это? Неужели ей все это привиделось? Все это — и странный мужчина в старинном костюме с дорогой тросточкой, который еще секунду назад ласково смотрел на нее и обещал, что всегда ей поможет. И старинная антикварная лавка с летающим ковром, волшебной лампой и проклятой розой в хрустальном куполе, светящаяся самоцветами изнутри — все это… Неужели ей и вправду привиделось? Неужели это все действительно было сном. Она… Она догадывалась. Догадывалась еще с самого начала, что окружающая ее реальность в общем-то не имеет ничего общего с той, другой настоящей реальностью, в которой она жила. В ее реальности не могло быть светящейся камнями самоцветами Пещеры Чудес, летающих ковров, проклятой розы под хрустальным куполом и еще всяких таких волшебных атрибутов, которые могли найти свое олицетворение, увы, только в сказках и мультфильмах. И уж тем более в ее реальности не было места старинному джентльмену, который подарил ей кристалл-кулон и взял с нее слово приходить к нему, когда ей будет страшно или она будет в тупике… Нет. В ее реальности просто априори не могло возникнуть такого человека. Человека, который бы захотел безвозмездно ей помочь и увидел в ней кого-то еще, кроме как повернутой психопатки и серого сгустка отрицательной энергии. Сон. Все это ой как напоминало сон. Нелепую игру воображения воспаленного разума, и так уже расшатанного всевозможными психоделиками и успокоительными. Сон, который слишком нелепо начался и слишком нелогично закончился. Да. Сон. Ведь в реальной жизни девушка ни за что бы на свете не согласилась на предложение незнакомого ей мужчины в старом фраке составить ей компанию и она конечно же не осталась бы в той странной лавке, где происходит что-то точно за гранью людского понимания. Ведь ковры не разговаривают, цветы не светятся, а из ламп не исходит синий туман… Но что-то внутри нее какой-то серый противный клубочек нагло и беспардонно нашептывал ей, что окружающий ее тогда мир был самым реальным из миров. Однако на этих мыслях девушка тут же грубо себя оборвала. Ну что за бред? Если это действительно так, то как вообще возможно, что на месте, где буквально пару минут стояла — Ада своими глазами видела — она могла не поверить ушам, сердцу, интуиции, но глазам верила всегда — Пещера Чудес — сейчас лишь унылый район Хьюстон — стрит с не менее унылыми и словно зализанными — такими до омерзения зализанными домами, среди которых находил свое место и ее собственный. Ада устало потерла переносицу. Вопросы… Так много вопросов и нет им ответа. И лишь сапфирово-аметистовый кристалл-кулон слабо засветился на шее девушки. Вход в лавку мистера Джексона был разрешен только до восемнадцати лет. Ну не парадокс ли, нет? В то время двери большинства Деррийских заведений увенчивали прямо противоположные заведения, этот странный джентльмен пускал в Пещеру Чудес только тех, кому еще не исполнилось восемнадцать, мотивируя тем, что до восемнадцати лет дети остаются детьми. А не взрослыми… Хотя сам мистер Джексон нередко отказывал многим подросткам в праве входа свое заведение, утверждая, что многие из них уже в утробе матерей были заядлыми, гнилыми, тухнущими взрослыми. А им в его заведении не место. И если мистер Джексон утверждал, что мы остаемся детьми лишь до восемнадцати лет и строго распределял людей на два основных класса — взрослые и дети, образовав между ними четко-непоколебимую нерушимую черту, то здесь — в этом крошечном мире главной улицы Дерри, созданного воображением однодневного фестиваля и декорациями города — она была уверенна — все могли оставаться всего лишь детьми. Хотя бы лишь только на этот вечер, увенчанный мириадами звезд и мерцающими огнями дружбы. Потерянными детьми… Как в той сказке… Теми, кто никогда не хотел взрослеть. Вдобавок ко всему, каждый желающий принять участие был облачен в какой-то костюм сказочного персонажа. Так что подростки, которые, судя по всему, взяли за цель — точнее, взял это за цель один Ричи, а Ада на удивление послушно следовала за ним — идти напролом — просто через эту сказку — сквозь центральную улицу города, где их со всех сторон окружал сказочный парад. Где их со всех сторон окружала сказка. Просто сказка. Место, где рождаются сказки… <i>Добро пожаловать в мир созданный воображением. </i>В то время как Ричи тянул за собой девушку, ни на секунду не выпуская ее тонкой холодной руки из своей и таким образом сводя на нет любые возможности к внезапной потере своей спутницы, Ада, у которой просто перехватывало дыхание от заполняющего ее восторга и первого возможно за всю ее жизнь пьянящего чувства свободы, жадно оглядывалась по сторонам, не в силах вымолвить ни слова и стараясь не упустить ни единого кусочка этой сказочной страны. Зрачки ее были расширены, дыхание время от времени прерывалось, а восхищенные вздохи то и дело выскальзывали из ее губ и тогда Ада, будучи неспособной сдерживать такой восторг от увиденного мира, который от нее скрывали столько лет, воодушевленно дергала Ричи за рукав, словно маленький ребенок — и восхищенно указывала рукой, затянутой в перчатку на произведение, оказавшее на нее такое впечатление и тут же как-то слишком по-детски радостно и наивно тянула второго в сторону восхитившего ее предмета. Тозиер тогда лишь понимающе улыбался — но только так, чтобы девушка этого не видела и показательно закатывал глаза и пожимал плечами. Хочет — пойдем. И тогда девушка, чуть ли не хлопала в ладоши от бурлящей внутри нее радости — радости детства, которого она была так жестоко лишена. И которое ей подарил Ричи. В эту ночь. Ночь детства… За эту ночь они наделали столько глупостей, что и не счесть. Вот они, героически простояв в часовой очереди — ну как героически — конечно же, под недовольное бурчание Тозиера по поводу того, что он вообще думает обо всех этих безделушках, за которыми выстраиваются километровые очереди, — приобрели подарочный шелковый платочек с изображением самой яркой звезды — неизменного логотипа этого феерически-волшебного и по-детски незабываемого — до искр из глаз и волны ностальгии в груди — праздника. Праздника с на первый взгляд до жути странным и незаметно-незапоминающимся, но через годы спустя кажущимся таким ностальгически-трогательным и незабываемо-прекрасным — таким близким и одновременно таким далеким воспоминанием детства — фестиваля «Назад в Неверлэнд» — пусть даже для многих заядлых и преуспевающих взрослых — но тем не менее тех, кому однажды в жизни посчастливилось стать частью этого волшебного крошечного мира, очерченного оглушительными фанфарами и миллиардами звезд фейерверков — Неверлэнда. Мира со Второй Звездой направо… Мира, очерченного фестивалем «Назад в Неверлэнд». Да. Воспоминанием детства. Детства, которое всегда куда-то спешит. И не хочет остановиться. Прекрасным воспоминанием детства. Прекрасное далеко. Не будь ко мне жестоко. Детство, не будь ко мне жестоко… Не спеши… А после, наконец, достигнув своего заветного места и прилавка со всякими фестивальными безделушками, когда Ада, у которой буквально глаза сверкали от энтузиазма и плохо скрываемой радости, пройдясь по карманам в поисках, видимо, денежных средств, которыми ее раз в месяц снабжали родители, не упуская возможности попрекнуть и этим девушку, недвусмысленно намекая на то, что другие дети не одариваются подобной роскошью, а посему она должна днями и ночами молиться за здоровье своих великодушных родителей, которые не только забрали свою помешанную шлюху-дочь из психушки, но и при всем при том еще снабжают ее денежными средствами. Средствами, которых порой не то что на какую-то безделушку для себя — на хлеб порой на хватало. Храни их Бог за их доброе сердце. Но Ада не злилась. Нет. И не таила обиду. Никогда не имела привычки. Знала, что обиды калечат наши души и старалась искать оправдания. Должно быть какое-то оправдание. Оправдание есть всегда, не так ли? Они ведь не могли… (могли) …ни за что так поступить с ней. Они не могли просто так взять и так ее возненавидеть. Это она виновата. Причина в ней. Да. Так всегда было… Всегда виновата она. Но не мама с папой. И тогда лишь ее изумрудные глаза могли как-то слишком пронзительно — вперемешку с недоверием и неприятием — так, словно она не верила, сто это могло случится с ней — блеснуть, а после потеряно зайтись по комнате — в поисках того, на чем можно было бы сфокусировать взгляд, зацепиться — что угодно, лишь бы не чувствовать холод этих красивых, но жестоких глаз предавших ее людей. Но не обнаружив как таковых во всех внутренностях своей одежды, девушка тихо выругалась, отчего с губ Тозиера слетел тихий смешок. Нет. Ну не чудо? Ада тем временем все еще лихорадочно обыскивала себя, тешу пустыми надеждами на находку так ужасно оставленных дома денег, так, что даже продавщица, облаченная в костюм ворожки, начала с недоверием поглядывать на девушку. Черт. Неужели действительно забыла? Да что ж ей так не везет! Ада почувствовала как чувство беспощадной и горькой иронии захлестнула ее изнутри. Ну что за напасть такая? Она убили целый час в этой долбанной очереди и это все зря? Пока Кейн занималась внутренней самокритикой и высказыванием самых неподобающих выражений в свой адрес, Тозиер, самодовольно улыбнувшись, с важным видом немного отодвинул девушку от прилавка, занимая таким образом место первенства. Ада непонимающе уставилась на него. Ричи, который один черт знает сколько раз высказывал свое недовольство о поводу очереди, которой не будет конца и пленниками которой они оба по вине Ады оказались, вместо того, чтобы буквально утопить девушку в океане язвительных замечаний, к которому она уже мысленно готовилась, как непременно случилось бы если тут был, скажем, тот же Билл или же Эдди — и между прочим, это были не просто ее догадки и личные предположения. Билл как-то обмолвился, что в прошлом году они ходили с Ричи на этот фестиваль и простояли там в похожей очереди — разве что чуть-чуть — на одного или двух прохожих короче. Так тут было такое шоу, что даже артисты на сцене, а мгновение прервались и неотрывно следили за Тозиером, у которого буквально искры из глаз летели. К чести Денбро нужно сказать, что тот преспокойно выслушал друга, даже не предпринимая попытки его остановить — верно, догадываясь, что это провальная затея, а после тот вдруг прыснул, заметив наконец, что на них любуется вся та часть населения, которая брала участие в фестивале. Ричи тогда, остолбенев в прямом смысле этого слова от реакции Билла, сперва просто смотрел на то, как тот смеется, а после недовольно фыркнул, мол: «Что смешного?», но не прошло и пары минут, как двое подростков, хватаясь за животы, буквально падали от смеха. Да. Денбро был единственным человеком, который, не обмолвившись при этом ни словом, мог угомонить Ричи. Не даром ведь они были лучшими друзьями. Ричи вдруг решил проявить благородные порывы и сейчас сам, без малейших колебаний, достал из полу порванного кармана полдоллара и всучил удивленной продавщице. А после мигом выхватил первый понравившийся ему шелковый платочек из корзинки, в которую те были аккуратно сложены и, схватив девушку за руку, молниеносно потянул ее за собой, желая вырваться наконец из той долбанной очереди, в которой они убили час своей жизни. Когда Ада и Ричи более-менее оказались за пределами удушающей толпы, которая, судя по всему, одинаково раздражающе действовала им на нервы. Это пожалуй, была их единственная общая черта. Неприязнь к толпе, Ричи, вспомнив о покупке, вынул из кармана приобретение и простодушно протянул ее девушке, прошептав при этом: — Возьми, Ада. Это твое, — в глазах Кейн, которая, не дыша, перевела взгляд на протянутый подарок, загорелся плохо скрываемый восторг. Из грубите против ее собственной воли вырвался восхищенный вздох. И тонкая рука ее, затянутая в латную перчатку, уже была на полпути к платочку. Еще пару сантиметров, и… Однако девушка внезапно остановилась. И мигом отдернула руку, сжавшись. Тозиер нахмурился. Не понял. В чем проблемы? Тот устремил на девушку непонимающий и требующий объяснений взгляд. — Ричи, — тихо начала Ада. — Это… Это очень дорого, — девушка опустила глаза, а после продолжила: — Я не могу взять. Тозиер фыркнул. Так вот в чем дело. Ну одна фигня другой шикарней. Ричи уже открыл было рот, чтобы высказать Аде все, что он думает по поводу такого бредового суждения, однако что-то тут же заставило его сомкнуть губы обратно. Так. Нет уж. Такой фигней Аду не возьмешь. Если он сейчас начнет тут перед ней распинаться и настойчиво уговаривать забрать с собой его подарок, она точно не возьмет. Ада ведь не такая. Не такая, как все обычные девчонки. Она не такая, как остальные Деррийские вертихвостки, которые разрисовывают себе физиономии на каждом шагу и публично заигрывают с парнями, флиртуя и кокетничая изо дня в день, как бы ненароком намекая при этом на дорогущие подарки и закатывая настоящие скандалы, получи они не то, что хотели. Нет. Ада не такая как эти дуры. Ада …другая. — Так, дорогуша, — многообещающе начал тот, поправив съехавшие на нос очки. А после, верно подбирая нужные слова, задорно начал. — Давай будем считать это моей небольшой компенсацией тебе за твой неповторимый акробатический трюк Винни Пуха на лестнице. Парень прыснул, зажимая себе рот кулачком, вспоминая ту самую незабываемую часть их совместного путешествия. Реакция последовала незамедлительно: девушка, которая еще пару мину назад неловко пялилась на носки собственных туфель, тут же несильно толкнула Ричи в плечо. Хотя разве это было настоящим толчком? Так, просто неуклюжее касание его плеча, не более. Ада не может ударить. Ада и в плечо-то толкнуть нормально не может. Да и как? У нее ведь ручка такая маленькая, нежная, тоненькая. Да она сама по себе такая тонкая, хрупкая, фарфоровая почти что. Ричи бросил короткий взгляд на ее ладони, нервно теребившие одна другую. Юноша внутренне усмехнулся. Волнуется. Наверное, еще никто ей не делал таких подарков — да и делали их ей вообще. Пару минут подростки стояли молча. Ричи пронзал ее настойчивым взглядом, ментально требуя забрать подарок, а девушка осматривала землю, принимая окончательное решение. В тот момент, когда парень бросил, что он купил это для нее, внутри Ады что-то оборвалось. Подарок. Для нее. Господи, ей ведь еще никто никогда… Ей никто никогда не делал подарков. На подарок ведь нужно заслужить. А она… Она недостойна подарков. Она не заслужила на подарки. Так всегда говорила мама. И она реально поверила в это. Поверила в то, что она и вправду недостойна каких-либо подарков — будь то мешочек с конфетами на Рождество, чисто символический букет цветов на день рождения или же простой дешевый платочек, купленным Тозиером для нее. —  А мне что теперь прикажешь с этим делать? — язвительно спросил юноша. — Стоять еще полжизни в той дебильной очереди, чтобы обратно это сдать? Ада опустила глаза. Ну вот. Теперь она еще и Ричи неудобства доставила. Ему не надо было. Ему вообще не надо было брать ее с собой. Вся это затея изначально казалась девушке провальной. Но она решила рискнуть. Ну, а вдруг получится? Вдруг она реально сможет стать нормальным человеком? Простым обычным человеком, а не загнанной психованной сумасшедшей, у которой трясутся руки при виде чего-любого, отдаленно напоминающего красный цвет и из которой приступы гаптофобии делают почти что психопатку с нервным расстройством. Но она все же решила рискнуть. Ведь как говорится — кто не рискует, тот не пьет шампанского. Что же. С ней этот принцип не сработал. В который раз. —  Ты мог бы подарить это платочек Бэлле, — робко начала девушка, выдвинув ту идею, которая казалась ей самой удачной из всех возможных. — Или… Или любой другой девушке. Она будет рада, — вопреки стараниям Ады при этих словах нервная дрожь пробила её голос, а в глазах начала накапливаться предательская влага и девушка еще сильнее сжалась, чувствуя болезненный укол в сердце. — Я в этом не сомневаюсь, — уже гораздо мягче произнес Ричи, сменив внезапно гнев на милость. Нет. Может, он конечно, и Неудачник. Но не дебил. И не слепой. Он же видит. Видит, как тяжело и обидно было ей выдвинуть кандидатуры на свой подарок — особенно болезненно далось ей второе предложение. Ричи покачал головой, усмехнувшись. Ну она просто прирожденный генератор шедевральных идей. Юноша нарочито медленно подошел к ней. Ада почувствовала, как сердце забилось сильнее, бешено стуча по ребрам. Дыхание участилось, а ноги стали ватными, подогнулись колени. Ричи между тем, почти вплотную приблизился к девушке. Так они стояли пару минут. Ада все еще с интересом рассматривала землю, так, словно сейчас это был единственный предмет, интересовавший ее. Когда девушка наконец решилась поднять глаза, то встретилась с изучающим взглядом темных глаз юноши. — Но купил я его для тебя, — тихо прошептал Ричи — все еще немного по-детски смущенно — надо же, разве он умеет смущаться? — ведь они были все еще всего лишь детьми и равно как веселились и дурачились, точно так же смущались, прятали глаза и не знали что ответить — просто протянул девушке платочек. А после улыбнулся. Солнечно, с едва заметной долей шутовства и лукавства, но в целом — потрясающе. Так, как мог улыбаться только он. И Ада, незаметно для самой себя, улыбнулась в ответ. И прекрасные черты лица ее словно прояснились, глаза засверкали — и словно огромный камень терзаний упал с души — настолько невероятно действовала на нее его улыбка. Внезапно Тозиер, который все еще вглядывался в глаза девушки, хитро прищурился и, задрав при этом руки к небу, завопил: — Моя леди не разобьет своему преданному рабу сердце. Он готов умереть за один лишь ее жалкий взгляд… — до невозможности искажая голос при этом. Если бы это произошло с ними в любой будний Деррийский день, прохожие непременно бы оглянулись им вслед и приставили при этом палец к виску. Но в это мире все было не так. Да. В этом мире прохожие костюмированные персонажи лишь задорно рассмеялись под вопли юноши и со всей силы задули в свои свистелки, пытаясь перекричать его. Да. Они — и Ричи, и Ада родились не в то время. И не в том мире. Мире с бесцветным и штампованным обществом с кучей ограничений и комплексов. Им нужно было... (суждено) ...встретиться в другое время и в другом мире. Там бы их поняли и приняли. Но этот мир не хотел. Это общество. И если Ада в результате бесполезной борьбы с обществом, сломалась и навсегда замкнулась в себе, считая потери в виде изуродованных рук, то Ричи, нагло усмехнувшись своим противникам просто откровенно наплевал на них, выставив против их чести свое бесчестье. И просто откровенно наплевал. Общество отвернулось от него, а он, в свою очередь, отвернулся от общества. И он не страдал от этого. Ни капельки. Ему было все равно. Пусть что хотят — то и говорят. Он не для них живет. Может, поэтому он с таким явным удовольствием выставлял себя в глазах других заядлым оборванцем и пошляком, словно напоказ выставляя свое бесстыдство перед глупыми ограничениями. Если все они реально думали, что смогут усмирить его характер всякими своими занудными нравоучениями и моралью, у них пенопласт вместо мозгов. Ричи. Не умеет. Подчиняться. Сама девушка уже раскрыла было уста, чтобы угомонить парня, но вместо потока отрезвляющих восклицаний, с ее губ слетел смех. Простой. Детский. Искренний. Девушка смеялась. Смеялась впервые за долгое время Она смеялась, как не смеялась еще никогда в жизни. Никогда. И сам парень для себя отметил, что не слышал в жизни ничего прекраснее. Ее смех… Ее чистый звонкий смех был подобен перебору серебристых колокольчиков… Боги, как же она красива. — Ладно-ладно, — пытаясь отдышаться и хватаясь тонкой рукой за живот, произнесла девушка. — Убедил. Ада протянула свою ладонь и заключила изящное изделие в плен своих тонких пальчиков, ненароком коснувшись при этом руки Ричи. Пальцы их рук соприкоснулись. И девушка и юноша на мгновение застыли, пораженные прикосновением друг друга, но спустя пару мгновений, которые обоим им показались вечностью, Ада с интересом развернула скомканный юношей подарок — свой подарок — подарок для нее — и особенно бережно подняла его в воздух, удерживая кончики платочка пальцами. Логотипы Второй Звезды, казалось, украшали всю эту улицу. Они были буквально везде: на красочных гирляндах, прикрепленных крест на крест от одной стороны жильцы к другой — таким восхитительно неправильным, но тем не менее до глубины души поражающим и словно согревающим своим магическим куполом из таких до боли неуклюжих, но милых декораций в лице самодельных гирлянд, на плакатах, ропотно приклеенных к фонарным столбам — и как они только умудряются? Копы ведь за такое космический штраф выписывают, да еще и вдобавок за это дело заводят на нарушителя, на всевозможных прилавках, рекламирующих свой товар. Но что было важнее всего — этот логотип сейчас как самая настоящая звезда сверкал в руках девушки, которая, счастливо улыбаясь, любовалась на свой подарок и словно сравнивала логотип на платочке с гирляндами, увенчанными схожим рисунком над их головами. Ричи улыбнулся, наблюдая за чистой, искренней — словно согревающей остальных ментальными лучами — словно самое настоящее солнышко — радости второй. Ада же, оторвавшись от своего занятия, смущенно приблизилась к парню и, словно доверяя ему свою самую сокровенную тайну, развернула перед ним свой подарок во всей красе, улыбнувшись при этом. Улыбкой, которой улыбаются только тому, с кем есть общая тайна. Тот усмехнулся и почувствовал, как в глубине души что-то действительно словно затеплилось. Что-то, чего он никогда не знал раньше. То, что внезапно загорелось, взлетело вверх, переворачивая с ног на голову прежний мир и взорвалось фейерверком. Неужели эту крошечная безделушка, увенчанная сказочным логотипом, в ее руках так чарующе подействовала на него? Да нет. Скорее не сама безделушка, а ее обладательница так невероятно действовала на него, порождая внутри чувства, настолько сильные, что порой они пугали и его самого. Волшебство. Ада дарила ему волшебство. Где вера в добро — там и доброта. А доброта — и есть волшебство. Откровенно говоря, правильно было бы сказать, что это, в общем-то он подарил ей эту волшебную ночь, украв с собой в мир, неведанный ей ранее. Но на самом деле вовсе не он, а она подарила ему эту волшебную ночь. С ней. И чего они еще после не делали. Вот они посетили Деррийскую библиотеку, рассматривая звездные карты, сидя подле друг друга и, пожалуй, наслаждаясь не сколько атмосферой старинного здания и причудливыми созвездиями, сколько обществом друг бурга. Ведь, кто знает, когда им еще выпадет такая возможность? Детство ведь всегда заканчивается так внезапно. И когда они еще смогут так откровенно дурачиться и веселиться, если только не в детстве. В детстве. Только в нем. Дальше нельзя. Вот они вместе держали друг друга за руки и прятались от угрюмых неуклюжих копов в темных переулках главной улицы в Дерри, доедая при этом дешевое мороженое и изо всех сил сдерживая смех, которые прочесывали улицы города в надежде поймать нарушителей. В Дерри ведь действует комендантсткий час и за нарушение его родителям юного авантюриста достается несладко. Вот они, по настойчивым мольбам Ады приняли участие в фестивале рисунков. Парень лишь вальяжно занял место в ряду сопровождающих участников, скрестив при этом руки на груди и словно завороженный наблюдая за движениями рук девушки, которая с азартом раскрашивала серую поверхность бетона. Суть фестиваля состояла в том, что все желающие могли разрисовать большую плоскость каким-то рисунком или узором бесплатными цветными мелками. Вся прелесть этого фестиваля состояло в том, что здесь не соревновались, а просто получали удовольствие, а потому никогда не выделяли победителей и проигравших. Ответ всегда был один: победила дружба. И хотя Ада утверждала, что никогда ранее не бралась за карандаш, ее рисунок, который девушка взялась выполнить в нешуточных масштабах, время от времени смахивая пот со лба и оставляя та светло-голубые полосы мелков, лишила всех участников дара речи. Девушка с завидным терпением и постоянно передвигаясь на коленях — прислоняясь почти что вплотную к рисунку и искрасив свою одежду в характерный цвет, кружилась по всей площади улицы. Ричи, который, заняв место в очереди сопровождающих, скрестив руки на груди, время от времени менял позу, меняя положение рук и ногу, выставляя вперед то правую, то левую, рассматривая при этом творение девушки и напрягая при этом все извилины головного мозга, дабы допетрить наконец, что она так рьяно пытается изобразить. Пока счет один ноль не в его пользу. Ада же с теми огоньками азарта, которые раньше парень никогда не наблюдал — и от этого приятное тепло разлилось внутри него самого — от осознания того, что огоньки эти, азарт этот — от него. Когда Ада наконец провела последний штрих и, поднявшись, критически осмотрела свое творение, окружающее восторженно зааплодировали ей. Откровенно говоря, ее творение и впрямь было достойно такой похвалы — логотип фестиваля, изображенный на многочисленных плакатах и на ее подарке, теперь вовсю красовался на главной улице в Дерри. Вторая звезда направо словно действительно сияла изнутри, излучая невероятное сияние на сотни тысяч километров от себя. Ада смущенно улыбнулась, услышав такое бурное одобрение со стороны окружающих ее людей на свое творение. Даже Ричи, который вот уже час как стоял с самым недовольным выражением лица, то и дело меняя позу и топая ногой от нетерпения — ей-Богу один в один как кролик из того старого мультика про Бэмби, сейчас, словно признавая собственную неправоту, показательно захлопал, усмехнувшись при этом и не сводя с девушки уверенного немного, а хотя, пожалуй, даже больше чем надо нагловатого взгляда темных глаз. Внезапно раздались оглушительные фанфары и Ада с удивлением для себя почувствовала на своей голову что-то мягкое и очень-очень легкое. Девушка с недоверием воззрилась наверх и обомлела. Просто с неба на участников падали конфетти вперемешку с пухом перьев. Ада перевела взгляд на Ричи, а после, очевидно уяснив для себя нечто очень неожиданное, вдруг резко засмеялась и закрыла лицо руками. Он знал? Он обо всем знал? И, и… Господи, ну и волшебник. Он реально чародей. Самый настоящий чародей.

Рвутся вихри медных прядей, Набирая высоту: -Венди, Венди, ты настроишь Мне гитару на лету? На иглу Адмиралтейства Встав носком босой ноги, Он беспечным блюзом детства Разольёт ее стихи...

Ну, а как иначе объяснить то, что Ада — та самая Ада, которую в Дерри все сторонились и называли сумасшедшей, та Ада, из которой порой слова нельзя было вытащить и которая своей кислой миной могла сравниться только с лимоном, сейчас откровенно смеялась и не думала ни о чем. В другой ситуации Ада непременно бы начала возмущаться, одновременно причитая обо всем, на свете и нервно отряхиваясь от последствий фестиваля, но вместо потока гневных- заученных — вызубренных ей за столько лет — реплик, которые вот-вот готовы были вырваться из ее уст, девушка, с удивлением для самой себя вдруг обнаружила, что с ее губ слетел смех. И она просто захотела смеяться. До неприятных покалываний в животе, до нестачи кислорода в легких, но смеяться. Просто смеяться. Ричи же, который с улыбкой наблюдал за ней, остался удовлетворен результатом своих стараний. Ей понравилось. Теперь он в это не сомневался. Однако когда со всех сторон раздался всеобщий смех, Ричи, словно по какому-то сигналу для отступления, пробился через толпу, которая с энтузиазмом старалась поймать парящие в воздухе конфетти и с детской резвостью подбрасывала падавшие безделушки вновь в воздух, беззаботно смеясь при этом и просто наслаждаясь жизнью, к девушке и ненавязчиво схватив ее за руку, потянул за собой со словами: — Ну все-все, давай побыстрее там. У нас еще куча дел. Нам еще фиг знает каким образом надо через эту пробку пропихнуться. Не самый убедительный аргумент, но в чем-то этот весельчак был прав. Народ медленно, но верно начинал собираться у квартала, подле которого развернулось такое бурное празднование, а потому подросткам просто жизненно необходимо было пролететь между всеми этими людьми, если они вообще планировали оказаться в другом конце улицы. Судя по тому направлению куда ее тянул Ричи, Ада могла судить, что следующим их пунктом был именно финиш центральной улицы, хотя девушка не до конца понимала зачем. Ведь все что можно было они — по желанию Ады — все посетили. Что он задумал? Толпа окружила их со всех сторон. Казалось, между прохожими нельзя было вместить даже кулак. И Ада, имевшая особый страх быть потерянной в толпе, просто закрыла глаза и сильнее сжала руку Ричи. Этот жест ее не остался незамеченным парнем, хотя тот виду сперва не подал. И тогда Ричи, в свою очередь, незаметно переплел их пальцы. Сильная ладонь юноши согревала ее ладонь, передавая свое тепло. Щеки девушки покрылись румянцем от такого его невинного жеста. Жеста, который с игривой легкостью согрел не только ее мертвецки-холодную ладонь, но и все сердце. И девушка вдруг поняла, что все еще чувствует. Что она живет. Что ее сердце не умерло. Вот же оно, неровно стучит в груди, подпрыгивая к самому горлу. И что удивительно: с ним, который так уверенно ввел ее, всю сжавшуюся и закрывшую от с невыразимого страха перед толпой глаза, держа за руку, она чувствовала себя удивительно спокойно и умиротворенно. Ей не было страшно. С ним. С ним ей никогда не было страшно. И сам юноша настолько уверенно и крепко — настолько не по детски надежно — держал ее хрупкую ручку в своей, так словно действительно хотел защитить, уберечь, закрыть собой. Так, словно ясно давал понять остальным, что любому, кто захочет ее обидеть, придется сначала объясниться с нм. А это, уверяю, не так уж и просто. Словно давал безмолвное обещание не сколько ей, сколько себе самому, что никто не причинит ей боли. Больше ей не сделает больно. Никто. Он об этом позаботиться Однако когда увлеченные в толпу подростки, проходили мимо сцены, на которой обычно проводили всякие спектакли и шоу акробаты в Дерри и которая в эту ночь могла похвастаться особым номером — огненные люди выпускали изо рта огонь и проделывали с ним всякие фокусы и лишающие жара речи трюки, словно выступая в роли тех (храбрецов ли? безумцев ли?), которые точно пытались усмириться эту непокорную стихию. Точно сводя на нет любые предостережения и жертвы своих предшественников, которые однажды имели неосторожность бросить вызов в один конец и которым пришлось в свое время заплатить слишком высокую цену за свою наглость, голос, окликнувший их со сцены, заставил Тозиера и Кейн остановиться. Ну как, остановиться. Остановился при этом лишь Ричи, а Ада, которая с восхищением оглядывалась по сторонам, соответственно была просто не в состоянии заметить резкой смены координации своего спутника, а потому беспардонно, хоть и не специально налетела ему на ногу. Ричи сдавленно взвыл, отчего Ада подпрыгнула на месте, обратив взор на юношу и наконец вернувшись в реальность. А после сочувствующе скривилась, мысленно представив себе боль, какую она ему имела честь предоставить в силу своей невнимательности. К чести парня нужно сказать, что хоть тот и взвыл, и, что уж греха таить, тихо выругался себе под нос, но возмущаться на всю улицу не стал, а просто по-джентельменски промолчал. Боже мой, Ричи Тозиер впервые в этой жизни промолчал. Ну надо же! Надо записать где-нибудь, чтоб потом мне забыть. — Ну что же, дорогие зрители, — звучно произнес на сцене статный мужчина, скрывавший свои глаза под маской, исполнявший видимо, роль самого главного волшебника и чародея. На мгновение Аде показалось, что в глазах его сверкнули знакомые искры, но наваждение тут же испарилось. Нет. Это не он. Или же… Длинные черные волосы мужчины доходили ему почти до спины и были стянуты двумя в веревками в двух местах, между которыми было отмерено идеально ровное расстояние. Ада внутренне улыбнулась. Ну не парадокс? Сам волшебник, а придерживается таких перфекционных взглядов. Глубокие, но вместе с тем какие-то по-детски беззаботные глаза, в которых бились блики от огня факелов, увенчивающих сцены скрывала аметистовая, с оттенком сапфира маска. Сам мужчина был одет в дешевый костюм, состоящий из рубашки с широкими рукавами в три четверти, облачающие благородно-тонкие, но оттого не менее сильные руки. Ткань рубашки заканчивалась ровно, а середине предплечья, предоставляя остальную часть предплечья и ладони целиком во власть иссиня-черных перчаток — недорогих по виду, но наверняка стоящих по качеству, особенно если судить по тому, как гибко они облачали руки чародея, избегая одного лишь намека хоть на малейшую складку. Верхнюю часть костюма от нижнего отделяя золотистый пояс с темными кисточками на концах, развивающимися на летнем ветру первого летнего месяца. Причудливые узоры и орнаменты были рассеяны по одеянию мужчины. Ряд идеально ровных — белоснежных зубов — очерчивали тонкие губы. Черты лица мужчины были тонкими и благородными. Сам чародей был стройным и высоким. Его без преувеличения можно было назвать красивым, но красота его была не брутальная и показная — словом, яркая и летняя, как у силачей, скажем, а холодная и темная — такая, впрочем, какая и должна быть у настоящего чародея. Однако даже аметистовая маска — его, судя по всему, неизменный атрибут жизни, не могла скрыть того, каким болезненно-бледным было его лицо и уставшими, каким-то разочарованно-потухшими глаза — похоже, жизнь проходящая в путешествиях по миру в старом трейлере и клеймо низший класс, наложило свой тяжелый отпечаток на его некогда красивое и молодое лицо, выставив ему счет в виде крошечных, но довольно таки многочисленных и раздражительных морщинок вокруг глаз. Что, надо признаться, целиком компенсировалось его обворожительной улыбкой. Да. Целиком. Его улыбка прятала его глаза. Улыбка-главное. Что таят в себе его глаза. Главное — чтобы улыбался лучезарно. Все остальное уходит. На второй план. Может, поэтому он и носил маски? Чтобы никто иной раз не видел, какой нездорово-лихорадочный огонек вспыхивает в его глазах, истощая все внутри, рак, что даже скулы его казались слишком высокими — не такими, какими они должны быть у здорового человека, что уж говорить и остальных частях тела, выставлять напоказ которые он, судя по перчаткам и остальному одеянию, собирался в последнюю очередь. Казалось, что маска все то время, что он ее носит, просто вытягивает из него жизненные силы, истощая не только и без того изможденное лицо, но и все тело. Истощая и оставляя после себя лишь пустоту. Пустоту, скрыть которую не могли ни аметистовая маска, ни закрытая одежда, ни дешевые перчатки, плотно прилегающие к и без того худым истощенным рукам. А улыбка… Улыбка может скрыть все. Порой даже гораздо больше, чем надо. Ведь актеры знают. Актеры знают, когда надо улыбаться. Актеры знают порой гораздо больше, чем кается остальным. Говорят, глаза — зеркало нашей души. Глаза — то единственное, что никогда не скроет наших истинных чувств и никогда не даст солгать. Думаю, этому мужчине было что сказать в противовес этому аргументу. Глаза могут обманывать. Это и предыдущие его выступление — как нельзя подходящее тому доказательство. Люди не замечают его глаз. Не замечают и все. Люди не замечают чужой боли. Возможно, потому что давно уже разучились чувствовать — какие чувство то ни было, будь то боль, любовь или ненависть и понимать любую боль, кроме своей собственной, возможно, потому что они просто не хотят замечать и не хотят верить. Не хотят замечать чужую боль. Люди хотят замечать лишь улыбку. Улыбку, хлеб, зрелища… Народ требует хлеба и зрелищ, господа актеры. Кого будет интересовать сколько ночей эти еще совсем мальчишки — труппу ведь в большинстве своем составляют именно акробаты и актеры — с ног валятся от усталости и ночами изготовляют маски для себя, в заранее безнадежной попытке скрыть от окружающих вечные круги под глазами. Хотя, могли бы и не стараться. Толпе ведь все равно. Пусть хоть во время акробатических трюков себе шею свернут — главное, чтобы весело было, чтобы билеты были куплены не зря. Кого будет интересовать то, что во время этих долбанных трюков я-хочу-устроить-рандеву-со-смертью, когда акробаты проделывали трюки с покорением огня, один из них обжегся настолько сильно, что еще около трех месяцев не мог подняться с постели. Надо признаться, что во время этого и последующих несчастных случаев, связанных с тем, что мальчишки пытались проделать слишком сложные трюки, за что платили собственным здоровьем, а то и собственной жизнью, возмущенные вопли и яростные крики, сопровождаемые не менее яростным метанием гнилых фруктов — лучшее, чем могли отделаться актеры. А сказать….А что они могли сказать в ответ на такое? Ничего. Они ведь актеры. Они всего лишь актеры. Это их работа — развлекать публику. Неважно, что впоследствии этого выступления они в полуразвалившемся трейлере — это ведь их единственный дом — выли и просто теряли сознание от боли, в то время как более-менее выжившие после очередной партии со смертью в лице акробатических проделок пытались помочь остальным. — Подошла самая романтическая и долгожданная часть нашего вечера. Как вы знаете, даже в самых сказочных и невероятных странах всегда существует такое чувство, которое одновременно и окрыляет нас, и удерживает нас в этом мире. Имя ему — любовь. Любовь, — он сделал паузу, горько улыбнувшись, словно внезапно вспомнил о чем-то. О чем-то, что причиняло ему боль, но одновременно и грело воспоминаниями. — Это и есть, мои дорогие друзья, самое большое в мире волшебство. Ищите любовь, — уже гораздо тише прошептал чародей, отрешенно уставившись на небо. Туда, где во все красе горела Вторая Звезда. При этих его словах Ада внезапно почувствовала на себе взгляд. Входило ли это умение в число тех немногих ее талантов, или же дело было просто в тонкой интуиции, но девушка всегда ментально — каким-то шестым чувством, не иначе — ощущала даже мимолетно брошенный на нее взгляд другого человека. А потому девушка, испытывая доселе незнакомое ей желание встретиться с человеком, пронзающим ее своим взглядом, моментально оторвала взгляд от сцены, немного повернула голову и увидела Ричи, который бесстыдно рассматривал ее. В глазах его, в которых раньше обычно плясали черти, теперь не было ни малейшего намека на веселье. В них светилась скорее недетская серьезность, которую девушка раньше никогда не замечала за ним. Однако эта нехарактерная его серьезность как внезапно появилась, так же внезапно и исчезла из его глаз, казавшиеся ей в эту секунду, которую оба они бережно сохранили в воспоминаниях на всю жизнь, казались ей в свете факелов и звезд выразительными, как никогда. Уголки губ парня приподнялись и он просто улыбнулся. Но улыбнулся простой, живой, настоящей улыбкой — без вечной насмешки и сарказма, неизменно сопровождавшими такое его проявление чувств. Девушка улыбнулась в ответ. И хотя в улыбке Ричи не было ничего такого, что могло показаться неприличным — он вед просто улыбнулся, что такого? — однако девушка внезапно почувствовала жар, растекшийся по крови. Ада поднесла руку к щеке — та горела. А в сознании ее словно по злому року судьбы всплыли последние слова ведущего до того, ка кон обратил взор к звездному небу. Ищите любовь… Хотя… Были ли это простыми словами бедного актера или же наставлений самой судьбы, говорившей его устами. Или же это просто совпадение? Или же они — вдвоем — просто случайно оказались в этом месте и в это время. Не слишком ли судьбоносный случай свел их вдвоем в эту сказочную ночь перед этой сценой? Была ли это чистая случайность, или же судьба, девушка не знала. Не знала, да и, в общем-то не имела не малейшего желания узнать. Ясно было одно: они живут здесь и сейчас. И жить они будут этой ночью. А проблемы… С проблемами они разберутся. Обязательно разберутся. Ей обещал Ричи. Единственное, чего она сейчас действительно хотела — встретиться с ним взглядом снова. И снова утонуть в таких знакомых и родных глазах. Вторая Звезда направо. Вторая звезда, которая сейчас горела особенным светом и ясно освещала жизненный путь миллионов землян. Согревая их серебряным лучом надежды и открывая судьбу. Ну, двоим, по крайней мере точно. Думаю, не нужно говорить кому. Все ведь и так понятно. Бывают в жизни такие ситуации, когда слова излишни. Похоже, хотя даже, вероятнее всего, это тот самый случай. Но после мужчина вновь перевел взгляд на зрителей, к ему вновь вернулась показательно-обворожительная улыбка, вот только теперь в ней светилось тепло, коего ранее не было. Если в начале выступления и по ходу его на лице волшебника красовалась какая-то заученная что-ли и театральная улыбка — улыбка на показ, то сейчас она была настоящей. С примесью какого-то особенного тепла и ностальгирующей радости — так, словно он встретил кого-то, кого не видел уже много-много лет. Словом, теперь он улыбался простой улыбкой живого человека, — а не зазубренно-показательным растягиванием губ опытного театрала.  — И по вековой традиции, завершаем мы нашу волшебную ночь излюбленным конкурсом наших дорогих зрителей — "Сердце к сердцу". Я приглашаю на сцену всех влюбленных, желающих продемонстрировать друг другу свои чувства. Я напоминаю, что главное условие нашего конкурса, состоит в том, что на протяжении трех минут участники должны говорить за что они любят друг друга, — чародей прервался, а минуту и подняв указательный палец вверх, словно отчитывая нашаливших детей, назидательно-шутливым тоном произнес: — И помните, что самое главное волшебство этого конкурса — ни на секунду не отрывать друг от друга глаз. Со стороны публики послышался смех. Похоже, этот мужчина был не понаслышке знаком со всеми тонкостями работы с публикой. Оно и понятно — не на пустом ведь его называли профессионалом своего дела и недаром толпа, которая редко благосклонно отзывалась о бродячих актерах, с руками и ногами бросались на площадь, едва только в городе появлялись плакаты с объявлением о фестивале «Назад в Неверлэнд». К своему ужасу Ада вдруг почувствовала взгляд ведущего на себе. Сердце девушки забилось быстрее, с бешеной скоростью лупя по ребрам, норовясь выпрыгнуть из груди. Ноги подкосились, а губы против ее воли быстро зашептали одну-единственную просьбу, обращенную к небу. Пожалуйста, только не это… Только не… Ада молниеносно развернулась и, как-то слишком неосознанно схватив Ричи за руку и потянув его за собой, попыталась протиснуться сквозь толпу. Девушка запоздало поняла, что опомнилась она слишком поздно. Шансов того, что они сейчас сбегут из этого потока — один на миллион. Уже гораздо позже до нее дойдет осознание того, что она сама, добровольно, без даже малейшего намека, а приступ и адскую боль, ранее низменно сопровождавшими ее при таком ее невинном жесте, схватила парня за руку — сама. Смогла. Не испугалась. Победила. Снова. Смогла.

Шепчут губы: - Питер… Питер, Мне всего лишь двадцать пять… Мне когда-нибудь, возможно, Разонравится летать… Смех его как голос флейты: - Сколько помню я себя, Никогда не мне не хотелось Бросить небо. И тебя…

Без вечно паники и нервных подергиваний, без мерещущегося повсюду огня, без страха… Но все это до нее дойдет позже. Гораздо позже. Тозиер сперва удивленно приподнял брови, когда почувствовал прикосновение девичьей руки, затянутой в перчатки, настойчиво тянущей его за собой, а после, когда кто-то ему отдавил ногу, не выдержал и внезапно возмущенно воскликнул: — Твою мать, Кейн, что происходит?! Объясни мне пожалуйста, почему мы вечно куда-то спешим?! — Вот вы, девушка с прекрасными черными волосами — мягко произнес ведущий, указав на рьяно пытающуюся молниеносно ускользнуть пару. Девушка остановилась, ясно как никогда осознав, что уже слишком поздно. Слишком поздно отступать. Девушка медленно повернулась к парню и в глазах ее юноша прочитал немой ужас. Что делать, Ричи? Юноша непонимающе нахмурился и перевел взгляд на сцену. Когда ему вдруг стала понятна причина такой невыразимой паники в глазах черноволосой своей спутницы, тот вдруг нахально улыбнулся во все зубы. Паника внутри девушки нарастала с каждой секундой. Чего он веселится? Что смешного? Если их застанут вместе, смеяться вообще не над чем будет. Господи, ей даже представить страшно, что будет если их увидят вместе. Наверняка об этом доложат ее отцу, и… О Боги… Девушка перевела умоляющий взгляд на юношу. Теперь их точно ничто не спасет. Вся надежда на него. Если Ричи сейчас срочно что-то не придумает, о них будут говорить в прошедшем времени. — Ну же, молодые люди, не стесняйтесь! — как назло ободряюще произнес мужчина. Публика со всех сторона зааплодировала, приглашая молодых людей на сцену, тем самым поддерживая как нельзя прекрасный выбор ведущего. — Ричи, — подавленно прошептала Ада, в буквальном смысле этого слова сжимаясь от окружавшей и со всех сторон массы, которая отрезала любые их пути к отступлению. — Что теперь делать? Юноша удивленно приподнял брови и непонимающе ответил: — Как что? Нас же просят, Ада, — внезапно парень разбежался и с легкостью запрыгнул на сцену, протягиваю ей руку. — Докажем остальным свою любовь, — до невозможного громка произнёс юноша. В ответ на его реплику толпа взорвалась бурными аплодисментами одобрения. Ада же, в свою очередь, закрыл пылающее от стыда лицо руками. Тозиер — точно придурок. Он что, специально заставляет ее краснеть? Ада начала было медленно отходить от сцены, намереваясь слинять от этого чокнутого фестиваля куда подальше. Однако толпа, заметив ее отступление, не преминули тут же обступить ее и лишь сильнее подтолкнуть к сцене. Просто к самому ее основанию. Внутри девушки все скрутилось в один сплошной тугой комок. Конечности онемели. Крики со стороны толпы все нарастали, а в голове ее все смешалось в один отупляющий гул. Время остановилось. Время почти остановилось, когда ее подтолкнули к сцене, и Ричи, который уже вовсю красовался на ней, протянул ей руку. Жуткое дежавю пронзило ее. А может нам просто не верить тем словам, что принято повторять. А может нам просто достать рукой до звезд, чтобы научиться летать? Может, Ричи? Девушка перевела взгляд на юношу и в глазах ее впервые за долгое время Ричи увидел страх. Страх. Впервые за столько месяцев. Впервые с того момента, как она, поборов приступ гаптофобии взяла его маленького друга, а руки. Так. Нужно что-то решать. Нужно срочно что-то решать. А потому юноша, не придумав ничего лучше посчитав, что этот вариант будет самым лучшим из всех возможных, просто произнес: — Не бойся, Ада. Просто доверься мне. Девушка с недоверием перевела взгляд на юношу, а точнее, на его руку, борясь внутри с ой как соблазнительным желанием рвануть отсюда куда подальше без оглядки. Одна секунда. Вторая… Третья… То, что на деле утекало из часов молниеносными секундами, казалось девушке вечностью. Толпа замерла в напряженном молчании. От нее ждали ответа. Дыхание девушки сбилось. Сердце отплясывало чечетку, адреналин рваными кусками выбрасывался в кровь. Мгновение — и тонкая рука неуверенно обхватила протянутую руку парня. Тепло Тот, незаметно для всех, осторожно перевернул ее ладонь и нежно сжал ее руку, переплетя их пальцы, отчего сердце девушки подпрыгнуло к горлу — такой, казалось бы, невинный жест, а венка под шеей забилась, словно птица, пойманная в клетке, а после легко потянул девушку на себя, вынуждая таким образом подняться. Толпа заревела громкими воплями — воплями, настолько оглушающими и разрывающими, что захотелось зажать уши — Аде, по крайней мере, точно. Одобрили. Девушка бросила мимолетный взгляд на ведущего и к удивлению своему обнаружила, что губы его растянулись в какой-то удовлетворенной улыбке, словно он… (знал…каким-то непостижимым образом он заранее знал, что в эту роковую ночь события развернуться именно так) …нарочно подстроил все так, что здесь и сейчас они оказались на этой сцене. Ужас пронзил ее до кончиков пальцев, потому как девушка внезапно поняла, что сейчас должно произойти. Сейчас он объявит о начале. Сейчас. Через одно жалкое мгновение судьбы. Ровно через одну секунду. Время. Им не хватает времени… Им не просто не хватает времени - у них его вообще нет... Мгновение. Остановись. Остановись, время… Господи… Мгновение… Может ли мгновение длиться вечно? Ада была уверена, что может. По крайне мере, для нее длилось. Длилось целую гребаную вечность, когда ведущий растянул губы в улыбке, когда Ричи вдруг внезапно, незаметно для остальных, взял ее за руку — так, словно давал безмолвное обещание, что никто в этой жизни не причинит ей вреда — он не позволит и если после этого трюка их жизни и подвергнутся опасности — что, как Ричи был уверен, в принципе невозможно, но все-таки — если хотя бы на миллиметр их безоблачное существование подвергнется риску, весь удар он возьмет, а себя. Не обдумывая. Ни на секунду. И эта внезапная мысль — она …Она вырвалась у него, на автомате. Просто так. Так, словно что-то само собой разумеющееся. То, что в принципе не требует анализа и раздумий. Да. Такая мысль — о том, что взять весь удар на себя, но оставить нетронутой ее — была твердой уверенность — непоколебимым решением в голове лузера. Неудачника и пошляка — того, у которого язык без костей, который всегда несет всякую ересь и отпускает дебильные шуточки. Тот, над кем самим и над ему подобными смеются в школе и с особым задором имеют удовольствие разукрасить лицо, а заодно и остальную часть тела. Но он ведь лузер, правда? Да. Но Аде… Ей не о чем волноваться. Правда не о чем. Пока он жив, никто не обидит ее. Когда ведущий раскрыл уста и торжественно произнес: — Время пошло, — все присутствующие как по команде резко замолчали — Господи, ну почему же всегда так не вовремя? Значит когда надо, им рты позатыкать невозможно, зато когда просто жизненно необходимо продлить этот неугомонный шум, этот раздражающий гомон, так все вдруг резко затыкают рты. Боги, ну что же им всегда так везет то, а?! Нет, ну Аде и так в принципе по жизни везло, но в компании Тозиера это везение делало какой-то нереально-рекордный — даже для нее — скачок вверх. Секунда. Еще одна. Еще одна. Бешеное биение сердца, стук крови в висках, огонь в венах, адреналин в крови. Девушка подняла глаза на юношу. Их взгляды встретились... Время пошло в обратный отсчет...