The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Together From Afar

There`s a place for us...

Тьма. Было первое, что бросилось Аде в глаза, когда Ричи, мягко удерживая ее за руку, ненавязчиво потянул за собой в свою комнату. Откровенно говоря, в своем воображении Ада не раз представляла себе его комнату, и, надо признаться, представить она ее себе могла лишь только на последней стадии самого что ни на есть настоящего беспорядка — то бишь, не в самом лучшем свете. Ну, а что? Он ведь парень. А парни обычно не отличаются особенной любовью к чистоте и порядку. Девушка уже мысленно подготовилась к самому худшему — учитывая ее болезненное отношение к чистоплотности, этот поход обещал выдаться вдвойне тяжелым испытанием для нее. Ада ожидала лицезреть груды грязной одежды — хлопковых дешёвых футболок вперемешку со рваными джинсами или же явно не по авторской задумке изувеченными шортами, которые он так часто носил, но, судя по тому, как зверски и с какой недовольной рожей Тозиер каждый раз дергал их на себе, не так уж сильно и любил и явно скучал по своим любимым разрезаным вдоль и поперек джинсам — и как только его матери удалось заставить юношу напялить их на себя — подумать только! Наверняка эта женщина обладала удивительным терпением. Однако вместо этого Аду ожидало ну если не потрясение, то очень и очень — подозрительно приятное удивление. Его комната была небольшой, но довольно уютной. Ну как, для одного человека. Хотя и двое могли бы без особого труда здесь ужиться. Все помещение состояло из большого окна с идеально чистой поверхностью, сквозь которое в комнату парня проникал лунный свет, создавая ирреальность всего происходящего и словно увлекая за собой — так, будто сама волшебница-луна, распустив пышные длинные косы в виде звезд, которыми было усеяно небо, протягивала руку парню и зазывала с собой — подальше от этой прогнившей реальности — туда, где в нежно-пурпурном рассвете рождался новый день, а далеко-далеко — за сине-серыми облаками вовсю сияли две неизменные вечные звезды. Первая, мерцавшая в крайней точке Запада, соединяя покров ночи с затягивающей бездной Вселенной, казалось, своим светом точно желала ослепить вторую — более маленькую, но оттого не менее яркую — ту, которая открывала врата в мир, откуда каждую ночь в Лондон прилетает нестареющий мальчик в надежде забрать с собой свою давнюю знакомую. Каждый раз он прилетает все к тому же окну, каждую ночь ноги его ступают по все тому же покрову. Но каждый раз он лишь видит прекрасную статную женщину, беспокойно спящую за рабочим столом или же в широком резном кресле за очередным романом о любви в руках — любви, встретить в жизни которую ей так и не посчастливилось — и во время сна своего она каждую ночь со странной тревогой шепчет его имя. И он уходит в смятении и разочаровании, каждую ночь задаваясь вопросом, откуда ей известно его имя. И где его Венди? И каждый раз он тешит себя мыслями, что она наверняка уже легла спать или ее перевели — как и грозились — родители в комнату для взрослых. Но она выйдет. Обязательно выйдет. И расскажет ему историю о нем. Она ведь обещала. Обещала, что будет выходить к своему Питеру. И он обещал. Обещал, что будет прилетать, чтобы слушать истории о нем, рассказанные ею. И каждый раз он, улетая ко Второй Звезде Направо, понимает, что это не так. Но все же продолжая хранить в глубине души незримую долю надежды — говорят, мечта о чем-то нереальном имеет свое имя: мы называем ее надеждой — на то, что его Венди все еще ждет его — вот завтра он придёт за ней, а она выйдет. И тогда они вместе покинут этот странный чудаковатый мир, в котором нет месте таким, как они. Пока в один момент в нем враз не рухнуло все то, во что он так горячо… (заставлял себя) …верил. Когда в один прекрасный день он, прилетев за очередной историей — надеясь найти свою Венди, вдруг узнает в спящей леди знакомые черты. Его детское лицо исказится в ужасе, а в глазах мелькнет такая боль, какая порой не появляется и за всю жизнь в глазах взрослых людей. Он тяжело сомкнет глаза и переведет на свою Венди, которая уже больше не его, осуждающий взгляд из-под полуопущенных век. — Мы не сможем поделить ее, леди, — тихо прошепчет он, сплюнув последнее слово. Питер Пэн невесомо оторвется ступнями от пола, покрытого линолеумом, и, скрывшись в оконной раме, исчезнет в синеве ночного неба. И больше его никто не увидит. Ричи знал эту историю. Откуда-то. Возможно, краем уха услышал в начальной школе, когда они проходили сказку Джеймса Барри про нестареющего мальчика, а Ричи в перерывах запускал из самодельной картонной трубочки во всех, до кого только мог дотянуться, крошечные сжатые бумажные пули — на вид они казались довольно безобидными, но вот если такая штука прилетала в затылок или в другую часть тела, то приятного, конечно, было мало, возможно, эта была одна из тех коротких историй, которыми его так щедро одаривала собственная мать в детстве. В те бесценные мгновения детства она садилась к нему на край кровати, ласково целовала в лоб и ерошила смольные кудри. Часто женщина приносила единственному ребенку всякие самодельные безделушки во время очередной истории, которые она всегда рассказывала на память. И тогда он с азартом запускал самодельную ракету или же бумажный кораблик по воздуху, издавая при этом хлюпающие звуки, в то время как его мать, искажая до невозможности мягкий голос — точно желая вдохнуть жизнь в каждого сказочного персонажа и желая наделить его особыми красками и активно жестикулируя при этом руками, буквально оживляла историю на глазах сына. Вот перед его взором проносился величественный корабль «Веселый Роджер», позолоченный пыльцой благодарных фей, управлял которым сам Питер Пэн в щегольско-алой шляпе и пышном камзоле подлого капитана Крюка, который сейчас под смех русалок пытался спастись вместе со своим верным пиратом Сми от тикающего крокодила, вот в воображении заискрился жемчужно-бежевый замок с золотистыми верхушками и высокой башней возле шумящего сапфирового бурного моря, на берегу которого молодой черноволосый принц с голубыми глазами встретил прекрасную безмолвную огненноволосую незнакомку, облаченную в ткань старого паруса потерпевшего крушение корабля, чьи остатки бились в такт с волнами о песок. Вот фантазия из серебристо-голубых нитей выплела в воображении фигуру высокого молодого, но, увы, немого человека, чьи глаза скрывала островерхая шляпа, а к губам была прижата изящная флейта. И он, посреди огромного двора замка, извлекая невероятную мелодию, ловко вынуждал танцевать до посинения подлых нападчиков, которых было не меньше сотни. Вот из очередной страницы сказки вырвался наружу седой туман и лютая метель, и в эпицентре этого севера одиноко сидел серый полуволк-полупес, а подле него величественно возвышался призрак огромного белого волка с узкими желтыми глазами, которые обрамляли светло-фиолетовые круги, и осуждающим, но вместе с тем невероятно-понимающим взглядом, что словно кричал потерявшему надежду герою: поднимайся. Ты сможешь. Ричи не помнил, чтобы мать хоть когда-либо пользовалась книгой и всегда поражался тому, как она может держать все это в голове. Как она у нее еще не взорвалась от такого переизбытка информации? Когда еще совсем маленький Ричи задал матери такой по его мнению довольно не глупый вопрос, женщина, звонко рассмеявшись, поцеловала сына в макушку и ласково ответила: — Вот когда сам отцом станешь — поймешь. Конечно, тогда он этого не понял. Да и сейчас особо не вникал. Не было ни времени, ни желания. Ричи мало что помнил из своего детства. Но эту историю — историю о том, как нестареющий мальчик забрал девочку-мечтательницу из жестокой семьи и несправедливого мира с собой — он запомнил хорошо. Слишком хорошо. Возможно потому, что эта детская, на первый взгляд сказка, несла в себе гораздо больше смысла, чем могли увидеть остальные люди, а, возможно, воспоминания об этой истории вернулись к нему именно в этот момент потому, что события детской сказки сейчас до боли напоминали ему собственную — их — жизни. Нет. Правда. Не потому ли в его памяти так внезапно воскресла эта история многолетней давности, что судьба Ады Кейн как никогда раньше сейчас была схожа с судьбой девочки —мечтательницы — девочки, которая сама не заметила, как стала взрослой — Венди Дарлинг. Птичка-Венди. Так, кажется Питер называл свою спутницу. Ричи бросил короткий взгляд на Аду, с интересом оглядывающуюся по сторонам. Ну чем не птичка? Тоненькая, маленькая, хрупкая Кажется — согнешь сильно крепко — сломаешь. А собственная жизнь парня удивительным образом вплеталась в параллель с жизнью нестареющего мальчика, которому были чужды любые заботы и который забрал свою Венди вместе с собой. Он забрал — но она захотела назад. Ричи на мгновение застыл. Единственная, пожалуй, разница между Венди Дарлинг и Адой Кейн состояла лишь в том, что первая изъявила явное желание вернуться назад и оставила своего Питера, а Ада…осталась. Надолго ли?

*Потому что снег летит вертикально вверх, Потому что не будет выше, смелее, слаще. Потому что жизнь легко перешла на бег, Мы бежим друг от друга и дальше, дальше...

Юноша задумался на мгновение Попроси Ада его сейчас немедля вернуть ее назад, хватило бы в нем мужества на такой поступок? Ричи тряхнул головой. Нет, конечно же, он бы ее отпустил. И… и это даже не обсуждалось. Что за бред?! Конечно же он бы не стал зверски дергать входную дверь, точно лично желая сломать замок и таким образом ликвидировать возможность какого-бы то ни было побега с ее стороны. Конечно же он бы не преминул на прощание дёргано пожать ей руку — нелепо! Как же нелепо, особенно, если учитывать все то, что между ними произошло, а после, когда она начнет отдаляться от него, все еще держать в своей руке ее тонкие холодные пальцы — и когда ее рука окончательно выскользнет из его, тот, конечно же, вдруг не почувствует себя одиноким как никогда и уж тем более он не почувствует, словно внутри него перестало существовать что-то очень-очень важное. Думаю, ответ был очевиден. Говорят, в нашей жизни есть так называемая точка невозврата — та жизненная ступенька, двери которой открываются лишь в один конец. Раз переступив порог следующего подъема, назад вернуться уже нельзя. Думаю, оба они понимали в какой-то мере, что если бы Ада рискнула попросить Ричи отпустить ее и вернуть назад домой, все то, что произошло между ними этой ночью кануло бы в прошлое вместе с первыми лучами утреней зари нового дня — вместе с тем, как на кровли иссиня-черного неба медленно начали бы выцветать мерцающие звезды Вселенной. Хотя, пожалуй, они — Ада так точно — понимали это еще с того момента, когда еще там, в саду под окнами Ады девушка протянула руку юноше, когда перед ней вовсю маячила соблазнительная возможность вернуться в холл особняка, находящегося в паре шагов от них. И это был ее осознанный выбор. Ада это понимала. Как и понимала то, что какими бы ни были последствия их путешествия с риском для жизни, судьба их ждет после этой ночи так или иначе одна. Они выбрали свой путь. Выбрали друг друга. Все то время, что Тозиер усиленно обдумывал свое поведение в случае резко открывшейся перспективы в виде ее ухода, Ада все еще с плохо скрываемым интересом рассматривала его комнату. Не сказать, что вокруг царила идеальная чистота, но беспорядка тоже не наблюдалось. На столе лежал раскрытый потрепанный пенал, который Ричи обычно бросал в рюкзак и тащил в школу. Хотя нередко этот странный парень мог с легкостью забыть эту неприметную вещицу на деревянной поверхности стола. С такой же легкостью, с какой он мог забыть и свой портфель, собственно говоря. Нет, серьезно. Ему однажды хватило ума притащиться в школу — как раз в преддверии очередного зимнего праздника — и заметьте, первый раз без опозданий, вот только правда без портфеля. Причем сам Тозиер отсутствие этого школьного предмета как такового заметил лишь только в середине дня — да и то, когда учительница, раскрасневшись и словно вздувшись от наглости этого бесстыдника, истерически-звенящим голосом потребовала у него дневник. Господи, ну попал он в нее из своей трубочки бумажной пулей. Ну с кем не бывает? И вообще, он не в нее целился. Он же не виноват, что этому идиоту Каспбраку, который наотрез отказался садиться с ним за одну парту и уселся вместе с Денбро, хватило ума наклониться именно в тот момент, когда Ричи в него целился — надо же было ему как-то себя развлечь. Свободное пространство на его рабочем месте на пару с пеналом занимала рабочая тетрадь, на которой были разбросаны линейка, карандаш, кусочек ластика и гелевая ручка и что-то очень похожее на медиаторы для гитары. Сперва Ада решила, что ей показалось. Ну что за глупости. Зачем Ричи медиаторы, если он не играет. Но после Ада решила, что наверняка Ричи купил себе парочку от балды — чисто для развлечений и для того, чтобы было чем занять руки, ведь, что ни говори, а медиаторы — вещь забавная даже для того, кто не умеет использовать ее по назначению. Лунный свет приглушенно освещал лист тетради, на котором довольно аккуратно хоть и не совсем идеально был выведен математический чертеж. Ада не поверила своим глазам. Тозиер хочет сказать, что он реально делает домашнее задание? Нет, Ада не могла утверждать самостоятельно, потому как не училась в одной школе с Неудачниками — родители позаботились о тщательной изоляции ее от окружающего мира и школу это касалось, судя по всему, в первую очередь и договорились о ее приватном обучении на дому. Хотя это-то и обучением назвать было тяжело. Весь процесс получения знаний состоял лишь в том, что к ней два, если только не раз в неделю приходили учителя Деррийской школы — каждый при этом не брезговал одарить Аду презрительным взглядом и проводил урок так, словно делал ей огромное одолжение — словно это он платил, а не ему. А если Ада осмеливалась робко задать какой-то вопрос по новому материалу, то учитель лишь недовольно кривился и игнорировал девушку, продолжая лекцию. Поэтому Ада для себя заранее решила, что самый лучший вариант для нее из всех возможных во время занятий — просто молчать и смотреть в пол — презрение учителей, нанятых ее родителями, было до такой степени непомерным, что они старались избегать даже зрительного контакта с девушкой — точно боялись, что она заразна. Но однажды она слышала, как Эдди, возмущенный до глубины души после получения табеля, жаловался Биллу — при всем своем невыносимом характере и более чем отвратном поведении Ричи каким-то непостижимым образом умудрялся получать в школе более чем приемлемые оценки. Высоким званием "отличник" его, конечно, нельзя было одарить. Но и круглым двоечником его назвать также язык не поворачивался — подумать только! И это тот Ричи Тозиер, который круглый год бездельничает и вовсю дурачиться на уроках, в то время как сам Эдди кропотливо и добросовестно сидел над уроками до позднего вечера, отказываясь ради соблазнительной перспективы стать отличником от времяпровождения с Неудачниками, за что Тозиер до конца учебного года называл того занудой. Однако вопреки стараниям парня, выбиться в отличники ему так и не удалось. Один или два предмета подвели. Кажется, физкультура. Тот тогда не на шутку разозлился и обматерил тогда все, что касалось и имело отношение к спорту, досадуя на то, что потерпел поражение. А вот Стэнли выбился. Ну, по правде говоря, он всегда был отличником — еще с начальной школы. Каспбрак тогда нешуточно завидовал Урису. Пф, думаю он не так бы ему завидовал, если бы узнал, сколько Стэнли спит по ночам ради этих пресловутых оценок, которые толком ни на что и не влияют при поступлении. Главный критерий, который реально значился и считался необходимым для будущей взрослой жизни — это знания. Но насчет этого Стэнли мог не переживать. Чего-чего, а знаний у этого парня хватало. Они думают, для чего Бэлла чуть ли не каждый день и чуть ли не силой тащит юношу после школы к себе на съемную квартирку — ради чая с лимонными дольками и светской беседы? Как же. Да просто ради того, чтобы он по-человечески выспался. Конечно, не обходится без двадцатиминутных споров и пререканий, когда Стэнли наотрез отказывает ей, называя все это верхом неприличия и твердо намеревается покинуть комнату, уже хватаясь за дверную ручку, стараясь как можно быстрее покинуть комнату, дабы избежать соблазна. И тогда Бэлла на носочках подбегает к нему, несмело обнимает со спины и буквально вжимается в идеально ровный позвоночник парня. Дышит тяжело резко, но ее теплое дыхание странным образом успокаивает его и Урис чувствует, как из него мигом улетучивается вся уверенность и весь энтузиазм. Юноша устало останавливается, стоит столбом. Ждет, когда отпустит. Ждет — почти не дышит А сердце тем временем больно-больно бьет по ребрам и так тепло сразу становится. Тепло от ощущения ее нежных рук на своих плечах, тепло от ощущения ее доверия и умиротворения рядом с ним — только с ним — тепло просто от ее присутствия. Девушка мягко прижимается губами к его плечу, успокаивая и расслабляя его и не без улыбки чувствует, как плечи Стэнли опускаются. Ну вот. Хорошо. Ему нужно отдохнуть. Он ведь вообще никогда о себе не думает. О ней всегда думает. Всегда спрашивает, не холодно ли ей, когда они вечером идут на прогулку с остальными Неудачниками, и даже если та отрицательно качает головой, снимает с себя куртку и набрасывает ей на плечи, всегда встречает ее после практикума и молча несет ее саквояж, хотя собственный портфель его весит не меньше тонны, всегда приносит ей лекарства и горячий бульон когда Андертон по особому складу ума — ничего не скажешь — решит прогуляться под очередным осенним дождем, а после чихает и кашляет. А после того, как он чуть ли не насильно впихивает в нее еду и заматывает в шерстяной плед, который притащил из своей спальни, Бэлла улыбается так счастливо-счастливо, а глаза ее сияют, и довольно прижимается к нему — и в такие моменты он чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Так они и продолжают сидеть — на старом диване, служащим ее кроватью, припав друг к другу — Бэлла утыкается лицом в его толстовку и еще крепче обнимает его обеими руками, а тот кладет подбородок на ее макушку и неосознанно водит рукой по ее волосам — и наблюдая за непогодой, творящейся за окном и дождем, моросящему по стеклу. Об остальных. О будущем. О себе — никогда. И тогда она шепчет в мягкую ткань его рубашки: — Стэнли, я прошу. Если не ради себя — то ради меня останься. Ты же убьешь себя такими темпами, — останавливается и уже гораздо тише продолжает: — А я ведь не смогу без тебя жить.

На высотах, где спят орлы, Дальше мы бежим налегке; Наконечником скифской стрелы Я зажата в твоей руке. В небе — звезды, огонь и лед, Ледяные колокола; Голос их пронзает небесный свод, Как пущенная стрела...

И этот последний ее аргумент убеждает юношу и он, устало потерев пальцами переносицу, подается на уговоры, ложится и мигом проваливается в глубокий сон, пока девушка готовится к очередному экзамену, стараясь листать энциклопедию, которая больше походила на талмуд, как можно тише, чтобы не потревожить сон парня — а иногда из благородных побуждений так и вовсе может выйти в коридор, насквозь продуваемый сквозняком, и, забравшись на подоконник и свесив обе ноги, принимается усиленно читать, болтая ими время от времени. Стэнли как-то раз проснулся раньше обычного и заметил ее, самозабвенно читавшую на подоконнике. Так он ей такое шоу устроил, что Бэлле еще пришлось ой как потрудиться, чтобы отговорить его от настойчивой инициативы прерывания такого щадящего режима, касающегося непосредственно его распорядка дня. Ада мысленно улыбнулась — если бы не видела доказательство его трудов собственными глазами, в жизни бы не поверила. И правильно бы сделала — учитывая репутацию Ричи. Хотя он верно давно забил на эту тетрадку, перестав замечать ее еще, наверное, с конца апреля (судя по дате) и просто запамятовал выкинуть в ведро. У Неудачников есть такая традиция — после официального окончания занятий, когда в старом, но довольно опрятном и приятно удивляющем недавним ремонтом здании прозвучит последний звонок, извещающий о начале летних каникул и ученики (а заодно и учителя) блаженно выдохнут, хотя, если говорить о детях, то правильней будет употребить слово вылетят. Вылетят всей толпой из класса и с истерическим ором рванут на всех парах из здания, не преминув при спуске с главной лестницы, ведущей ко входу в школу, швырнуть все тетради имеющиеся в портфеле на ветер, а после, падая друг на друга и беззаботно смеясь при этом, ринуться навстречу лету, то бишь счастливо бежать по улицам города, расставив руки в стороны, чувствовать дыхание ветра и просто знать, что впереди такая большая-пребольшая жизнь и планов на нее у них просто не мерено — всей дружной толпой собирались возле на первый взгляд неприметного мусорного бака, который по каким-то особым соображениям поставили почти что напротив их школы — в правом углу — и с громкими криками вываливали все содержимое сумок в мусорник. Ну, откровенно говоря, идея о таком фееричном завершении года родилась в голове…а хотя, думаю, не стоит говорить, кому из всех парней могла прийти на ум такая шедевральная идея. Ответ очевиден. И формально Тозиер сначала этим занимался один — это было еще в далекой начальной школе, когда Неудачники даже не были знакомы друг с другом. Просто в один из дней, когда Эдди Каспбрак шел домой, сжимая в одной руке ингалятор, который ему прописал врач и которым он тогда еще пользовался не больше, чем раз в неделю. Господи, кто бы мог подумать, что та нелепая пластмаска, от которой он мог с легкостью избавиться каких-то жалких пару лет назад сейчас стала для него пожизненным спутником и даже секундное расставание с ней сейчас стоит ему пары добрых удушающих приступов. И тогда он увидел, как один из их класса — кажется, Ричи — ходил возле мусорного ведра и совершал какие-то манипуляции со своим портфелем, искажая при этом голос и колдуя над ведром руками, точно фокусник над своей шляпой. Все это казалось сейчас Эдди сплошной клоунадой и более чем жалким зрелищем, но тогда он почему-то остался. Остался хотя бы по той простой причине, что Ричи Тозиер, собираясь видимо, принести в жертву баку очередной учебник, махал им до тех пор, пока по счастливой случайности — ну просто совершенно случайно — сей предмет не угодил в Эдди. Что тогда поразило Эдди больше всего, так это то, что Тозиер тогда и не подумывал испытывать хоть малейшее угрызение совести, хотя удар тогда пришелся что надо. Вместо проявления элементарной вежливости в виде самого обыкновенного извинения, Ричи разорался на всю улицу, досадуя на то, что такой тупица прервал его ритуал жертвоприношения. Эдди тогда застыл в прямом смысле этого слова — как сейчас помнил, искренне надеясь, что ослышался. Что-то он не понял. Милостью этого клоуна он только что чуть ли не остался без глаза, а теперь он еще и виноват? Да у этого парня что-то с головой! Однако вместо того, чтобы удалиться из общества этого странного смольноволосого парня и одарить его напоследок неказистым жестом в виде выставленного среднего пальца, Эдди тогда почему-то остался. Остался и, не моргая, активно следил и запоминал все те комплименты, которыми Тозиер так искренне наградил своего будущего друга — надо признаться, Эдди в тот день узнал очень много нового о себе. Лишь когда праведный гнев подошел к концу и Ричи, из носа которого вылетал пар, а сам он весь раскраснелся и тяжело дышал, злостно буркнул, как того зовут, и к Каспбраку вернулась способность говорить. То, почему Эдди вообще там остался вместо того, чтобы спокойно продолжить путь домой, когда Ричи Тозиер представился напыщенным тоном — так, словно он делал Эдди огромное одолжение и протянул ему руку, до сих пор остается для парня загадкой. Но факт все же оставался фактом — вместо того, чтобы покинуть место этого фееричного шоу одного актера, роль которого шедеврально исполнил Ричи, Эдди добродушно протянул тому свою руку и назвал имя. Похоже, несмотря на дрянной характер Тозиера и ту глумливость и шутовство, которыми, казалось, дышала вся его натура, Эдди каким-то непостижимым образом знал, что Ричи Тозиер — хороший друг. Настоящий. Ему можно верить. Наверняка, в этом с Адой они очень схожи. И с ним не нужно притворяться, не нужно прятать себя за масками — фальшивыми ненастоящими лицами — театральными деревянными куклами и бездумными марионетками и выдавать себя за других — притворяться теми, кем мы на самом деле не являемся. Да. Пожалуй, это именно то слово, которым можно как нельзя точно описать Ричи. Он настоящий. Настоящий, когда злится, когда смеется, когда достает всех и досадует на весь мир, но он такой. Наверное, в жизни это и есть самое главное — найти такого человека, с которым не нужно притворяться. После такого поистине незабываемого знакомства Ричи и Эдди провели целый день в парке аттракционов, так что к концу дня Эдди уже знал все о жизни Ричи — начиная от того, кто бесит его в этом городе больше всего — похоже, это был тот самый единственный пункт, в котором мнения парней, теперь уже ставших друзьями совпадали и заканчивая тем, какие у него планы на жизнь. К концу дня Эдди Каспбрак мог смело утверждать, что отныне он причислен к числу тех счастливчиков (или же несчастных?), которые имели честь называть себя друзьям Ричи Тозиера. Последнее свое предположение Эдди не рискнул высказать вслух, так как не горел желанием вернуться домой с мороженым на голове. А зная Ричи Тозиера, такой исход событий был бы самым вероятным из всех возможных. С этого дня Эдди стал вечным спутником Ричи — а точнее, наоборот. С этого дня Ричи рассказывал Эдди обо всем на свете, постоянно цеплялся к нему и развлекал. Ну, по правде говоря, такие действия с его стороны не были чем-то из ряда вон выходящим. Он так относился абсолютно ко всем Неудачникам. Без исключения. Просто Эдди Каспбрак был, похоже, тем единственным, кто мог вынести общество Тозиера без традиционного коронного завершения выговором о том, как Ричи уже всех задолбал, и умеет ли он вообще молчать. По правде говоря, эта старая добрая традиция окончания учебного года была сперва достоянием одного лишь Ричи. Но после того, как Клуб Неудачников пополнился еще одним участником, Тозиер, похоже, посчитал своим долгом свыше посвятить Каспбрака в интереснейшую забаву — своего рода, финальная и, пожалуй, самая приятная стадия цикла под названием учебный год. Так что в конце мая, когда двери их старой огромной школы распахнулись под напором счастливых детей, а коридоры оглушил визг старшеклассников и младшеклассников, когда толпа, не помня себя от радости и направляя лицо солнечным лучам, и вдыхая пьянящий воздух свободы, который никогда не бывает таким сладким, как после последнего звонка, сбежала вниз по мраморным ступенькам, ясно понимая, что поднимутся они сюда вновь через целых три месяца — долгих и бесконечно-беззаботных три месяца, наполненных особой атмосферой и магией — магией свободы, когда можно творить всякие детские глупости, за которые потом не придется отвечать, когда можно просыпаться в тот час, когда душе угодно и не думать о том, что ты куда-то безбожно опаздываешь, когда можно, расставив руки в стороны, вдыхать летний воздух, просто наслаждаться подростковой беззаботной жизнью и этим удивительным жизненным периодом жизни — детством, которого с каждым мгновением становится все меньше. Все меньше того времени, когда мы можем не думать о завтрашнем дне, будучи уверенным, что все твои проблемы решатся сами собой. Когда дети, пересекая дорогу всей своей бесконечной массой, бежали куда глаза глядят — бежали без цели не особо задумываясь о том, куда приведет из этот путь — просто отдавшись во власть ощущений. Этой удивительной легкости и детской искрящейся в груди сладким фейерверком радости. Такой, какая она бывает только у детей. День, когда заканчивается учеба, обычно выдается самым солнечным и теплым за весь год. Нет, серьезно, даже летом не находится такого дня, какой мог бы сравниться с этим особенным, неподвластным самому времени эпизодом — мимолетным кадром из жизни, который после наверняка остается в памяти как одно из самых счастливых и трогательных воспоминаний о школе. Время не властно… Над нами время не властно… День, когда небо ослепляет своей невероятной синевой, покрытое стремительно пролетающей сквозь дымкой облаков, когда птицы весело чирикают в небе — слово в такт детям — исполняя свою особую песню жизни. Когда деревья бросают на землю причудливые силуэты, обещая спасение от изнурительной жары… Именно таким он и остался в памяти многих Неудачников. Которые, к слову, в отличии от большинства своих одноклассников, отправились по своей особой дороге, дабы по-своему отпраздновать начало лета. Ну, двое из них точно. Тогда Ричи не принимая никаких возражений со стороны Эдди, потянул его за собой, уверенный, что Каспбрак просто не может пропустить такое важное событие. И даже причитания Эдди, нервная система которого в этот день, похоже, дала сбой, и он решил высказать Тозиеру все, что он о нем думает и о всех его шедевральных затеях, которые заводят их всегда в ж… ну, короче, всегда имеют феерический конец, не поубавили его энтузиазм. Так что Ричи, подпрыгивая и чуть ли не подпевая, то и дело подбрасывая на плече свой рюкзак, летел навстречу приключениям. А Эдди, спотыкаясь на каждом шагу и бурча себе под нос, покорно следовал за ним. Когда наконец компания достигла своего финального места назначения, Тозиер самодовольно улыбнулся, словно совершил какой-то вселенский подвиг, а Эдди, окинув взглядом то, куда они перлись фиг знает сколько, скривился и перевел на Ричи требующий объяснений взгляд. Он это серьезно? Они ради этого черти сколько волочили себя по улицам. Ради заднего двора школы с…с мусорным баком? Тозиер вообще с катушек слетел? После 20 минут препираний и споров со стороны двух друзей, когда Эдди задалбывал Ричи нравоучениями о том, нафига они сюда, в свой законный первый день отдыха приперлись вместо того, чтобы с Биллом и Стэном сгонять на Пустошь и открыть купальный сезон. Значит, Урис и Денбро сейчас, обгоняя друг друга и задорно смеясь, летели навстречу ветру и кристально-чистому озеру, а они… пришли к мусорному баку. Ну офигенное начало каникул. Точно как в той поговорке — как Новый год встретишь, так его и проведешь. Интересно Каспбраку знать, как их каникулы закончатся. По любому, в компании этого великолепнейшего предмета, который теперь благодаря этому идиоту Тозиеру стал их первым впечатлением от каникул. На злостные реплики Каспбрака и обвинения в самом дебильном начале каникул, Ричи парировал, что Эдди — тупица, который нифига не смыслит в настоящем развлечении и этой жизни вообще. Тогда Ричи, исчерпав все свои аргументы, отодвинул Эдди в сторону и пафосно бросив: «Учись, дорогуша, пока я жив». Ричи протопал прямо к темно-синему высокому контейнеру, сложил указательный и большой пальцы правой руки в круг и с видом эксперта — уверенно закрыв глаза и кивнув головой, обратился с Каспбраку, безмолвно убеждая того, что все пройдет по высшему разряду. Он контролирует ситуацию. В следующее мгновение к ужасу Эдди, который только-только отошел от второго в своей жизни приступа и которому сейчас — твою мать, ну он же для Ричи специально это повторил дважды — как для особо одаренного — были категорически противопоказаны любые потрясения — Ричи, взгромоздив сперва на себя свой портфель, закрыв при этом свое сосредоточенное как никогда лицо, одним резким движением опустошил его содержимое, просто щедро вывалив все в мусорный бак. Со стороны Эдди до Тозиера долетел какой-то сдавленный вой — Ричи на секунду показалось, что того сейчас инфаркт хватит, так как он слишком эмоционально схватился при его показательном шоу за сердце. Он, что….серьезно? Он что, просто взял и выкинул все в бак? В мусорный бак с отходами? Тозиер вообще что ли дебил полный?! Сам Ричи же, в то время как Эдди пытался отдышаться и переварить произошедшее, подлетел к своей второй жертве, не теряя зря времени — на этот раз под прицел попал рюкзак самого Каспбрака. В считанные секунды — Эдди даже сам не понял, как все произошло — Тозиер просто подлетел к баку, торжественно что-то проорал на своем языке, а после содержимое его портфеля присоединилось к содержимому портфеля Ричи — то бишь, кануло в лету контейнера. На это Эдди уже просто не мог смотреть спокойно. Первой мыслью в его голове было кинуться с кулаками на Тозиера и хорошенько отколотить его (хотя, признаться, это еще большой вопрос, кто кого поколотит). Но тем не менее. Вторым его порывом было, конечно же, спасение собственного имущества из мусорного бака. Мысленно приняв к размышлению все два варианта, тот, очевидно, склонился ко второму, мысленно пообещав себе после возвращения вещей из контейнеру немедля приступить к выполнению первого пункта. Да. Так он и сделает. После Эдди размахивая руками — и несуразно завопив при этом — ринулся за своим погребенным школьным пособием в мусорный бак, чувствуя своим долгом спасти исписанные тетрадки и пройденные учебники, которые ему даже больше не понадобятся. Ричи, который в это время, не моргая наблюдал за Каспбраком, колебался между вызовом Неудачников или психушки. Однако в следующее мгновение глаза Тозира распахнулись и его мысленный выбор относительно Эдди склонился в сторону вызова психушки. Эдди, побелев при этом до смерти и заорав так, что не знай Ричи Каспбрака, он бы подумал, что тот лишился ума, полез в мусорный бак за всей той учебной фигней. Сперва он даже непривычно застыл на месте, повергнутый в самый настоящий шок поведением друга, а после — вернувшись к реальности, так же истошно завопив кинулся в мусорный бак — только уже за Эдди. Пока Тозиер пытался вытащить из бака половину Каспбрака, проходящие мимо люди, останавливались, разрывая животы от смеха — а то и хуже — звали друзей, чтобы вместе поглазеть на такое шоу и Тозиер жал себе клятвенное обещание, что придушит Каспбрака своими руками за то, что они стали посмешищем для всего Дерри. Да. Ричи хотел развеселиться. Он хотел веселья. Но только веселиться должны были по идее они. А не над ними. Так они простояли еще добрые полчаса, оттягивая друг друга в противоположные стороны — Ричи тянул Каспбрака назад, желая освободить, а Эдди — наоборот еще больше углублялся, пытаясь достать все нужное. Пару минут спустя возле них стояли ошеломленные Денбро и Урис, чьи лица нужно было просто запечатлеть на камеру и подать на ежегодный конкурс «Фото века». Хотя нет, не их лица, а вообще всю картину возле контейнера. Когда Стэнли и Билл, счастливые и отдохнувшие, спешили домой после более чем удачного похода на карьер, они, проезжая мимо старого контейнера, не поверили своим глазам. Сперва им показалось, что они ошиблись, но в следующее мгновение, когда оба подъехали к месту происшествия, парни поняли, что ошибки быть не может. Шевелюру Тозиера и его вопли они бы узнали из тысячи. Им обоим искренне захотелось услышать всю произошедшую тут историю с самого начала. Билл, к которому дар речи вернулся первым, сдавленно выдавил, сдерживая смех: — Что у вас тут п-произошло? — Стэнли тихо прыснул, не сдержавшись, а Ричи, краснея от злости перевел взгляд на так называемых друзей, которые сейчас стояли и откровенно ржали с них прошипел: — А по нам не видно? Репетируем танец на выпускной конечно же! Что еще можно делать в такой позе?! Ты ничего умнее не мог спросить, Денбро? — после этой его реплики сдерживать накативший смех стало совсем невмоготу и Билл со Стэном искренне рассмеялись. Тозиер же в это время еще больше раскраснелся и прикрикнул на них: — Хватит ржать! Давайте, помогайте вытаскивать этого сердобольного отсюда, или он тут реально коньки отбросит! — общими усилиями троим друзьям ужалось достать из злосчастного бака их друга, который еще после 10 минут приходил в себя. Уже к концу дня, когда друзья добрались до дома Билла, оставшись у него на ночевку, Стэнли и Билл потребовали рассказа о случившемся у генератора их всех самых потрясающих приключений. В ответ Тозиер, активно жестикулируя руками и описывая Эдди всеми хорошими словами, которые мог вспомнить, рассказал, что с ними произошло, какого он был мнения обо всем случившемся и о Каспбраке лично. Однако после все четверо искренне смеялись над поистине незабываемым приключением, которым начались их каникулы. После этого незабываемого события жертвоприношение их общему знакомому Неудачники приносили все дружной толпой, собираясь полукругом возле неприметного старого контейнера на заднем дворе школы, и под всеобщий смех и дружески радостные крики опустошали свои рюкзаки — все вместе, по общему сигналу. Да. Вместе. Они ведь друзья. Настоящие. Все должны делать вместе… Даже выкидывать учебники в мусорный бак. И тогда каждый год — в один и тот же день четверка парней летели друг за другом на искрящихся в лучах солнца велосипедах, искренне смеясь и перекрикивая друг друга. И каждый год, достигая финальной точки своего путешествия, они наперегонки кидались к контейнеру. И тогда приняв исходную позицию парни дружно вываливали все в мусорный бак и дружно кричали: «Лето!». После Ричи, переводя взгляд на Эдди и, саркастично фыркая, при этом — вспоминая, очевидно, небезызвестный эпизод, обращался к Каспбраку со словами: «Ну что, додержишься до конца или опять грохнешься в обморок, как девчонка?». Каждый год Тозиер обращался все с теми же неизменными словами к Каспбраку и каждый год Эдди в ответ бросал короткое: «Заткни пасть, Ричи». Тогда Тозиер задорно подставлял Биллу пять, а Денбро в ответ лишь тихо улыбаясь качал головой. Говорят, в жизни есть вещи, которые не меняются. Похоже, атмосфера в его комнате более чем удовлетворила мисс Кейн. Сквозь лиловые занавески несмело пробивался серебристый смех полной луны, заливал рабочий стол, которую время от времени закрывали мрачные тучи, проносясь мимо нее со скоростью света. Девушка перевела взгляд на широкое чистое окно, за пределами которого в свои права уже вовсю вступила ночь. На пустынных улицах одиноко горели уличные фонари и в их свете так по-особенному волшебно искрились капли дождя, осыпая землю под покровом звездной ночи. Создавая то особенное ощущение волшебства — того, что где-тот за углом нас обязательно поджидает чудо, какое бывает под Рождество, когда на дверях почти всех домов висит рождественский венок из темно-зеленых еловых веток, увенчанный искусственными свечками, что излучали терпкий теплый свет, крошечными шишками, сине-серебристыми колокольчиками и конфетами, завернутыми в красные и ярко-оранжевые обертки и усеянный легким тонким слоем белоснежного снега после метели, какая обычно бывает в зимний уютный вечер. На город опустился густой туман, обволакивая все деревья и дома, так что Ада едва ли могла различить что находилось за пределами дома Ричи. Очертания других домов стирались в неясные расплывчатые линии и единственное, чьи контуры девушка могла узнать среди всей этой пугающей ночной пепельной мглы были уличный фонари, излучающие спасительный тусклый свет, который был словно маяком — спасательным кругом среди лабиринта тумана, выстроившиеся в ряд по длинной дороге уходящей далеко в центр города. Сквозь мрак ночи кое-где виднелись светлячки, мерцающие в листве деревьев, а в далеком черном небе ясные звезды освещали покрытую каплями все усиливающегося дождя землю. Так красиво… Так по-детски красиво. И так нехарактерно для этого грязного гнилого мира… Ада слабо улыбнулась. Сегодня видно почти все звезды. А здесь… (внизу) …в этом грязном мире мгла… Мгла… Какая мерзость. Ада поежилась. Едва ли такая погода должна радовать жителей города летом. Хотя, откровенно говоря, на памяти девушки еще не было того лета, которое бы начиналось с солнечных и дней, когда на небе не виднеется ни единой тучки — по крайней мере, те три года, которые она провела в Дерри. Такая нерадивая погода, сопровождаемая традиционными в своем жанре завывающим ветром, пасмурным серым небом и под конец еще проливным моросящим дождем вперемешку с густым туманом — что ни говори, а обычно такое поведение со стороны погоды больше характерно для поздней осени ну или максимум ранней весны, чем для лета. Ада обернулась, рассматривая комнату парня — несмотря на то, что в ней не горела ни единая лампочка света и по идее должен был бы царить непроглядный полумрак, Ада без труда смогла рассмотреть все остальные предметы, составляющие содержимое его комнаты. Возле стены стоял большой темно-бордовый шкаф (и зачем ему такой громадный? Неужели у Тозиера так много вещей?), дизайн которого был аранжирован таким образом, что по бокам стояли платяные колонны, куда Ричи мог закидывать весь диапазон своих вещей, а посередине находились полочки. Обычные деревянные полочки — вот только заполнены они были не одеждой, а всякой всячиной — начиная от детского бинокля и заканчивая зажигалкой. И причем к каждой из этих приятных безделушек была прикреплена такая своего рода бирочка — какую обычно прикрепляют ко всевозможным настойкам и зельям. На всех этих бирочках, отличающихся друг от друга цветом пергамента и размером, красивым извивистым почерком было выведено: «Сыночку от мамы. Мамочка очень любит тебя, дорогой». Подле всех этих безделушек свое место занимали две небольшие фотографии. Одна — та, на которой маленький черноволосый мальчик счастливо держал за руки обоих своих родителей — подпрыгивал в воздухе — похоже, это было то беззаботное время, когда они ходили всей семьей в парк аттракционов — когда его отец садил единственного сына на свои плечи и Ричи, подставляя лицо ветру и закрывая глаза, расставлял руки в сторону, чувствуя себя счастливым как никогда, и обнимал свою жену другой рукой за ее плавные мягкие плечи. Вот только на этой фотографии ближним планом был изображен именно Ричи, а сами его родители не попадали в кадр вместе с сыном на весь рост, так что на снимке Рич мог лицезреть только их руки -светлую и нежную — руку матери и более смуглую и сильную — руку отца — те руки, которые он крепко-крепко держал и словно боялся отпускать — как оказалось, не зря боялся, ведь по сути своей в считанные годы и жизни Ричи Тозиера, который сам не имея об это не ведал, медленно, но верно выцвели — совсем как на этой крохотной фотографии руки двух самых нужных в этой жизни людей. И, пожалуй, с тех самых пор, как была сделана эта фотография…его больше никогда вот так не держали за руки. Мама и папа. Никогда. Словно был уверен — отпустит и потеряется. Утонет в этом огромном мире. Ричи помнил то время. Время детства. Время, когда у Ричи вообще не было никаких проблем. На губах его сияла по-детски настоящая и безумно искренняя улыбка — словом такая, какая она может быть только у детей. На второй фотографии, которая была немного больше, чем вторая и стояла впереди первой — так, словно была гораздо важнее хозяину комнаты, чем первый снимок и на которой, в отличие от остальных предметов в этой комнате, не виднелось ни малейшего слоя пыли — лишь идеальная поверхность стекла — была изображена поразительной красоты женщина, которая обнимала своего черноволосого сына и обнажала зубы в белоснежной солнечной улыбке. Ада улыбнулась краешками губ. Его мама. Какая она красивая… Девушка не могла вспомнить, чтобы видела в этой жизни человека более прекрасного — и речь шла не сколько о внешней наружности, сколько о каком-то неведомом ореоле света, который она излучала даже со старого выцветшего снимка. Ее улыбка, ее глаза, исполненные любви к своему ребенку и к этому миру излучали свет, который озарил эту комнату — с непроизвольной легкостью окутывая своим теплом и замерзшую душу Ады Кейн. Голубые глаза из-под немного опущенных пышных ресниц смотрели с невероятной добротой и нежностью, улыбка могла согреть, казалось бы, даже самое каменное сердце, светлые, по плечи обрезанные волосы изящно завивались на концах и ореолом облачали тонкие черты лица. На фото молодая женщина, судя по всему, для общего фото с единственным сыном, опустилась на колени и, не стесняясь выражения таких теплых материнских чувств на фото, безумно нежно и с огромной любовью обняла своего ребенка. Похоже, Ричи не был в таком же восторге от идеи общего фото как и его мама — ну, судя по выражению его лица, но девушка могла поклясться, что Тозиер наверняка мысленно отдал дань маме за идею семейного фото, которое стало теперь его единственным воспоминанием о ней. Он так похож на свою маму. У Ричи ее глаза. Такие же солнечные. И такие же пронзающие до глубины души. Девушка бросила короткий взгляд на юношу. Кто же он такой? Кто ты такой, Ричи Тозиер? Тот, кто хамит всем подряд и с которым разговор о чем-то серьезном — бесполезная трата времени, или же тот, кого жизнь волей-неволей заставила повзрослеть слишком рано? Тот, кто насмехался над чувствами других или же сам на деле принимал все слишком близко к сердцу? Тот, кто острит и отпускает подтошноватые шуточки по поводу чужих мамаш или же тот, кто в тайне от других глаз — так, чтобы этого никто не видел, молил всех Богов о том, чтобы в его жинзи снова появилась своя — своя мама. Господи.

Потому что снег летит вертикально вверх, Потому что не будет выше, смелее, слаще. Потому что жизнь легко перешла на бег, Мы бежим друг от друга и дальше, дальше...

Девушка шумно выдохнула. А она ведь и не думала о таком. Сама мысль о том, что Ричи Тозиер — главный шут и балабол не только в их компании, но и чуть ли не во всем Дерри вот так тихо и одиноко страдает внутри — мучается, не в силах спокойно спать и смотреть на фотографию мамы — единственное напоминание о ней без слез — казалась чем-то… невероятным— чем-то, из ряда вон выходящим. А ведь и правда. Не потому ли? Не потому ли Ричи Тозиер презрительно острил и язвил, отпуская грязные шуточки по поводу чужих мам? Не по причине какого-то особенного склада ума или же своей жизненной позиции, в которой он ясно провозгласил сам для себя о необходимости смеяться. Смеяться всегда. Надо уметь смеяться. Над собой, над происходящим, над другими. Как бы отвратно и дерьмово не было, смех нужен всегда. По крайней мере, ему. Иначе не выдержит. Сломается. И даже не по причине отсутствия внимания к своей персоне со стороны окружающих. Нет. Он делал это лишь по отсутствии внимания и присутствия в собственной жизни как таковой своей мамы. Его мамы. Ада помнила, что Ричи как-то раз на внезапный вопрос Эдди о том, где его мама, скупо бросил что-то о внеочередной командировке. Тогда она еще удивилась, что такое в, казалось бы, непримечательном вопросе Каспбрака заставило голос Ричи внезапно дрогнуть, а после резко отвести взгляд, делая вид, что он с интересом рассматривает витрину магазина. Значит, вот ты какой. Ричи Тозиер. Интересно, кто-нибудь из Неудачников знал об этой истории? Кто-нибудь из них видел хоть кода-либо его настоящего? Когда Тозиер, устало перетирая переносицу, сидит на краю кровати и сжимая в руке фотографию матери, нехарактерно-нежно и ласково гладит длинными холодными пальцами запечатленные на картонке тонкие черты лица самой прекрасной для него на свете женщины. Когда в глазах его вместо привычной игривости и ставшей такой знакомой всем Неудачникам лукавой искорки, плещется вселенская скорбь и горе, настолько одинокое и тихое, что могло бы тронуть даже самое каменное сердце. Когда губы его вместо привычной нагловатой усмешке и тонны сарказма в ответ шептали лишь тихое: «Я так скучаю по тебе, мама», а одинокая луна за окном робко освещала едва заметные влажные дорожки на его скулах… Она понимала его. Прекрасно понимала. Ведь Ада Кейн как никто другой знала, каково это, когда мамы нет рядом — самого близкого и необходимого сердцу человека, когда ты растешь и только учишься жить в этом огромном мире и поддержка мамы важна для тебя как никогда. Ее мама была рядом, но жили она словно в разных мирах. В двух абсолютно-разных мирах. Ада почувствовала внезапно укол в сердце. Как бы и ей хотелось, чтобы в ее комнате вместо бесконечных учебников и графиков дополнительных занятий, которые, кажется, скоро уже можно будет коллекционировать, стояли вот такие же фото с ее семьей. Девушка отвернулась к окну и, почувствовав адскую боль в руках, закрыла глаза, чувствуя предательскую влагу. Старые-добрые раны, которые поистине стали частью ее жизни — ее гребаной неотъемлемой частью — снова дали о себе знать, преподнося дар своей покровительнице в лице приступа агонической боли. Боль Должно быть, стоит все же сказать, что такие ощущения, в общем-то не были для нее чем-то новым. Чем-то особенным. Она ждала их. Всегда. Неосознанно. Подсознательно. Чувствуя их приближения самыми тайными нитями в своем нутре — тем, что мы называем подсознанием. Ждала. Знала, чувствовала, когда они придут. И встречала. Встречала как старых друзей, которых она знала всю свою жизнь. Как старых-престарых гребанных друзей. Слезы брызнули из глаз — настолько адской и агонической боль выдалась на этот раз — казалось, кожу жгут раскаленным железом, разрывая все на части — и агония эта с молниеносной скоростью летела по венам, задевая все участки тела, заставив хрупкое — и без того изможденное тело болезненно вздрогнуть. Кров отлила от лица Ады. Секунда. Ада сделала рваный вдох, всеми силами пытаясь предотвратить судорожный всхлип, рвущийся наружу из захлебывающихся легких. Вторая. Девушка почти сдается под натиском этих мук, которые в этот раз, похоже, решили окончательно лишить ее чувств и сполна отыграться на ней — сполна и с садистским удовольствием — погружаясь в нее целиком. Забирая те крупицы надежды, которые стали для нее светом в этой непроглядной тьме. Третья. Перед ней внезапно молнией пролетает мысль, которая ужасает ее гораздо больше, чем приступ старой боли незаживающих ран. Вечных незаживающих ран. Вечного клейма. Ричи. Ричи. Может. Узнать. Все. Эта мысль внезапно отрезвила ее, вернула в опостылевшую реальность, запуская механизм шестеренок внутри разума вращаться с непрерываемой — все больше и большей скоростью, распаляя разум и вынуждая того — иначе и не скажешь — лихорадочно соображать. Даже не соображать. Нет. Действовать. Ричи не должен. Он не должен знать обо всем этом ничего. Ни грамма — ни единого — даже самого короткого и мимолетного эпизода из ее прошлого, которое стало неотъемлемой частью ее настоящего — эпизода из той, другой жизни. Не должен. Иначе все. Иначе это будет конец для нее. Только уже окончательный. Ричи не поймет. Не сможет. Просто не сможет. Нет. Она…она даже думать о таком не могла. Вся эта история…это…слишком…слишком даже для самих только воспоминаний о ней — что уж говорить о понимании. О понимании со стороны другого человека и об ожидании с его стороны чего-то, кроме презрительного, полного неверия и ошеломления взгляда. Она представила…перед ее мысленным взором на мгновение — на какое-то жуткое мгновение, длившееся вечность, пронеслись эти два водоворота черных глаз. Солнечных черных глаз, которые с разрывающим душу неверием смотрят на нее, отказываясь воспринимать услышанное — безмолвно умоляя сказать, что это неправда. Он ведь ей верил. Она не может быть такой. Она не такая… Пусть скажет. Пусть скажет, что это неправда. Но в ответ она лишь будет неотрывно смотреть на него — и из глаз ее бесконечным потоком будут литься горькие слезы отчаяния — от ясного как никогда понимания, что это действительно конец. Для них конец. Всему, что могло быть и того, что уже было между ними конец. И тогда Ричи лишь нахмурит темные брови, покачав головой, словно вынуждая — из последних сил вынуждая свое сознание не воспринимать это. Ведь это неправда. Ведь неправда, да? Пусть она скажет. Он ведь ее… Но она промолчит. И зажмет рукой губы, в то время как ярые рыдания вовсю будут разрывать еще детские легкие — слабые, хрупкие. И на одно лишь единственное мгновение судьбы Ада увидит, как резко изменятся его глаза — в них словно исчезнет…жизнь. И они остекленеют — так обычно бывает, когда из человека высасывают всю надежду, радость, мечты. Все светлое. Все светлое, что бывает в жизни. В нем этого уже не будет. Никогда. Потому что она была всем светлым в его жизни. Все самые счастливые моменты..Они были связаны ни с родителями, ни даже с кучей этих уродов, которых он называл Неудачниками, но тем не менее любил всем своим сердцем, хоть внешне этого и не показывал… А с ней..С ее прекрасными светлыми изумрудными глазами — сонными по утрам и так мило-уставшими по вечерам, когда она уже не могла о чем-то думать и засыпала на глазах, а когда ее окликивали или же легонько трясли за плечо, она так забавно протирала глаза руками — как ребенок — как тогда, на крыше, с ее солнечной и безумно редкой — но оттого еще более желанной улыбкой. Он видел. Видел ее разную. Такую родную и такую знакомую. Он хранил все эти воспоминания о ней как самый бесценный клад и самое драгоценное сокровище. Запах ее волос, нежность и шелковистость кожи, сладость губ, блеск глаз… Светом. Она была его светом. Единственным лучиком света в этой беспросветной мгле такого же беспросветного мира. И после всего этого ему так ожесточенно и с садистским наслаждением бросили в глаза жуткую реальность о крахе собственной иллюзии. Иллюзии о девушке, которой никогда не было. О девушке, которую он сам придумал. Ведь той Ады Кейн, которая была его Адой Кейн, просто не было. Была другая — чужая и незнакомая обманщица и манипуляторша, которая все это время лгала ему. В глаза. И тогда на прощание Ричи лишь окинет ее безразличным взглядом — тем, что испугает Аду больше всего за всю ее жизнь — даже заключение в психушке казалось в сравнении с этим легким испугом. Тогда она поймет, чего боится больше всего. Безразличия. Жуткого, пустого безразличия в таких до боли родных темных глазах. Его глаза могли выражать самые разнообразные эмоции — начиная от клокочущей ненависти и заканчивая безграничной нежностью, но никогда еще его глаза не были такими…пустыми…безжизненными…безразличными. Он так ее никогда на нее не смотрел. На мгновение в его глазах сверкнет осуждение — единственная живая эмоция, которую он сможет из себя выдавить — когда до Ричи Тозиера дойдет осознание жестокой реальности и правды о той, которая заменила ему мир — весь гребанный мир, а после парень, неслышно развернувшись, удалится не только из поля ее зрение, но и из всей последующей ее жизни. А в голове Ады Кейн еще долго будет звучать его жесткий и резкий — не подлежащий обжалованию голос — то, что он сказал когда-то давно, когда они впервые встретились все вместе в доме Билла с Адой и Неудачники говорили о Дженне Белиэл. Друзья. Не. Предают. Она не будет пытаться отыскать его, чтобы отговорить, потому что заранее будет знать, что все это, в принципе, бесполезно. Такого Ричи не простит. Ада тряхнула головой. Нет. Такого она не может допустить. Ни в коем случае. Она. Не. Сможет. Жить. Без. Ричи Что ж, оставался лишь один выход. Ада, собрав всю свою силу воли — и моля всех Богов, которых знала об успехе ее сумасшедшей задумки, зажмурилась, предварительно развернувшись к окну — так, чтобы Ричи не видел, и буквально заставила непрошеные слезы влиться обратно. Внутрь себя. Проглотив рыдание. И силой бешеной выдержки остановив поток слез. Секунда. Один вдох. Один выдох. Глаза жгло адской болью — все словно горело изнутри. Слезы просились наружу, отказываясь подчиняться. Ада сцепила зубы. Нет. Только через ее труп. Второй вдох. Второй выдох. Девушка глубоко дышит, впиваясь короткими ногтями до крови в ладонь. Больно. Ничего. Сейчас пройдет. Должно пройти. Всегда проходит — и сейчас пройдет. Третий вдох. Третий выдох. Девушка резко раскрывает свои прекрасные глаза — в которых не виднеется ни малейшего намека на горькие болезненные слезы. Похожи, годы кровавых тренировок идеального самообладания и контроля всех эмоций все же взяли свое. Ада обхватила себя обеими руками. За окном было слышно трели полуночных птиц и завывание ветра. Капли холодного дождя отражались слабым стуком по крыше и причудливыми узорами на стекле окна. Мрачные тучи проносились мимо луны, словно соревнуясь в какой-то невидимой гонке, а сквозь крону деревьев виднелись крошечные мерцающий звездочки — ночные светлячки, что одиноко кружились в замысловатом танце. Девушка невольно вздрогнула. -Холодно? -голос парня в отчетливо наступившей тишине прозвучал гораздо резче, чем того хотел сам Ричи. Ада обернулась и едва заметно покачала головой, устало улыбнувшись. Однако ответ на его вопрос Тозиеру не требовался, так как тот уже вовсю подлетел к шкафу и вытащив оттуда теплый плед с изображенными на ним персонажами из диснеевских мультиков на фоне сказочного пурпурного замка — тех, еще самых-самых первых, над созданием которых трудился самый главный чародей и волшебник нашего времени — мистер Уолт Дисней — тот, кто по праву создал счастливое детство каждого ребенка, и оставшись более чем довольным своей находкой уверенно направился к Аде. Девушка удивленно приподняла брови, увидев рисунок, а Ричи лишь пожал плечами и коротко бросил: -Мама привезла как-то. Ада почувствовала горькое чувство зависти. Мама. Привезла подарок. А вот с ней мама никогда не обращалась вот так. Она никогда не обнимала ее, не говорила, что любит, не проводила с ней время и уж тем более не привозил ей никаких подарков. Родители вообще начали избегать ее общества после того, что случилось три года назад. Она и так не была у них в особой милости, но после все того, что произошло…все кануло в лету. Все те крупицы любви, которые с каждым днем выцветали из сердца ее родителей, растворились вообще. Так, словно их никогда и не было. Словно ее никогда не любили… Нет, родители конечно же любили ее. И они гуляли с ней, когда она была маленькая, покупали всякие безделушки, мороженое, катались с ней на аттракционах. А когда они возвращались домой, папа брал Аду на руки и кружил ее в воздухе и Ада закрывала глаза и подставляла лицо ветру, представляя, что она летит. А когда она сильно уставала после пеших прогулок, мама брала ее на руки и Ада клала голову на плечо маме и сладко засыпала в объятиях матери, которая ласково гладила ее по спине и по тогда еще коротким волнистым волосам. Нет, это все действительно было. Ведь должно было быть. В детстве каждого ребенка есть такие события. В жизни каждого ребенка остаются потом такие воспоминания. Хотя, подсознания упрямо подсказывало ей, что ничего из тех эпизодов детства, которые пронеслись перед ее мысленным взором — не был реальностью. Они были всего лишь фантазией — мечтой детского сердца — одинокого детского сердца, которое никогда не знало любви. И которое вдруг сейчас как никогда особенно остро это почувствовало. Все эти мечты — фантазии детского воспаленного разума, отчаянно мечтающего о простой родительской любви, воспоминания вырвались у нее на автомате. Как своего рода блок. Психический блок, который не позволял проникнуть в сознание тому факту, что такой родительской любви как таковой к ней никогда не проявляли. И все эти походы, все разыгранные сцены счастливого детства были не более чем фантазиями одинокого в своем горе ребенка. Простой похож с матерью в магазин для нее — причем, когда ее же мать заставила Аду стоять за пределами супермаркета с сумками, которые весили не меньше тонны, пока мать разгуливала по супермаркету в поисках очередного деликатеса для себя, выдавался в ее воображении походом с мамой в парк, когда ее мать возвращалась с работы и отправляла Аду поскорее к себе в спальню готовиться ко сну и не раздражать ее, было невиданной заботой для Ады со стороны ее матери, приукрашенное несбыточными мечтами, как мама, взяв на руки свою уставшую девочку, относила ее в кровать, а потом еще долго-долго сидела с ней, рассказывая сказки — и тогда Ада еще долго-долго не могла уснуть, впитывая в себя каждую деталь рассказанной легенды. Ведь ее мама знает столько всего интересного. Она у нее такая удивительная. Она ведь тогда должна была рассказывать ей сказки и разные сказания перед сном, правда? Ведь все мамы так делают? Чем же Ада хуже? Почему ее мама никогда себя так с ней не вела? Так…по-человечески. Ничего… Пустота… Сплошная пустота накрыла девушку, когда осознание реальности разбило воздушные замки, которые она строила и берегла много лет с таким трудом и с таким отчаянием. Нет. Родители так не делали не потому что у них не было времени, когда они возвращались с работы за полночь. Не потому что они были слишком уставшими, зарабатывая на жизнь, дабы позволить купить своей девочке все, что она захочет, чтобы играть по вечерам с Адой. Ведь родители же должны были ее любить? Хоть когда-нибудь. Хотя бы в детстве. Ведь все родители любят своих детей Они ведь не могли…не могли ее никогда не любить, правда? Они ведь любили ее? Ведь любили же? Они так делали просто потому…что никогда ее не любили. Вот и все. Никогда. Вот так просто и внезапно за один вечер с Ричи Тозиером девушка открыла для себя ту горькую правду, которую не видела много-много лет -хотя, возможно, и видела, но не могла найти в себе силы встретиться с ней лицом к лицу — и просто бежала от нее с отчаянием беззащитной жертвы за которой гонится хищник. Хищник по имени реальность. И вот только теперь она вдруг остановилась, с ясной четкостью осознавая как никогда, что больше так продолжаться не может. Что все, что происходит — неправильно. Пора остановиться. И взглянуть страху в глаза. Глаза в глаза. Как это сделала она сейчас. Но если…ее родители не любят ее и, как оказалось, никогда не любили, то…зачем она вообще живет…кому она нужна в этом мире и…и любит ли ее кто-нибудь вообще? Любит ли? Миссис Тейлор любит. Да. Она точно любит. Миссис Тейлор всегда читала ей сказки на ночь, готовила всякие вкусности, а когда Ада слегла с воспалением легких и температурой, она не отходила от своей девочки не на минуту — а сама маленькая Ада все звала мамочку. На вопрос Ады, где ее мама, миссис Тейлор ласково отвечала, что мамочка придет, когда Ада уже будет сладко спать. И будет сидеть со своей доченькой всю ночь, охраняя ее сон. Мама так любит свою девочку. Она просто… не показывает этого. Она не хочет, чтобы кто-то видел. А когда на утро Ада проснулась — с уже гораздо более ясными глазами и бодреньким голосочком, первым ее вопросом пожилой леди было то, приходила ли ее мама. И миссис Тейлор, быстро утерев рукавом глаза, ответила, что, конечно же, ее мамочка пришла. И не отходила от своей девочки всю ночь. Ада тогда так обрадовалась. Казалось, она была самой счастливо девочкой на свете. Вот только…если мама приходила, то почему миссис Тейлор плачет? Ведь это хорошо. Это значит, что мамочка ее любит. Теперь Ада поняла почему. Почему тогда старая милосердная женщина плакала, не отрывая платка от глаз. В это самое мгновение, когда Ада внезапно открыла внутри себя ту страшную правду, от которой упорно сбегала много-много лет, находясь в глубоко шокированном состоянии и будучи просто не способной реагировать на любые факторы извне, на ее плечи легли теплые руки. Девушка вздрогнула — она все еще стояла к Ричи спиной и от его прикосновения рой мурашек пробежал по коже, а внутри все похолодело несмотря на то, что девушка была одета довольно-таки не в легкие вещи. Внутри нее все запульсировало, а кровь жидким огнем растеклась по венам — мгновенная слабость пронзила тело и девушка обмякла в руках парня, целиком отдавшись чувствам и прижимаясь к нему спиной. И пусть потом ей придется заплатить ой какой огромной ценой з побег из дома, а уж если мать узнает и том, к кому она сбежала, наплевав на все правила приличия, то… Ох, Аде даже страшно было подумать, что будет тогда. Но это будет потом. Сегодня она разрешит себе чувствовать. И жить. Жить на полную силу. Просто жить. Ричи задержал дыхание и, боясь спугнуть эту невероятную девушку, которая впервые так прикоснулась к нему, осторожно провел руками по ее волосам, пропуская сквозь пальцы и, вдыхая неповторимый женственный аромат, зарылся носом в ее волосы. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, и Ричи вдруг на мгновение подумал, что теперь он точно знает, о чем просить самую яркую звезду в рождественскую ночь. Его мать обычно была сторонницей таких рождественских традиций наподобии желаний в эту поистине сказочную ночь. Ричи не был. Он вообще не верил в волшебство. Его мать приезжала только на рождество. Из-за различных командировок она не могла уделять сыну должного внимания — из последних сил выбивалась, чтобы Ричи ни в чем не нуждался. И на зимние каникулы — с ее возвращением их пустой дом словно оживал. Когда кухня была наполнена продуктами, а в доме витал аромат духов матери, когда из кухни на улицу лился сладкий запах яблочных пирогов сквозь открытую форточку — и тога Ричи, сломя голову, летел домой после школы на этот самый запах. Кто бы мог подумать, что главный разгильдяй и балабол Ричи Тозиер так летел домой не по причине окончания опостылевших уроков и такой долгожданной свободы, а лишь потому что дома была она. Его мама. И потому что дом была просто домом. А не пустырем, где, казалось, даже стены давили на него. Дома ждали. Ведь, пожалуй, самое главное в этой жизни — чтобы всегда было то место, куда можно было вернутся. Где ждут, где пахнет яблочными пирогами, а сам дом словно светится изнутри. Дом был теплым, там вкусно пахло, а утром — еще в самую рань — уже лежали чисто выглаженные рубашки ему в школу с галстуком. И когда Тозиер матерился на весь дом, пытаясь одеть на себя галстук и не задушиться одновременно, в его комнату неспешно входила его мама с ласковой улыбкой на губах. И, звонко рассмеявшись, помогала сыну. Обычно он не носил галстуки. Нет. Даже если бы в школе выставили такие требования, после первого урока же он стащил бы с себя эту хрень и отправил бы без раздумий в бак. Но этот — нет. Этот ему завязывала мама. Она даже шутя за ужином как-то бросила вскользь, что к своей будущей невестке она выставит лишь одно требование — уметь завязывать Ричи галстук. Странно, но Ричи тогда рассмеялся вместо с матерью. Действительно смешно. Тогда сама мысль о том, что он реально кого-то может себе найти, казалась невероятной. К Рождественскому столу, к слову, его мама так и вообще подходила с особой подготовкой. Несмотря на то, что за их столом обычно всегда сидели лишь два человека — думаю, не сложно угадать, какие — их стол буквально ломился от заставленных блюд. А в центре толя рождественский венок с огромной яркой свечкой по центру. И когда маятник пробивал двенадцать монотонны ударов, его мать так по-детски смешно зажмуривалась и морщила нос, соединив средний и больший палец на ладонях — как если бы она медитировала — а после задувала свечку. Она не раз предлагала Ричи принять желание в таком увеселении, твердо заявляя, что это — самая волшебная часть из всех рождественских забав. На ее слова Ричи лишь коротко бросал — каждый год — одну и ту же фразу — «Нет уж, уволь. Цирка мне и так хватает». Ричи любил свою маму. Очень любил. И безмерно уважал. Он знал, что отец ушел от них к другой женщине -когда ему было, наверное меньше десяти. И с тех пор его мать отвергала любую материальную помощь со стороны своего бывшего мужа, делая невозможное чтобы заработать на жизнь. На жизнь даже не себе — сыну. Единственному сыну. Ричи хорошо помнил тот день — тогда его отец признался матери в измене. Но она… Она не стала устраивать истерики, биться в конвульсиях, умолять остаться, проклинать, а обман… Нет. То, что сделала его мать, Ричи Тоизер запомнил на всю жизни. Она сперва натянулась, как струна- выпрямилась и опустив глаза, ровным голосом сказала, что благодарна ему за честность и просто попросила уйти. Исчезнуть. Отец не стал спорить. Сам же Ричи через приоткрытую щелочку двери тихо всхлипнул, а его мама, обратив взор к отвору двери, которого сначала не заметила, раскрыла объятия и нежно прошептав: «Иди сюда, сыночек», опустилась перед Ричи на корточки. Он бросился к матери и она еще долго-долго гладила его по спутавшимся волосам, напевая тихую колыбельную. С отцом Ричи не поддерживал связи. Не мог простить слез своей матери. Он ведь слышал — все прекрасно слышал — как с те пор каждую ночь мать заходилась беззвучным плачем, принимая дозы успокоительных — буквально опустошая за ночь целые пачки, чтобы, не дай Бог, не разбудить сына. Нет, конечно, его отец никогда не забывал про Ричи. Он поздравлял его с днем рождения, выбирая безусловно элитные и дорогие подарки, в число которых входили наручные часы и даже коллекционное издание его любимых комиксов — эти и другие подарки впоследствии благополучным образом попадали в лучшем случае в мусорное ведро подле их дома. Самого парня, откровенно говоря, мало волновала цена всех этих безделушек — в жизни есть вещи, которые нельзя купить. Те, которые бесценны. И которые нужно хранить как зеницу ока. К этому списку по праву относилась семья — и занимала, вне сомнения, первое место в этом списке. Не менее значимыми считались любовь, дружба и…доверие. Доверие, которое отец Ричи навсегда уничтожил своим низким поступком. Не сколько самой изменой, сколько враньем. Откровенным и наглым враньем в глаза ему и — ладно самому Ричи, но и в глаза его матери. Самой прекрасно и чистой женщине на то планете. Когда на вопрос матери о том, как прошел его очередной рабочий день, когда у нее самой из-под рукав блузки выглядывали бинтовые повязки — она ведь так спешила приготовить ужин вот и обожглась — чтобы успеть к приходу мужа и она то и дело болезненно подносила израненные пальцы к губам, а его рубашка еще хранила аромат той, другой женщины. Ричи мысленно скривился. Как низко… И сейчас, обнимая девушку за хрупкие плечи, Ричи вдруг осознал, что никогда не был счастливее, чем сейчас. Почему он не может провести вот так вечность? Стоя с ней в объятиях и вдыхая запах ее волос? Чувствуя сейчас как никогда ясное единение с ней. И еще яснее он вдруг осознал в этот момент, вспоминая горький опыт собственной мамы, насколько важно в этой жизни найти человека, который бы был открытым с тобой. Настоящим. Который не будет лгать, скрывать что-то, ловко пряча свое истинное лицо за очередной маской. Очередной гребанной маской. Как его отец. Да. Чтобы не было так, как у него в семье. Ричи улыбнулся в волосы Аде, оттого что в голову ему пришла мысль о том, что он уже, в общем-то, нашел такого человека. Искреннего, открытого, который никогда-никогда не станет ему лгать. Сердце парня забилось быстрее. Он нашел ее. Он нашел Аду.

А за гранью свода небес Тикает часовой механизм — Значит, времени нам в обрез, Главное, не обернуться вниз. Ритм шестерней и турбин Не позволит сбиться во мгле. Если колокол мой упадет с вершин, Схороните его в земле...

Она была…невероятно открытой. Да. Именно такой. Он помнил. Помнил, какой искренней и настоящей она была, когда убегала от него перед домом Беверли, звонко смеясь при этом, он видел ее глаза, когда они ступили в ореол магии и волшебства, сокрытый куполом фестиваля «Назад в Неверлэнд», он чувствовал ее сердцебиение и неровное прерывистое дыхание, когда она так непростительно-глупо поскользнулась на краю крыши, а после так внезапно-непонятно оказалась в его руках, намертво вцепившись в его плечи, резко прильнув к его губам, когда Ричи собирался устроить ей знатную тираду. Настоящей. Она была настоящей. Пожалуй, именно этим она его и зацепила. И хотя она оставалась для него и по сей день сплошной загадкой, Ричи точно знал — еще в первую их встречу, что эти изумрудные задумчивые глаза хоть и излучали своего рода холод и неприятие, отталкивая от себя, но на самом же деле отчаянно искали того, кому можно было бы без страха открыться. Ричи почувствовал едва заметную легкую дрожь, которая пронзила девушку. Нервничает. Ричи усмехнулся краешком губ. Да он и сам нервничает. Однако в следующее мгновение девушка робок накрыла его руки своими, скрытыми темными ажурными перчатками, и юноша почувствовал, как у него екнуло сердце от этой щемящей нежности и сражающей наповал доверчивости. Он мягко погладил холодные руки подушечками больших пальцев, и девушка едва ли не задохнулась от жара, растопившего все внутри. Они замерли так на мгновение, наслаждаясь этими мгновениями одной — единственной ночи на них двоих. Ночи, ставшей для них вечностью. Девушка закрыла глаза, а Ричи перевел взгляд на их руки, невольно залюбовавшись, насколько природно и гармонично смотрелись их руки — так, словно были созданы друг для друга. Словно сама Вселенная создала их и ждала подходящего момента, чтобы один из них появился в жизни другого. Словно они действительно родились, созданные друг для друга. И просто ждали того момента, когда им суждено было встретиться. А еще говорят, что судьбы не существует. Тогда что это, если не судьба? Сама жизнь свела их вместе, одарив таким бесценным сокровищем. И они теперь просто не имели права потерять друг друга. Они просто обязаны отныне держаться друг за друга. Как за веревку в глубоком бездонном колодце, как за одинокий спасательный круг в шторме. Девушка осторожно развернулась в его объятиях, опустив глаза, в то время как луна освещала лунным светом пурпурный румянец на ее щеках. Ричи прижался к девушке лбом и, закрыв глаза, выдохнул. Господи… Такая хрупкая. Нежная. Доверчивая… Словно не из этого мира. Такая — одна единственная — сейчас в его руках — в кольце его рук, под его защитой. Теперь навсегда. Он никому не даст. Не позволит. Жизнь отдаст, но не позволит причинить ей боли. -Это твоя мама? — тихо спросила его Ада, раскрыв красивые глубокие глаза, которые смотрели, а него с невероятной нежностью — пронзающей до глубины души. Ричи почувствовал знакомый больной укол в сердце. Больно. Ох, как же больно было думать о маме — думать и не иметь возможность прикоснуться к маме, поговорить с ней и просто наблюдать за ней. Парень просто кивнул, явно не намереваясь продолжать этот диалог. Она не узнает. Он промолчит. И она не догадается. Это только его боль. Она не должна знать. В ее жизни и без этого хватает всякой хрени. А он…Он в очередной раз сглотнет эту боль — он уже научился за столько лет. Научился скрывать от всех свою обиду. Свою боль. Свою слабость. Нельзя показывать остальным свою слабость. Просто нельзя. Ему так точно. Для всех он — балабол Ричи Тозиер, у которого не бывает никаких проблем и у которого жизнь всегда полна приключений. Который просто не имеет права быть слабым. -У тебя ее глаза, — произнесла Ада, мечтательно улыбнувшись и Тозиер удивленно приподнял брови. Ему раньше никто не говорил о таком. Да и самому Ричи казалось, что он так и вовсе не похож на мать. А иногда так хотелось. -Такие… — Ада прервалась, сделав характерный жест одной ладошкой, немного освободив ее из-под руки Ричи и устреми взгляд куда-то вверх. Ричи невесомо прижался губами к макушке девушки и улыбнулся в ее иссиня-черные волосы, отчего-то чувствуя себя счастливым как никогда. -Какие такие? — заинтересованно спросил Тозиер, пропуская сквозь пальцы ее шелковистые волосы. -Солнечные, — просто ответила Ада, невинно пожав плечами. — А еще невероятно добрые. Ричи сглотнул и даже перестал дышать, боясь прервать ее. Прервать те слова, которые он ни от кого никогда не слышал. И от которых сердце забилось так сладко, но в то же время так мучительно-больно, отдаваясь гулкими ударами в животе. -В тебе есть добро, Ричи. Девушка провела холодными пальцами по щеке Ричи. Парень выдохнул и прильнул к ее тонкой руке, а пару мгновений спустя прижался губами к внутренней стороне ее ладони. Господи, он не ослышался? Она сказала, что…что в нем есть добро. В нем. Добро… Даже мама…даже мама никогда такого ему не говорила. А она вот так просто и искренне призналась ему в этом. Как будто это было чем-то само собой разумеющемся. Это ты добрая, Ада. Сквозняк залетел в комнату и ынудил дверь с грохотом закрыться, отчего Ада едва заметно вздрогнула и перевела взгляд на источник шума. И что-то подле его двери тут же зацепило ее взгляд, вынуждая сердце забиться быстрее. Возле кровати — в самом дальнем и неприметном — так, словно Ричи намеренно не хотел, чтобы посетители видели этот музыкальный инструмент углу комнаты стояла…гитара. Настоящая. Электричекая. До чего же красивая. Покрытая лаком, темно-фиолетовая поверхность декы с черно-белыми причудливыми узорами, гитара словно сама просилась в руки. Гриф изящно загибался на конце, металлические темные струны друг за дружкой выстроились в идеальный шестиструнный ряд, а одинокие крошечные колки выблескивали серебристым оттенком. Неужели он умеет играть? Тогда почему…почему Ричи ничего об этом не говорил. Ада никогда не слышала, чтобы он хвастался этой своей далеко не стандартной способностью — к слову, играть-то на гитаре умеет не каждый встречный. Да и Неудачники никогда не упоминали о его умении играть. Верить в то, что этот предмет был ничем иным, как элементарным украшением интерьера, как, к примеру те книги, которые были заботливо уложены на полочку в форме арки над его кроватью — те предметы, к которым он никогда не прикосался, девушка отказывалась. Ну просто отказывалась. Не может такого быть. Она точно знает. -Ричи, — тихо окликнула его девушка. Парень с огромным трудом оторвался от созерцания ее губ и поднял взгляд. -Что? -хриплым шепотом спросил парень. -Ты играешь? — почти не дыша спросила девушка. От нее не укрылось то, как мгновенно напряглись его плечи и как весь Ричи словно дернулся- так, словно она задела давнюю его рану. Взгляд парня наткнулся на медиаторы, так непростительно-легкомысленно лежащие на столе и гитару, что одиноко стояла в дальнем углу комнаты. Ну он и идиот. Как только не додумался… Парень отвернулся от девушки, стремительно избегая ее взгляда и скупо бросил, криво усмехнувшись: -Ага. Раз в сто лет, — девушка осторожно, но настойчиво развернула его лицо к себе, вынудив взглянуть в ее глаза. Она ведь не слепая. Видит, как больно ему об упоминании про гитару. Похоже, с ней было что-то связано в его жизни. Что-то очень-очень важное для него. Очень важное и безумно болезненное. И вот так они сейчас просто смотрели друг другу в глаза. Глаза в глаза. Боль за боль. Тозиер смотрел в ее глаза и видел отражение собственной боли, и девушка в свою очередь узнавала в малейших эмоциях его глаз саму себя. Я смотрел на нее и видел себя… Я смотрела на него и видела в его глазах свое отражение… Просто два одиноких человека, которые молчаливо и смиренно несли столько лет тяжесть собственной боли, не желая делиться о ней с кем-бы то ни было. И которые сейчас чувствовали сердцебиение друг друга. Сердце к сердцу. Гитара. Ричи сглотнул. Сколько же всего в его жизни было связано с ней. Подарок мамы. В точности такая, какую он ей и описывал — каждая деталь, каждый узор не был упущен. Точно его мать сама ее изготовила. Каким же счастливым он был тогда… Ричи сам учился на ней играть. Поначалу было совсем невмоготу, когда пальцы буквально огнем горели от зажима струн и на них оставался довольно-аки приличный след. Тогда внутри него ой как горело желание все это бросить и не возвращаться к этому больше никогда. Тогда к нему в комнату обычно приходила мама и, улыбаясь, опиралась на ручку двери. И когда Ричи с обреченным стоном, сыграв очередной аккорд с заметной фальшей, хватался за голову и зарывался пальцами в волосы, она плавно заходила в его комнату и садилась с ним на диван, предлагая ему попробовать еще раз. А после ласково и терпеливо в мягкой форме указывала ему на его ошибки. И после у него правда все получалось. Иногда Ричи хотелось специально сыграть очередной аккорд, отточеный буквально до идеала, до режущего слух фальша коряво — просто чтобы мама вот так пришла и села рядом с ним, помогая разобраться в ошибках. И указывая правильный путь. И вот пару лет спустя, когда его мать стала появляться в родном доме буквально на считанные дни, Ричи с треском забросил свое самообучение — не возвращался к этому, не чувствуя в груди ничего, кроме тяжести в области сердца и горя желанием вырвать все это — искоренить внутри себя. Чтобы не было так больно. Но на эти редкие дни, когда их дом снова наполянялся теплом его матери, он играл. Только для нее. Больше — никогда. Иногда — в те времена, когда тоска по инструменты становилась невыносимой, Ричи все же хватался за гитару — как утопающий среди моря, как умирающей от жажды, что нашел источник, и проводил по струнам давно забытым движением. А в следующее мгновение звук разрывал резкий и фальшивый аккорд. Парень останавливался тогда — ждал. Ждал, что вот сейчас его мама зайдет в комнату. И поможет. И укажет дорогу. Ничего. Абсолютно ничего не происходило. Каждый раз он ждал — и каждый раз ничего не происходило. -Сыграй что-нибудь, — прошептала девушка умоляющим голосом, и Тозиер, усмехнувшись, покачал головой. — Ну уж нет, Снежная Королева, и не пытайся меня уболтать. Это дохлый номер. Ада в ответ буквально запрыгала на месте и начала теребить рукав его рубашки. -Ну Ричи! Ну пожалуйста, — походя в этот момент как никогда на маленького ребенка, что просит мороженое. — Ну я же никому не скажу! Ее глаза в этот момент искрились от предвкушения, и Тозиер с треском должен был признать, что сдался — не мог противиться этому искреннему блеску изумрудных глаза. Которые смотрели на него как на волшебника. Ну что ж. Ричи выдохнул и, прошагав к своей кровати, взял инструмент в руки. Девушка, не моргая, следила ха этим трогательным воссоединением старых друзей. Ричи с особым трепетом положил инструмент на одно колени, немного приподняв одно для удобства. А после он, словно пребывая в другой реальности — где остановилось время — провел пальцами по поверхности гитары, отдавшись во власть давно забытых ощущений. А он ведь и забыл, какого это. Господи, как же хорошо… Ада улыбнулась. Она хорошо знала, что он сейчас чувствует. То же самое было с ней, когда она — еще много лет назад после очередной поездки, которую ей так милосердно швырнули в лицо родители, она возвращалась своему роялю и проводила по белоснежным клавишам кончиками пальцев, а осле садилась и извлекала чарующую мелодию. Ричи уверенно — отточенным движением зажал базовые аккорды для настройки и, нахмурившись немного прокрутил колки. Улыбнулся. Теперь хорошо. На какое-то мгновение Ад показалось, что Ричи застыл. Но после парень ловко зажав нужные струны провел по ним пальцами, извлекая невероятно-мелодический звук. Сердце девушки екнуло. Как красиво.

Потому что снег летит вертикально вверх, Потому что не будет выше, смелее, слаще. Потому что жизнь легко перешла на бег, Мы бежим друг от друга и дальше, дальше...

Пальцы правой руки ловко задевали струны — но Боги с какой же нежностью он к ним прикасался, в то время как пальцы левой руки искусно зажимали длинные аккорды — у самой Ады так рука бы в жизни не растянулась. Девушка улыбалась, но из глаз ее против ее воли начали течь слезы. Но слезы…чистые. Искренние. Ее душа очищалась вместе с ними. Наружу выходило все, что мучило девушку столько лет подряд. Такие обычно бывают, когда встречаешь кого-то, кого не видел много-много лет, и разлука с кем причиняла невероятные страдания и испытываешь радость от наступившей встречи. Даже спустя столько лет. После стольких лет. Для нее таким другом была музыка. Музыка из-под его рук. Мелодия сперва вариировала в переливах низких тонов крайних струн гитары — когда его пальцы дергали нужную струну — ни на дюйм не ошибаясь и не путаясь — так, словно он репетировал это произведение регулярно — как когда-то с мамой — так, словно эта мелодия жила в его душе — в кончиках его пальцев, которые просто не могли забыть ни единого движения — ни единой пропущенной струны, ни одного фальшивого звука, ни одного лишнего перебора. Хотя, наверняка, все же стоит признаться, что сам Ричи этой мелодии как таковой действительно не помнил. Разум не помнил — блокировал как воспоминания о боли — о том, что причиняло ему боль уже который год подряд — о том, что было связано со всем самым хорошим, но вместе с тем и с самым болезненно-трагичным в его жизни. После отъезда матери мозг…как-то сам заблокировал все воспоминания о ней — о том, что было связано с ней. О каждой мелочи. И лишь когда солнце пряталось за горизонт, а на покрове неба появлялись первые звезды, все то, что накопилось в нем за столько лет, все воспоминания, так бережно и тщательно блокированы разумом, безустанным вихрем вырывались наружу, не позволяя спать по ночам. Днем он находился под хлипким куполом блокировки того, о чем он неосознанно хотел помнить — хотело его подсознание, а сознание — разум яростно отказывал ему в подобной роскоши — хотя бы из элементарной жалости к своей психике — ведь такого ежедневного терзания и тортур он мог просто не пережить, собственного разума, а ночью становился рабом собственных воспоминаний. Ада обняла себя руками. Слезы катились по ее щекам, но на губах все-равно сияла счастливая улыбка, а в голове против воли девушки проносились эпизоды из далекого прошлого — словно старая кинопленка. Рояль. Пальцы порхают на клавишами, правая ступня изящно зажимает педаль, молоточки под открытой крышкой инструмента взлетают ввысь при нажатии звуков. Светлые кисти кружится в вальсе, а пальцы проделывают хитромудрые движения — локти дышат — энергия протекает по ним в самые кончики пальцев, глаза девушки закрыты от удовольствия и ощущения единства с инструментом. Она играет вальс. Мелодия, которую воспроизводил сам Ричи, плавно перетекла в более высокие тона, задевая самые первые струны, отчего создавалось впечатление, словно парень играет с музыкой в какую-то замысловатую игру по не менее замысловатым правилам — понятным лишь им двоим. Легкость, нежность, но вместе с тем какая-то светлая тоска звучат в этой мелодии. По серебряным нитям воспоминаний девушки вновь и вновь проскальзывают моменты игры на рояле. Вот ее музыка — совсем как у него — то взлетает вверх, точно играя в перегонки, то вновь становится тише, и так вновь и вновь… Господи… Какая знакомая…какая до боли знакомая мелодия… Она ее слышала…она ее определенно где-то слышала. Разбитая мечта… Бульвар разбитой мечты. Я иду по одинокой дороге. Единственная дорога, знакомая мне. Я не знаю, куда она ведет, но это мой дом и я иду один. Я иду один… Да. Это та самая песня. Это ее мелодия. Такая до боли грустная, но месте с тем светлая песня. Внушающая надежду — на то, что завтра все же будет новый день. Как символично… Они с Ричи словно герои этой песни — два человека, чьи мечты разбили вдребезги и у которых отняли надежду, вдруг встретили друг друга на старом бульваре. Бульваре разбитой мечты. А после пошли вместе — забыв про страх и сжигая мосты. Такая красивая жизненная сказка получилась, неправда ли? Вот Ричи зажимает финальные аккорды и, извлекая кульминационный звук, с силой ударяя по струнам — так, чтобы было больно — чтобы почувствовать эту боль — почувствовать в последний раз — и отпустить ее, и постепенно уходит на спад. Все тише и тише. А в воспоминаниях Ады проносятся кульминационное рондо ее вальса — вершина — всплеск чувств и эмоций, а после руки, сделав изящный круг, останавливаются на последнем аккорде. Мелодия закончилась — мелодия закончилась. Ричи перестал играть. Последняя струна одиноко прозвенела в тишине ночи. Парен застыл, девушка украдкой вытерла рукавом слезы, и в глазах ее впервые за долгое время светилось счастье, а губы оснащала нежная улыбка. Ричи закрыл на мгновение глаза и выдохнул — уголки губ растянулись в какой-то почти что смиренной и немного уставшей улыбке — так, словно он отпускал что-то очень и очень важное — что-то, без чего он не мог представить себя и свою дальнейшую жизнь, но и вместе с тем то, что было для его души неподъемным камнем — зверской ношей — мукой, которое его сердце не могло выдержать. Не могло выдержать, терпело вот столько лет подряд. А теперь отпустило. Теперь он отпустил. Они вместе отпустили. Хоть и не осознали еще этого. Вдвоем. Свободны. Они отныне свободны. Ада опустила глаза и не заметила, как прозрачная одинокая капля скатилась по бледной скуле черноволосого юноши, сидящего перед ней на полу. -Я никогда не слышала ничего прекраснее, — тихо прошептала Ада, а Ричи пораженно перевел на нее взгляд. Она сейчас серьезно? Господи, да у него ведь слуха нет, а ей…такой утонченной, воспитанной, с безупречным вкусом и наверняка не менее безупречным слухом…понравилось.Она ведь не врет. Не может. Он видел ее глаза. Они светились. У нее глаза светятся, когда она смотрит на него. И внутри Тозиера что-то приятно кольнуло от того, что этот свет в ее глазах — после его музыки. Свет этот — от него. Свет этот — подарил ей он. Ричи поднялся и осторожно поставил инструмент на его первоначальную позицию — в угол комнаты. Ричи протянул девушке руку и Ада без раздумий вложила в его ладонь свою — затянутую в перчатку — и видит Бог как же Рич захотелось сорвать эту чертову ткань- чтобы почувствовать ее кожу — каждый капилярчик, каждую пульсирующую вену в ней. Но он тут же угомонил себя. Если она захочет — снимет. Он не станет вынуждать. Ада улыбнулась и Ричи зачарованно поднес руку к ее щеке — девушка прильнула к ней. Все внутри парня затряслось — и, кажется, дрожь эта переросла в неплохую тряску. Ладонь задрожала. Во мраке ночи едва ли можно было заметить эти его сотрясения, но Ада наверняка обо всем догадалась. Ричи немного наклонился вперед, но в глазах Ады в этот момент отчего-то проскользнула тень испуга и она молниеносно приложила ладонь к его губам, останавливая и прошептав при этом: -Ричи, — виноватым голос, словно извиняясь. Она опасливо посмотрела в его глаза и он к своему поражению увидел в них страх. Страх что он ее не отпустит. Парень уязвленно-достойно отстранился и, выпрямившись, тихо сказал: -Ада, ты должна знать. — Он выдохнул и, собравшись с силами, продолжил: -Я не держу тебя. Если ты хочешь — ты всегда можешь уйти. В глазах Ады отразилась боль и она, шагнув к парню, прошептала: -Ричи, я… — однако в этот раз отшатнулся от нее сам парень, сев на кровать и уронив голову в собственные руки и зарывшись в волосы пальцами. -Ада, я … — его голос был тихим и хрипким и норовил сорваться на шепот, так словно он исповедывался, признавался, открывал себя — обнажал свою душу перед ней. — Ада, я так долго не смогу, понимаешь. Ада опешила и сперва непонимающе и не моргая глядела на уставшего и словно загнанного юношу — юношу, которого она никогда не видела таким. Слабым, беспомощным, ищущим поддержки и помощи — буквально умоляющим о помощи. За окном бушевала гроза — и на секунду девушка показалось, что буря эта была отражением души Ричи. Как когда-то давно в детстве, когда маленький мальчик испуганно бежал к маме во время шторма и отчаянно звал ее по имени, когда терял из виду на улицах города или же в их огромном Деррийском зоопарке И сейчас этот язвительный и саркастичный парень — тот, который, казалось бы, просто не способен на такие слова — те кто его знали наверняка с уверенностью сказали бы, что эта сцена — фрагмент из какой-то пленки — дешевой короткометражки, в которой Ричи решил попробовать свои силы — потому что он…просто не может быть… таким. И, видит Бог, если бы Ада сейчас не видела происходящее собственными глазами, она бы в жизни не поверила, расскажи ей кто-нибудь о таком. А сейчас…этот парень обнажал все то, что накопилось в нем ей — фактически признавался ей в своей слабости. Слабости перед ней. Перед ней одной. Слабость. Она — его слабость.

И колеса вращаются, молнии, жернова, Перемалывай сердце в пыль, пусть улетает к апрелю. Потому что когда я люблю тебя — я права. Снег летит, крылья кружатся, мир вращается все быстрее...

Аде показалось, что на какое-то бесконечно-длинное мгновение у нее остановилось сердце. Казалось, все внутри застыло и вздрагивало от каждого его вдоха. Ричи напряженно прожигал взглядом пол, не решаясь посмотреть на нее. Он так просто не сможет. Не сможет этого выдержать. Видеть ее — такую родную и близкую — в шаге от него и не иметь возможности к ней прикоснуться, ощутить мягкость ее волос, шелковистость кожи будет свыше его сил. Нет. Ей нужно уйти. Пусть лучше она сейчас уйдет. Иначе потом…он просто не сможет. Не сможет ее отпустить. Девушка слабо улыбнулась — но во мраке комнаты Ричи не мог этого видеть и несмело села подле него. Ричи, не веря себе, поднял взгляд на нее. -Я не уйду Ричи, — тихо прошептала Ада, подняв своим невероятно-красивые изумрудные глаза