The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

There may be something there that wasn't there before

And then I found her…

-Я не смогу уйти. Не хочу, — быстро добавила девушка и тут же, копируя самого Тозиера секундой ранее опустила глаза. Кажется, пришла ее очередь признаваться во всем ему. Девушка покраснела до корней волос и, полуразвернувшись к парню протянула к нему обе руки, едва слышно выдавив: -Иди ко мне. — Ричи оторвался от пола, не веря своим ушам. Девушка, в глазах которой светился страх, протягивала к нему руки, желая подарить ему спасение, выход их этого тупика, свою поддержку. Понимание того, что она не уйдет. Она не уйдет. Ричи осознал это. Она останется. Ради него. Первым его порывом было плюнуть на все и просто броситься к ней. К этому спасению, к этому омуту тепла и нежности, но что-то его остановило. -Нет, — он покачал головой, окинув девушку взглядом. — Так не пойдет. Ты вся трясешься. Ричи поднялся и протянул руку девушке, все еще завернутой в его плед. Она без раздумий приняла ее. Их пальцы соприкоснулись и от этого ощущения жар разлился по телу девушки. -Ты боишься, Ада, — почти удрученно произнес парень, осторожно оглаживая руку девушки и с горькотой для себя ощущая все еще заметную дрожь в ее тонких руках. -Ты все еще боишься. Девушка стыдливо опустила взгляд и поспешила вырвать руку из его ладони, но парень тут же остановил ее, прошептав: — Не бойся. Я не причиню тебе вреда, — он помолчал с мгновение, а после продолжил — похоже, его ум посетила очередная гениальная мысль. — А знаешь, давай сыграем с тобой в игру. Ада перевел на парня взгляд, нахмурив брови. Он сейчас серьезно? Похоже, Тозиер понял реплику девушки без слов и поспешил объяснить: -Смотри: тут ничего сложного. Прикосновение за прикосновение. Ты прикоснешься ко мне, а я в ответ прикоснусь к тебе, — сверкнув при этом мягкой успокаивающей улыбкой. Ада задумалась, пытаясь переварить сказанное им. -Ты хочешь, чтобы я к тебе прикоснулась? — спросила девушка, приподняв бровь. Ричи положительно кивнул и произнес: -Да. А взамен я прикоснусь к тебе, — Ада перевел на него взгляд. Прикосновения. Друг к другу. Вроде бы в этом не было ничего такого бесстыдного, но отчего-то при этих слова парня и условиях игры Ада ощутила панику внутри и предвкушающую дрожь во всем теле. Что ей делать? Одна ее сторона кричала немедленно бросить все это и бежать отсюда со всех ног, а вторая — не менее яростно кричала остаться. Борьба. Разум и сердце. Прошлое и настоящее. Ричи же, заметив панику девушки и явную нерешительность во взгляде, приподнял уголки губ в усмешке и продолжил своим излюбленным вальяжным тоном:  -Знаешь, мисс Кейн, тогда на крыше ты мне казалась смелее. Результат подействовал мгновенно — девушка, вдохнув и выдохнув, несмело поднесла руку — которая не слабо дрожала, к его скулам, однако ладонь остановилась на полпути к цели. Юноша, не моргая, наблюдал за поднятой в воздухе рукой, а после мягко произнес: -Смелее, Ада. Не бойся. Видишь, я такой же, как и ты. И я не кусаюсь, — парень усмехнулся. — Если только сама не попросишь. Девушка боязко прикоснулась к его бледным щекам кончиками пальцев — и сердце Ричи замерло. Она прикоснулась к его очкам и в явном намерении потянула их вниз, не преминув при этом встретиться взглядом с юношей. Можно? Ее невинный жест был настолько поразительным, что Ричи сперва не знал, что ответить. Он никогда не снимал очки — нет, со зрением у него все было в полном порядке, просто очки были чем-то типу его антуража, шарма, изюминки. И он никогда — наверное, уже просто не привык быть без них — да и из знакомых его никто не видел без них. Но…если она хочет… Что ж… Ричи положительно кивнул. Ада осторожно положила его очки на кровать и тут же улыбнулась. Похоже, он ей понравился в таком своем виде — без этих своих профессиональных принадлежностей. Просто вот так. Девушка с улыбкой рассматривала парня, который теперь предстал ей без своего привычного стиля и смотрелся немного…странно…непривычно…но, тем не менее, очень мило. Ему идет. Очень идет. Его глаза такие…выразительные. Такие…яркие. Но сколько же им пришлось пережить. Во внезапном приливе нежности — забыв про неловкость и смущение — Ада провела рукой по его груди и коснулась просто того места, где билось сердце. Парень шумно втянул в легкие воздух. Казалось бы, в то вечное мгновение, когда его сердце остановилось, девушка подняла на него глаза и прошептала: -Бьется, — услышала. Она услышала его сердце. -Ада, — прошептал Ричи, не узнав свой голос. Девушка, словно маленький ребенок — довольная своим открытием — все еще держала руку на его сердце и счастливо улыбалась. И в этот самый момент Ричи вдруг понял, что ему ничего больше не нужно в этой жизни, лишь бы только она вот так улыбалась. Чтобы ее глаза вот так же счастливо сверкали. Боги, сколько же всего было в ее глазах. В ее глазах была целая жизнь. Его жизнь. Парень поднес ее руку, прижатую к его сердцу к губам и поцеловал — как тогда, на сцене. Ричи подвел девушку к своей кровати и мягко усадил ее, а сам сел перед ней на полу, на корточках. Ее светлые ступни были затянуты в сандали и Ричи, повинуясь необъяснимому порыву, коснулся ее обуви, почувствовав, как напряглась Ада, расстегивая застежки и освобождая ее ноги. Крошечные, совсем белые. Даже ее ступни казались шедевром скульптора. Тот задержал свой взгляд на них, сгорая от желания прикоснуться к ним — почувствовать ее кожу под своими руками. Однако парень вовремя попридержал свой порыв — зная Аду, он мог с уверенностью заявить, что после такого движения, Ада врежет ему коленом по роже — чисто по причине инстинкта и сбежит отсюда со скоростью света. Девушка же, в свою очередь, быстро скинула обувь и забралась с ногами на его кровать, отдвигаясь к углу кровати и явно ожидая его действий. Ричи сед яро с девушкой и сперва просто изучал ее взглядом угольно-черных глаз. Сердце Ады билось в животе -все конечности заледенели. Между подростками повисла пауза и Ада, прожигая парня нерешительным взглядом, прошептала: -Теперь твоя очередь. Ричи мягко улыбнулся и сперва взял ее за руку, погладил кончики пальцев, скрытые под темной тканью перчаток. Дрожит. Нервничает. Переживает. Все-такие, все это впервые для нее. Впервые с ним. После Ричи — точно как Ада коснулся ее щеки — и девушка выдохнула. Он прочертил дорожку пальцами от ее щеки до светлой шеи, коснувшись участка венки, где бешено бился пульс. Ада вцепилась руками в края одеяла кровати, не в силах совладать с ощущениями. Все внутри разгоралось, взрывалось фейерверками. Кажется, мгновение — и она лишится чувств. Ричи, видя ее состояние и ясное желание его прикосновений, осторожно убрал единственную светлую прядь волос с ее лица и прильнул к ее губам. Мягко, нежно, спрашивая разрешения — так, как бы он никогда не сделал, будь на ее месте какая-нибудь другая девушка. Ада раскрыла губы под его осторожным настоем и тут же чуть ли не задохнулась от наслаждения. Как же хорошо было чувствовать себя единым целым с ним. Будто они- одни. Будто у них — одна жизнь, одна кровь, одна сердце. Сейчас ей казалось, что так и должно быть. Да. Чего стоит этот мир, если она не может жить его жизнью, если в ней не течет его кровь, если в ней не бьется его сердце.

*Я обещаю вернуться — никогда, в никогда. Когда короткая осень горит небесным бледным огнем, Когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда, И коль случится проснуться, мы никогда не уснем…

С губ девушки слетел тихий стон и она выгнулась, опускаясь под его весом на кровать. Руки робко коснулись его волос, пропуская их сквозь пальцы — огонь разливался по венам. Ощущения сносили голову. Юноша, тяжело душа оторвался от девушки и она откинулась на подушку — волосы черным водопадом разметались по светлой ткани — она смотрела на мир широко распахнутыми глазами, резко вдыхая и выдыхая. Зрачки ее увеличились до непозволительных размеров. Юноша склонился над ней, опираясь на одну руку. Ее губы были слегка приоткрытые — припухшие от его поцелуев и еще никогда они не казались ему таким прекрасными. Грудь резко поднималась и опускалась. Глаза мерцали во мраке ночи. За окном бушевала гроза, и лил ливень, гремел гром и сверкала молния, словно протестуя против их союза — словно против них был весь мир, а они были одним целым. С ним. Сейчас. Ада ожидала увидеть в глазах Тозиера насмешку или же глумливость, но в них была лишь безграничная нежность, которая поразила ее до глубины души. Ричи прикоснулся сухими губами к ее щеке, проложил влажную дорожку из коротких поцелуев до ее женственной, алебастровой шеи, остановился на голубоватой венке, после спустился к ключицам, выцеловывая каждый сантиметр — Ада металась по кровати — из груди вырывались гортанные полу-стоны, походящие на хрипы Сам Ричи ничего не видел перед собой, кроме нее. Окружающий мир перестал для него существовать. Осталась лишь она — разгоряченная, с огнем желания в расширенных до непозволительных размеров глазах, и тихими стонами под ним. Такая маленькая. Такая нежная. Такая неповторимая. И вся его. Мысль о таком необходимом единение с ней затуманила его взор, сердце рвалось к ее сердцу, а плоть — к ее плоти. Жар сжигал все изнутри. Внезапно рука юноши словно под гипнозом прикоснулась к ткани ее футболки, немного приподнимая. Ощущая дикое желание прикоснуться к ее коже. Казалось, если он сейчас не коснется ее — не убедится, что она реальна и что все это — реально, то он просто умрет. Мгновение — и ее глаза изменились. Что-то дикое промелькнуло в них. Волнение окатило, отрезвило ее сердце холодной волной. Он слишком сильный. Достаточно для того, чтобы сломать ее. Достаточно для того, чтобы история трехлетней давности повторилась. Никогда. Не подпускай никого к сердцу. Ошибка. Снова. Ее едва покрывшиеся тонким слоем кожи раны воспоминания еще были слишком свежи — слишком болезненны. Она еще не успела оправиться. Его грубые руки блуждают по ее телу, разрывая все на ней и в ней, одежда падает вниз окровавленными лохмотьями, она отчаянно кричит, умоляя о пощаде, но в ответ слышит лишь смех, его тело напряженно прижимается к ней и он издает жуткий рык, требуя рарзрядки, а потом…огонь. -Ричи! — испуганно воскликнула Ада, упершись руками в его грудь — из глаз ее потекли слезы — жгучие воспоминания пронеслись перед памятью девушки, которая просто не смогла этого забыть. Такое не забывается. Нет. Ему нельзя. Только не живот. Тогда он узнает… Ада почувствовала страх и ясно как никогда осознала, что она в ловушке. Снова. Нет. Только не снова. История повторяется. Как и тогда, 3 года назад. Нет. Ада попыталась освободиться из объятий юноши, но тот превосходил ее в силе. Отчаявшаяся, запуганная как никогда, под страхом смерти хранящая свою тайну и не будучи не в силах совладать с силой обрушившихся на нее воспоминаний, девушка тщетно извивалась под юношей. Ее горло сотрясали рыдания. -Ричи, я умоляю пожалуйста, не надо. Отпусти! — она сама виновата. Она не должна была заходить так далеко снова. Но она позволила. Сама. И теперь должна за это расплатиться. Господи… Ада дернулась, порываясь оттолкнуть Тозиера, ясно как никогда вдруг осознав тщетность своей попытки. Ничего. Ей ничего не поможет. Отчаявшаяся на любые попытки освобождения Ада зажмурилась и уже приготовилась к самому худшему, как вдруг почувствовала свободу. Воздух. Девушка резко вскочила, окидывая окружающую обстановку взглядом затравленного и загнанного зверя. Ричи отстранился от девушки, тревожно заглядывая в ее глаза. Ада же, прерывисто дыша, прижимала руки к груди, затянув края куртки. Тушь растеклась по лицу, оставляя черные полосы, в глазах искрился страх с долей безумия. С мгновение она пронзала таким монотонным взглядом поверхность кровати, не реагирую на окружающий мир — лихорадочно думая о чем-то. А после оторвала глаза от созерцания и встретилась с черными глазами парня — испуганными до смерти — за нее. -Что случилось, Ада? — начал Ричи — его голос был тихим и тревожным. Внезапно глаза его расширились от ужасающей догадки и он выдавил: — Тебе больно? Я сделал тебе больно? — его руки тут же взметнулись к девушке, желая проверить телесные покровы на наличие повреждений. Господи, неужели… Однако девушка тут же заученным движением которое, казалось, стало ее инстинктом дернулась и, задрожав, закрыла лицо руками. Ада горько плакала. Тозиер опешил. Господи, неужели все настолько плохо? Неужели ей так больно? Но что же он мог такого сделать, что причинило бы ей такую боль. Ада во внезапном порыве уткнулась парню в грудь и он, порывисто вздрогнув, неловко обнял ее, успокаивающе гладя по волосам. Девушка спрятала лицо у него на груди, ища поддрежки, умоляя о защите от этой боли, и он без раздумий заключил ее в кольцо рук, чуть покачиваясь из стороны в стороны — как если бы он баюкал маленького ребенка. -Ну что ты, Ада. Не плачь. Все хорошо, видишь, — мягко произнес Ричи, уткнувшись носом в ее макушку, чувствуя себя последней сволочью. Из-за того, что заставил ее вот так мучатся. -Ричи, — с придыханием отозвалась Ада в его рубашку, то и дело всхлипывая. — Прости меня. Пожалуйста прости меня. Я…я просто не была готова. Я просто…боюсь, — обреченно призналась она и зажмурилась. Ричи отстранился от девушки и серьезно как никогда посмотрел в ее красивые изумрудные заплаканные глаза. -Все хорошо, Ада, — Ричи нежно стер тушь с ее высоких скул большим пальцем. — Я ничего не сделаю, если ты еще не готова. Я не сделаю тебе больно, — он осторожно положил свою руку на ее. - Я не обожгу тебя.

Так дай мне воздух — я стану тебе крылом. Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу. Твое время течет за мной, как расплавленное стекло, Мои сны о тебе далеко остались внизу…

***

Полуденное солнце заливало ясными теплыми летними лучами главную Деррийскую улицу — ту самую, на которой находил свое место пару дней назад фестиваль «Назад в Неверлэнд», чьи далекие отголоски до сих пор не спешили покидать город: на столбах высоких фонарей извивались причудливые гирлянды, а с электрических проводов наглым образом на головы проходящим спадали конфетти, ту самую, которая свела под звездным покровом жизни двух разбитых и одиноких людей, и на которой сейчас, к слову говоря, проходил парад. Парад этот был стандартным мероприятием в истории городка Дерри. Проходил он обычно в выходные дни после полудня. Тогда улицу занимали торжественные шествия оркестров, состоящих из самых различных музыкантов всевозможной специализации: были там и барабанщики, идеально марширующие в такт друг другу и своей монотонной музыке, были и скрипачи с гитаристами, воспроизводящие более живые и проникающие мелодии. И во время парада, когда со всех сторон на это музыкальное шоу собиралась поглазеть толпа, великодушно наступая друг другу на все участки тела, которые только находились в близости и падая друг на друга — и еще умудряясь при этом орать один на другого и выяснять, кто кому отдавил какую часть тела, к зрителям подбегали разносчики мороженого, лимонада, холодного чая в красивых стаканчиках с узорчиками с разукрашенными лицами и таким жутко-настораживающими красными (кровавыми) шариками на носах, какие обычно бывают у клоунов. В такое время спрос был обычно лучше некуда, ведь в основном собирались на такие увеселения взрослые со своими детьми, а младшее поколение, конечно же, не могло устоять перед такими вкусностями — тем более, если такую вкуснятину предлагали такие смешные человечки, похожие на веселых клоунов. Неудачники, которые, к слову, вдали от обезумевшей толпы, спокойно наслаждались компанией друг друга и шествием на центральной улице в небольшом прохладном закоулке, до которого не добрались жаркие лучи солнца и в котором целиком царила тень, такая необходимая для подростков, никогда не присоединялись к местным и не рвались, сломя голову, к этому параду. Не любили и все. Было что-то жуткое в нем. Нет. Не в самом параде. В разукрашенных людях, которые с омерзительно-неестественными улыбками-оскалами предлагали детям мороженое. Каждый из них — Неудачников видел в этом что-то…жуткое. Что-то предвещающее беду — что-то, за красивой маской чего скрывалось зло. В самой настоящем и леденящем кровь обличии. Ну, вообще-то, как ни странно, от этого увеселения — еще когда они только-только стали Клубом Неудачников отказался сам Ричи. На вопрос Неудачников о причине такого решения, Ричи лишь беспечно отрезал, что его тошнит от вида всех этих клоунов и другой цирковой живности, но в глазах его тогда что-то тревожно — очень тревожно  — блеснуло. Наверное, это и есть предчувствие. Инстинкт подсознания, если хотите. То, что предостерегает, спасает, удерживает нас откуда-то сверху. Так бывает, когда в последнюю минуту ты останавливаешься, прежде чем сесть в машину или же самолет — останавливаешься — можешь решится, а после вдруг отказываешься от поездки и остаешься, будучи уверенным, что этот исход — самой правильный для тебя. А после поздним вечером по телевизору или же радио проходит строчка о том, что этот самолет, или же этот поезд, или же эта идиотская машина, от которой ты отказался, разбилась. Погибли все пассажиры… Однако после этих его слов никто из Неудачников даже не подумал возразить что-то против. Видимо, каждый из них по-своему не был в восторге от этого события в Дерри, но Тозиер был тем единственным, который предпочел — как и всегда он, впрочем, предпочитал — выразить свои мысли вслух. Ведь никто из них не мог поспорить, что в этом шествии было что-то зловещее. Тайное и мрачное, несмотря на жизнерадостную и во всех смыслах позитивную атмосферу праздника. Этот — был зловещим. Не таким, каким был фестиваль «Назад в Неверленд». На том фестивале — невзирая на позднее время проведения и еще более таинственную и, казалось бы, мрачную атмосферу, ты чувствуешь себя защищенным каким-то невидимым куполом добра. Хрустальным, невидимым куполом под покровом звездной ночи. Здесь — не так. Здесь все какое-то фальшивое, наигранное, ненастоящее. Фальш. Ричи ненавидел фальшь. На ступеньках магазинов сидели подростки и взрослые. В руках совсем еще маленьких детей красовались красные шарики, что заставило Неудачников разом скривится. Красный. Какая мерзость. В честь такого парада эту улицу украшали всевозможными шариками и флажками с традиционными американскими цветами и тематикой. Поистине удивительным дополнением ко всеобщей картине считались декоративные охапки соломы, что служили вместо привычных уютных скамеек местом отдыха и посиделок, которые на время этих выходных убирали непонятно-куда. На одной из таких чудо-творений сидели двое мужчин в красно-синих шляпах, которые вовсю махали широким американским флагом из стороны в стороны, словно подавая кому-то сигналы — как обычно делали регулировщики при неисправности светофоров. Неудачники собрались полукругом подле небольшой кирпичной стены в проулке, наслаждаясь обществом друг друга и вдыхая свежий летний воздух. Билл мрачным взглядом вот уже больше десяти минут пронзал неприметное черно-белое объявление со ставшим таким привычным в Дерри заголовком: ПРОПАЛ РЕБЕНОК. Каштановые пряди оттеняли его лазурные задумчивые глаза, губы были плотно сжаты — парень думал о чем-то своем и никто из Неудачников не решался прерывать его раздумья. Беверли, тонкую фигуру которой облегали синие джинсовые шорты и бордово-оранжевая майка в полоску, не отрываясь наблюдала за юношей. И в глазах ее ясно боролось желание оторвать его от тяжелых мыслей и поговорить с нерешительностью. В замешательстве девушка теребила своеобразный аксессуар-ключ на потрепавшейся веревке, который заменял ей кулон. Ее огненные волосы вьющимися прядями облачали тонкие подростковые черты лица — время от времени их развивал летний ветер, а на щеках ее проступали дорожки милых веснушек. Брови Беверли были сдвинуты над переносицей — в точности как у юноши, с которого она не сводила нежного, сострадающего взгляда — понимающего взгляда — взгляда, желающего помочь ему, разделить с ним эту боль, это вселенское чувство скорби за младшим братом, которого он не смог уберечь, чувство вины. Ведь она видела — она прекрасно видела, какого было ему — что он чувствовал. И, Бог свидетель, как же ей хотелось помочь ему. В паре шагах от этой молчаливой пары стоял Бен. Его взгляд сперва был сфокусирован на Беверли, после переходил к Биллу. Потом снова к Марш — и снова к Денбро. Он часто так делал, когда они собирались вместе. Незаметно наблюдал за девушкой, мысли о которой не давали ему спокойно спать по ночам и которая предпочла ему другого, и за другом, который, сам того не подозревая, украл сердце той, в огне любви к которой сгорал сам Хенском. И во время этих своих наблюдений он пытался понять — правда пытался — что же такого Беверли в нем нашла. Что она нашла в Денбро такого, чего не было в самом Бене. Неужели решающую роль сыграла лишь наружность? Нет. О таком он даже думать не хотел. Слишком хорошо знал Беверли, чтобы реально поверить, что она повелась лишь на красивую поверхность. Нет. Здесь дело было в другом. Все было глубже. Намного глубже. Но парень до сих пор не мог понять в чем. Правда не мог. Чем он ее привлек? Нерешительный, задумчивый, молчаливый. Возможно, местами даже скучный, ведь с того самого момента, как Бен присоединился к их Клубу, о Денбро с первого дня их встречи можно было сказать одно: в компании развлекают его, а не он. Однако парень тут же мысленно заткнул себя. Господи, да о чем он вообще? Ведь у Билла пропал брат. И он до сих пор винит себя в этом. И до сих пор продолжает его искать. Верит, надеется, что Джорджи жив, в остальные — уже давно нет. Забыли о том маленьком веселом человечке, словно его не было и вовсе. Как он может так говорить о своем друге? О том, кто первым заступился за него перед Бауэрсом и его дружками. Заступился — не побоялся, несмотря на то, что тогда их эта шайка значительно превосходила не только в числе, но и в силе самих Неудачников. Не побоялся последующей неизменной потасовки и возможных травм по вине парня, которого они видели в первый раз в своей жизни. Любые другие бы из Дерри не заступились — Билл заступился. Билл всегда заступался. Герой. Нечего сказать. В это мгновение перед мысленным взором юноши вдруг ясно как никогда проскользнуло острое понимание того, что же в Денбро есть такого, за что его так отчаянно полюбила Беверли. Его Беверли. Самоотдача. Билл всегда отдавал все безвозмездно — свою помощь, свою защиту, свою поддержку — и никогда не ждал ничего взамен. Никогда. Но все-равно Денбро был каким-то…странным. Не таким, как остальные его ровесники. Парень с запутанным прошлым и не менее запутанным настоящим. Да еще и художник ко всему — хобби, которое в их городе — да и вообще в принципе считалось привилегией слабого пола — особенно в таком возрасте. Самому Бену казалось, что все эти…странности по идее должны отталкивать окружающих от Билла. Но вопреки убеждениям второго — каким-то непостижимым образом Денбро умудрялся окружать себя множеством друзей — вернее, они сами тянулись к нему. Все Неудачники. Для них всех он был словно…поводырь. Круг, за который они держались в этой огромной жизни — тот, кому они безоговорочно верили и за которым непоколебимо следовали — пусть даже если та жизненная дорога, которую выбрал Билл, уходила в туманный лес — туманный, полный опасностей непроглядный от мрака лес. Недаром же они провозгласили именно его своим лидером. Да. С каким-то горьким чувством иронии и собственного мысленного поражения Хенском вынужден был признать, что даже не произнося при этом ни слова Билл притягивал к себе больше людей, чем мог бы сам Бен, использую все свое красноречие. Один лишь шепот Денбро мог заглушить самые громкие и убедительные слова Хенскома. Похоже, с Биллом ему действительно не тягаться. Билл не такой, как остальные. Он другой. Наверное, а пожалуй, все-таки вероятней всего, именно этим он и зацепил рыжеволосую девчонку, которая с первой минуты их знакомства смотрела на него как на героя. Своего героя. Героя, который был не просто Неудачником — а, можно сказать, самым главным из них — самим лидером Неудачников, всегда молчал невпопад и был немногословен, а если и извлекал из себя какие-то звуки, то их неизменно коверкал речевой дефект. Ничего. Ничего из этого для Беверли не имело значения. Мариан стояла подле стены и, время от времени раздраженно оглядывалась на главную улицу, с которой доносились теперь уже ставшие отвратительно неумелыми и фальшивыми звуки игры на трубе. Что это еще за мастер-класс игры на инструменте? Кто додумался дать такому счастливчику в руки трубу? Девушка остро боролась с желанием зажать уши. Такое ощущение, что этому несчастному медведь на уши наступил. Хотя, нет, даже не медведь. Наверное, таких была целая армия. Иначе объяснить такой режущий слух звук Мариан не могла. Узерли была одета в легкое голубовато-синее платье, что доходило ей до ступней и идеально сочеталось с льняными волосами и нежно-пурпуными губами. В глубинах светло-голубых глаз сверкали такие знакомы всем Неудачникам искорки, а сама девушка воспроизводила незначительные причудливые движения на месте, танцуя один лишь ей известный танец. Возле Мариан топталась на одном месте Ада, которая — внимание — за этот их совместный поход не сказала еще ни слова. Если бы Узерли спросили, что за такие резкие изменения произошли с ее сестрой, Мариан бы, не колеблясь ни минуты, ответила, что ничего такого Ады не коснулось. Ведь с ней все было как раньше. Она была как раньше. Все та же Ада. Те же волосы, привычно стянутые сзади дешевой веревкой, все та же излюбленная темно-синяя кофта, в которую Кейн теперь куталась как никогда, все те же ясные зеленые глаза, которые казались здесь, в тени летнего дня, выразительным как никогда. Вот только…что определённо изменилось в ней. Она вела себя как-то…стыдливо, стеснительно…робко что-ли. Щеки ее то и дело покрывались краской, и Мариан Узерли могла поклясться своей жизнью, что причина была вовсе не в температуре воздуха. И Кейн то и дело подносила руки, затянутые в перчатки, к скулам. Мариан усмехнулась — Боже ж мой — неужели Ада Кейн умеет стыдится? И что же она такого умудрилась натворить, что теперь краснеет от стыда и даже не бросается в сводную сестру своими коронными язвительными замечаниями. Да уж, Мариан отдала бы многое за то, чтобы узнать, что же все-таки вызвало столь бурное чувство стыда и угрызения совести со стороны мисс Кейн. Бэлла и Стэнли стояли немного осторонь от всех, больше наслаждаясь друг другом, чем компанией в целом — нет, безусловно, они всегда с огромной радостью принимали участие в любых совместных вылазках Неудачников — если они, как таковые, намечались, но просто внимание их обычно было больше сфокусировано друг на друге. Как и сейчас, когда Урис беспечно обнимал Бэллу сзади, уткнувшись подбородком в ее мягкие каштановые волосы — уткнувшись и одновременно вдыхая при этом сладкий, родной сердцу аромат. Аромат его Бэллы. Девушка же в свою очередь счастливо прижималась к юноше и с щемящей сердце нежностью и любовью держала парня за его руки — так, что ее хрупкие ладони покоились на его таких нехарактерно-сильных по сравнению с ее руках — руках, на которых уже вовсю проступали голубоватые вены — следы тяжелой физической работы, добровольным участником которой становился — как, например, когда после уроков тащил в одной руке саквояж Бэллы, который реально дофига весил — и что туда Бэлла только умудрялась складывать — а в другой — такую же уйму справочников, которые просто не помещались в чемоданчик девушки. Тозиер как-то бросил шутя, увидев такую поистине шедевральную картину во время их такого первого похода — Стэнли и Бэллы вместе: --Эй, Андертон, ты что переезжаешь? Имей ввиду: с попутчиком у тебя выбор не удался, — тогда Урис уже было открыл рот — видимо, чтобы сказать Тозиеру нечто безумно нежное, когда Бэлла перебила юношу, предварительно закатив глаза и изящно скривившись: -Знаешь что, Тозиер, я просто в безумном восторге от того, что Стэнли не похож ни на тебя, ни на остальных из нашего Клуба Неудачников, — в ответ на ее слова Урис удивленно приподнял бровь и с интересом перевел на нее глаза, в то время, как взгляд Бэллы Андертон был устремлён прямо на Ричи, который, презрительно скривив губы, фыркнул:  — Зато он похож на свой пиджак: такой же дотошно-правильный и безукоризненный, — не преминув покривляться при этом, стараясь скопировать педантичную манеру держатся и двигаться Стэнли Уриса. — - Слушай, Андертон, а спит он тоже в пиджаке? Однако Бэлла лишь радостно прижалась к юноше — так, словно все эти вроде бы минусы парня — то, что по идее должно было отталкивать от него — лишь сильнее заставляли девушки влюбится в парня и служили более чем ясным доказательством того, за что Бэлла так сильно полюбила этого молчаливого, но в то же время невероятно харизматичного — для нее — самого харизматичного на свете — самого прекрасного, отзывчивого и заботливого парня. Потому что делал он все это для нее. Нее одной. Носил саквояж, в то время как у самого чуть ли спина не отпадала от собственного портфеля, сам каким-то чудом варил для нее горячие супчики — специально купил для этого книгу с рецептами — Андертон не хотела даже мысленно прикидывать, сколько часов Урис креативил на кухне перед плитой — одним глазом вчитываясь в рецепт, а другим — стараясь уследить за тем, чтобы его творение не залило всю кухню, собственной персоной притаскивал в холода из своей комнаты мягкие подушки и шерстяные одеяла для этой бессовестной девчонки Андертон — как часть он ее называл. Для Бэллы он всегда был таким. Заботливым, нежным, словом, единственным. Одним таким на всем свете.

Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик, И зазвенят свиристели, как ледяная вода, За тем, что мы не допели, что не узнаешь из книг, Я обещаю вернуться в наше личное никогда…

Должна признаться, в таком свете Бэлла Андертон видела этого юношу не только после того, как между ними начали завязываться такие нежные чувства. Бэлла всегда знала, что он такой. Даже в те времена, когда Стэнли упорно добивался расположения Дженны и, в общем-то, не обращал на Андертон никакого внимания, он все-равно был для нее лучшим. Когда заступался за Дженну во всем, когда поддерживал ее в любом решении, когда специально отказывался от времяпровождения с лучшими друзьями ради возможности побыть с ней… Бэлла замечала все это. Каждую такую мелочь. И искренне не понимала того, как Дженна может всего этого не видеть. Не видеть того, как он ее любит. Как вообще можно такого не видеть? Еще тогда…еще тогда Бэлла точно знала, что он — самый лучший на свете. Другого такого просто нет. В один зимний день — когда Неудачники праздновали Рождество — каждый из них дома украшал елку, а после вместе шли по магазинам для покупок всяких рождественских мелочей — начиная от вязаных красных декоративны носочков с изображениями белых оленёнков и помпончиками на краях и заканчивая овсяным печеньем и подобными сладостями. Тогда Бэлла умудрилась подцепить простуду — целыми днями лежала в постели, закутанная в теплый плед и с замотанным в темно-зеленый шарф горлом, — да уж, не Рождество, а сплошная мечта. Девушка как раз собиралась чихнуть и уже поднесла платочек к носу, как вдруг услышала какие-то странные звуки извне. С трудом поменяв свое положение на прямо-вертикальное, Андертон с горем-пополам доковыляла до окна, отворила и…наверняка бы восторженно вскрикнула и очень по-женски заверещала бы, не охрипни она до критического состояния и не потеряй голос. В сумерках рождественской ночи, когда на землю так по-сказочному падали снежинки, а метель играла своими причудливыми танцами, когда ветер распахнутого окна ударил в лицо простуженной девушке и ей пришлось протереть глаза рукавом и настойчиво приглядеться в сплошную снежную стену перед собой, чтобы разобрать причину шума, когда девушка перевела взгляд вниз и слегка прищурилась, в поле ее зрения тут же попали три яркие крошечные…фейерверки? Да, именно фейерверки. Постойте. Бэлла пригляделась. Да ведь это бенгальские огни! И доходящие снизу звуки явно указывали на то, что ее таинственный посетитель (или посетители) явно не ошиблись окном и вовсю гоели желанием поздравить с таким светлым праздником свою единственную подругу, которая была лишена всех этих чудес по причине болезни, так внезапно охватившей ее слабое здоровье. Бэлла поднесла руку к гулам и сдавленно застонала. Ветер, похоже, сжалился над девушкой и на пару мгновений стих — но этих мгновений было достаточно для Бэллы Андертон чтобы определить, кем же были ее посетители. Эти…каким бы словом их назвать, чтобы не обидеть…вот реально Неудачники стояли под ее окнами с бенгальскими огнями в руках и пытались громкими орами выудить Бэллу на улицу. Билл, Эдди, Ричи и Стэнли… Пришли… Бэлла счастливо помахала им ладошкой и Неудачники, едва завидев ее, задорно засвистели и помахали ей в ответ. Трое из них — Билл, Эдди и Ричи стояли полукругом, в то время, как Стэнли стоял в самом центре этого своеобразного полумесяца. На мгновение между подростками повисло молчание, прерываемое лишь пронзительным завыванием ветра. Однако после Стэнли, глубоко вдохнув и выдохнув, начал что-то тихо напевать. Бэлла удивлённо округлила глаза — и с каждой секундой песня эта казалось ей все более и более знакомой. Рождественская песня. Счастливого Рождества Вам… Остальные Неудачники со своей стороны старались издать какие-то звуки, какие бы были смутно похожи на аккомпанемент — какой обычно бывает во время сольного выступления певца, когда его пение сопровождают музыкальные инструменты или же различные шумовые источники. На мгновение Бэлла перестала дышать. Он…он поет? Да, поет. Поет тихо, мягко, неслышно почти-что — шепотом. Казалось, не стой Бэлла так близко к ним и не прекратись ветер на эти мимолетные мгновения судьбы, девушка могла бы запросто не услышать его. Девушка почувствовала, как в груди что-то оборвалось, а после все затопило волной безграничной нежности и тепла. Она заболела — не смогла отпраздновать, а он…пришел поздравить. В такую непогоду, когда мог бы со спокойной совестью праздновать Рождество перед украшенной елкой у себя дома с чашкой горячего чая, — нет, не чая — он любит какао, не чай — а еще любит, когда на нем такие смешные узоры расходятся, какие обычно в кафе делают — Стэнли такое любит — она знает — наблюдая за метелью, что танцевала вокруг, когда на окне в его комнате висели бы мерцающие гирлянды, создавая такое неповторимо-сказочное ощущение волшебства, какое бывает только на Рождество. А он…пришел к ней. То есть, все они пришли. Пришли — не пожалели собственного законного праздника, который они могли бы провести в кругу своей семьи, а не вот так посреди улицы, когда снег залетал им за шиворот и буквально обжигал глаза, не пожалели и собственного времени. Черт, еще где-то откопали бенгальские огни — у кого только выпросили. Бэлла — хоть и была довольно-таки неглупой девушкой — но не могла понять такой простой истинны, даже несмотря на то, что провела с Неудачниками больше времени, чем любая из их Клуба. Она — и есть их семья. И без нее Рождество для них — не Рождество. Ведь в конце концов Рождественская ночь — праздник семейный. И Бэлла Андертон — часть их Клуба. Самая важная и жизненно необходимая часть — душа — совесть их Клуба. Она — часть их семьи. Девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони и приложила обе руки к сердцу. Черт, ну вот. Совсем они ее растрогали. Под конец, когда Стэнли уже почти закончил петь песню, а метель, похоже, собралась было брать реванш с утроенной силой, девушка тут же заботливо начала махать руками, побуждая парней сматываться домой поскорее, пока тут не началось. Неудачники на прощание до последнего махали ей ладонями, все выкрикивая: «Счастливого Рождества, Бэлла! Мы тебя любим!». И Андертон тогда еще долго-долго посылала им вслед воздушные поцелуи и провожала их теплым взглядом карих глаз — аж до тех пор, пока парни не скрылись за горизонтом. И уже через пару дней Бэлла была абсолютно здорова. Наверняка я солгу, если скажу, что весь этот рождественский сюрприз не играл в ее чудесном исцелении особой роли. И в тот же день, когда Неудачники друг за другом радостно обнимали Андертон, поздравляя с выздоровлением, а она еще очень долго благодарила каждого из них за такой трогательный подарок. И когда смущенные парни покраснели до корней волос от такого ее нежного выражения чувств, Ричи неловко отшутился, что благодарности особой она может не испытывать, ведь она в итоге реально осталась без подарка. В ответ на эту его неловкую шутку девушка лишь мягко улыбнулась и ответила почти что шепотом: -Вы и есть мой самый главный подарок. В тот день Неудачники до вечера обсуждали весь этот их небольшой совместный поход — Андертон никак не могла угомониться и все расспрашивала, не замерзли ли парни и выпытывала у них малейшие детали, волнуясь за каждого как за родного. Закончился вечер обсуждением музыкальных способностей Уриса. Бэлла так и вообще заявила, что никогда бы не подумала, что тот умеет петь. Ричи, усмехнувшись, добавил, что тоже был такого мнения, однако после тут же принялся разносить в пух и прах музыкальный номер Стэнли — хотя сам Тозиер ни разу в жизни не пробовал себя в роли сольного исполнителя. Нет, играл он великолепно — в этом не стоило сомневаться ни на минуту — но вот с пением…да, с этим определенно были проблемы. -Слушай, Андертон, а как у тебя вообще уши не взорвались от воя своего благоверного? — наигранно-задумчиво нахмурившись отозвался Ричи, чуть ли не прыская от смеха и вспоминая этот момент. Эдди и Билл — несмотря на то, что стандартом их поведения при таком стебе со стороны Ричи было привычное закатывание глаз и грубое — ну или не совсем грубое — смотря, конечно, кто к нему обращался — одергивание Ричи — просто не смогли сдержать тихого смеха себе под нос при воспоминании о таком шедевральном эпизоде из их общей истории. Истории одной дружбы. Дружбы одиноких и неуверенных в себе Неудачников. Нет, ну что что, а тут они с Ричи согласны. У Стэнли с пением определенно…не все хорошо. Нет, не то чтобы все было настолько ужасно, но и великими сольными способностями юноша похвастаться тоже не мог. Бэлла подняла глаза сперва на Стэнли — в приглушенном свете комнаты на его бледных скулах проступал едва заметный румянец, и сам парень тут же понурился и опустил взгляд, лихорадочно избегая ее понимающих — отчего-то ставших такими, как никогда раньше, прекрасными — карих глаз — которые, казалось бы, тогда просто видели его насквозь. Девушка мило улыбнулась, а после обратила свой взор к Ричи. -Господи, Ричи, да какая к черту разница, как Стэнли поет, — она произнесла это терпеливым и мягким тоном — как если бы она объясняла каике-то элементарные истины маленькому ребенку, ничего не смыслящему в этой жизни. Девушка прервалась на мгновение и продолжила уже гораздо более тихим голосом, прижав одну ладонь к горящей от смущения щеке и таким образом скрывая румянец: — Если он поет это для меня, — она начал нервно теребить краешек своей рубашки, но тем не менее продолжила: — то это лучшее, что я когда-либо слышала. Голос девушки был полон искренней удивленности и какой-то светлой воодушевленности — как будто то, что сделал для нее Стэнли было лучшим, что с ней когда-либо случалось. И в глазах девушки сквозило искреннее непонимание и, видит Бог, она действительно не понимала, как вообще можно не ценить такого поступка — этой заботы и щемящей сердце трогательности. Бэлла опустила глаза — подняла их и тут же встретилась взглядом со Стэнли, который в эти секунды просто лишился дара речи, не зная, что ответить на такие слова. На такое нежное признание в буквальном смысле этого слова. На такое признание — признание, с которым не могли сравниться лучшие оскароносные мелодрамы и все шекспировские театры. И вот сейчас, когда Урис утыкался носом в волосы Андертон и буквально вбирал себя каждую клеточку — каждый ее сантиметр — в себя — в омут своих воспоминаний, а она вдруг так просто и невинно — с довольной улыбкой на губах и с зажмуренными глазами потерлась щекой о его руку, обнимавшую ее, Стэнли почувствовал себя так…по-домашнему, так…по-правильному и так…по-настоящему — словном так, как чувствовал себя с ней. Только с ней… Со своей Бэллой. Нет, правда. С ней он чувствовал себя так…хорошо. Так непозволительно для него хорошо. Просто хорошо. Так…по-семейному. Наверняка так в его понимании должна выглядеть идеальная семья. В такой семье все должно основываться и базироваться именно на таких моментах — моментах, согревающих сердце своей душевной простотой, но в то же время сражающей наповал нежностью. Когда девушка вот так доверчиво прижимается к своему возлюбленному и прячется в его объятиях — а он, в свою очередь, держит ее в кольце своих рук, защищая от всего мира и от всех тех, кто с надменным видом заявят, что они этого не достойны. И Бэлла — именно Бэлла — его Бэлла — настолько идеально и гармонично походила на роль той самой спутницы — второй половинки — психологический портрет которой он уже примерно имел у себя в голове, что хотелось плакать от этой оглушающей иронии судьбы. По правде говоря, это незримое изображение — такой, своего рода, силуэт, сотканный из обязательных слов-характеристик, которыми, по его мнению, должна было обладать та, с которой он однажды свяжет свою судьбу — был составлен в голове парня еще задолго до встречи с Бэллой — когда — Господи, да ведь только еще в подростковом возрасте — его отец начал пичкать своего сына жизненно-важными ценными указаниями по поводу выбора своей будущей невесты и чуть ли не прямыми требованиями к ней: что должна уметь, чего не должна уметь, когда имеет право говорить, когда ей следует молчать. Ну вот какой нормальный человек может такое выдержать? Стэнли тогда правда не понимал причины столь поспешного разъяснения и введения его в такие ну через чур уж для его возраста откровенные и немного деликатные семейные дела. Хотя нет, даже не семейные дела, а откровенное и наглое распоряжение его личной жизнью. Какое право отец имеет указывать ему, на ком женится? Как и любой, в принципе человек, этот парень тоже хотел для себя простого семейного счастья — когда лунными ночами — единственное врем суток, когда Стэнли мог отдыхать от этой гребаной учебы, которая разъедала его все больше и больше, и когда он просто спрашивал себя, чего он в этой жизни хочет, то в воображении на ряду с успешной карьерой и работой мечты пепельная дымка, идущая из глубины самых потаенных желаний сердца, вырисовывала тонкий силуэт любящей жены и маленький детей. Ну, а кто о таком не мечтает? Ведь не успех делает счастливым. Нет. Вовсе не успех. Счастье — самый главный ключ к успеху. Успех —это лишь крошечное и незначительное составляющее — маленькая глава огромной книги под названием счастье. Невозможно стать счастливым, имея в своей жизни лишь оглушающий успех. Любовь — вот самый важный и, пожалуй, самый необходимый элемент для счастья. Любовь — это ключ ко всему. И без любви даже этого самого успеха достичь будет очень тяжело. Не имея в душе того света, который дарит любовь, человек просто…существует. А не живет. А ведь мы не пришли в этот мир, чтобы существовать. Мы пришли жить. Мы пришли любить.

Не осенняя дремота над чеканным переплетом — То за нами сны приходят, сны выходят на охоту, Для медведя, для разлуки есть у них тугие луки, И гарпун для белой ночи и белого кита…

Так какого хрена отец лишает его всего этого — этого…простого человеческого счастья?! И чего ради! Ради продолжения чистокровного еврейского рода, которым его отец так кичится.Любая кандидатка на роль возлюбленной его сына, в жилах которой не течет еврейская кровь — просто враг народа. Так почему? Почему Стэнли не имеет на это право? Почему другие имеют? Почему другие могут жениться по любви, жить в мире и согласии, в гармонии друг с другом в душевном единении, а он — нет? Чем он хуже других? Урис горько ухмыльнулся. Да. В его жизни было много чего хорошего. Прекрасная элитная одежда, дорогие вещи, он жил в огромном доме с чудесным садом, ходил в довольно-таки не плохую школу, был круглым отличником и получал кучу грантов вперемешку с похвальными грамотами, из которых можно было бы построить еще один такой же по размерам дом как и тот, в котором он жил, но самого главного у него не было — свободы. Он был рабом. Рабом прихоти своего отца. И несмотря н<а то, что его народ — народ таких, как он, уже давно обрел долгожданную свободу, Стэнли Урис все ещё был невольником. Он не имел права возразить. И сделать так, как он… (хочет) …считает нужным он тоже не имел права. Черт, как же это все…несправедливо. Так гребанно несправедливо. И почему? Парень задал себе всего лишь один-единственный вопрос. Почему? Почему он должен отказываться от своих друзей, которых искренне любил и ценил, от своей жизни, к которой он привык, и от нее…Почему? Из-за каких-то долбанных предрассудков и мнения других? Или же из-за безукоризненно-чистой репутации отца и своей собственной? Стэнли придержал порыв рассмеяться. Репутация. Надо же было придумать кому-то такое слово. Да если бы он мог…если бы это что-то изменило, он бы послал все свое достоинство и все, что с ним связано ко всем чертям — лично бы и с особым наслаждением уничтожил все то, что местные считают в нем достойным наследования и примером для остальных — приличным — до тла. Все до тла. Все, что хоть имеет хоть какое-нибудь отношение к этой идиотской пустышке и просто плацебо под названием репутация. Ну кто… Господи, ну вот кто придумал это гребанное слово? Простое слово. Набор букв. Элементарные и не слишком заумные и вычурные десять букв. Десять букв, которые сейчас в прямом смысле этого слова разрушают его жизнь до руин. И он…и он ничего не может сделать. Лишь в немом шоке и тяжестью в душе и сердце наблюдать за тем, как все то, о чем мечтал его отец и навязчиво прививал — выстраивал в Стэнли годами — сейчас разрушает его собственные мечты и элементарное счастье, дорога к которому стоила парню немалых усилий. Он ведь… Господи, да он ведь ничего такого не хотел. Никакой всемирной славы, международных конференций, о которых так грезил его отец, о мировом богатстве… Твою мать, он просто хотел быть счастливым. Таким же как и Билл, Эдди, Ричи, Бен, Майк… Почему они могут…почему им позволено, а ему — нет. Боже, до чего же несправедлив этот мир… Но сейчас он не хотел. Просто не хотел даже задумываться об этом. Не сейчас. И не с ней. Не тогда, когда она все еще принадлежит ему. Об этом всем — о несправедливости этого чёрствого мира и своей собственной судьбы, о понятии чести и репутации, которые стоили ему собственного счастья, о разбитых несбывшихся мечтах и неоправдавшихся надеждах он будет говорить — кричать — зверски орать в грозовое небо после. Когда не будет ее рядом. Когда ее заберут у него. От тяжелых мыслей юношу — впрочем как и всех остальных Неудачников — отвлек отчаянный и совсем уже замученный полустон-полувой Мариан, которая, зажав уши руками, возвела раздраженный и замученный взгляд голубых глаз в небо, взывая ко Вселенной: -Да твою ж мать, — не слишком деликатно высказав при этом собственные эмоции. — Что там за особо одаренный уже час завывает? Там что, проводят конкурс «Разорви мои уши своим музицированием»? Да уж, похоже этот день был самым что ни на есть настоящим испытанием для ушей Мариан Узерли. Неудачники дружно прыснули, рассмеявшись себе под нос. Она удивительная, правда? Так грязно, но в то же время утонченно ругаться могла только она. Эта странная, но в то же время просто невероятная Мариан Узерли. Хотя в чем-то они с ней были согласны. Подобные…звуки, если их так можно было назвать, мучили их совместный слух уже добрые пару минут. Даже те из них, кто не владел музыкальным образованием, кисло кривились, как только начинающий музыкант пытался извлечь что-то из трубы. Они не могли видеть того, кто решил устроить им такое увеселение, так как стояли в проулке главной площади — да они к этому особо и не стремились. С человеком, кто с таким усердием напрягал свои легкие, дабы вышло что-то на подобии музыки, но тем самым не подозревая об этом с не меньшим усердием измывался над всеми Неуданиками, которые оказались узниками -в прямом смысле этого слова -крошечного закоулка и просто не могли сбежать подальше от этого горе-музыканта. И были вынуждены с немым смирением и мысленным преклонением этого дня и совместного решения перекантоваться здесь во время парада внимать звукам поистине шедевральной музыки. Мгновение — и звуки стихли. Неудачники все дружной толпой же хотели было перекреститься и выдохнуть — похоже, свои ариетты этот одаренный все же завершил — заткнулся — и то Слава Богу — однако через секунду улицу оглушил просто кульминационный — гораздо сильнее, чем в прошлый раз — похоже, музыкант решил на этот раз выложится по полной — режущий стон. Казалось бы, сама труба уже стонала от действий такого…профессионала — иначе просто не скажешь. Такой поворот событий был просто пределом терпения Узерли. Девушка издала короткий восклик, зарывшись тонкими пальцами в прямые волосы — и зажимая на минуту уши. А после развернулась в сторону…музыки с воинственным видом и теряя самообладание выкрикнула: -Ну это же уже за гранью добра и зла! Вы что там, совсем охренели… — Мариан внезапно остановилась, спохватившись с секунду, и замолчала. Неудачники заинтересованно обернулись в ее сторону — что же такое заставило саму Мариан Узерли потерять дар речи? Неужели там действительно что-то из ряда вон выходящее? Мариан сдавленно рассмеялась, хотя смех ее имел больше схожего с вымученными стонами. И в следующее мгновение вопросы друзей тут же мигом улетучились. Нет, правда. Вот вопрос — вот ответ. На парадной улице — возле оркестра барабанщиков, одетых в торжественные ярко-расшитые одежды топтался с трубой в руке Ричи Тозиер, который с серьезным и более чем сконцентрированным видом пялился в пол и напрягал все функции своего организма, наполняя трубу воздухом. -Ну конечно, — откликнулась Мариан, когда остальные Неудачники искренне смеялись над общим другом, буквально кляня себя зато, что не прихватили в такой день фотоаппарат. — Кто же еще может так издеваться надо мной, как не Ричи Тозиер собственной персоной. И хотя девушка вроде бы говорила это с ноткой недовольства в голосе, на губах ее все равно расцветала тихая — немного лукавая улыбка. Один уголок рубиновых губ приподнялся немного выше второго. Волосы спадали на красивые — с вечной смешинкой — глаза. Ада впервые за долгое время сфокусировалась на окружающем ее мире и происходящим в нем событиях и увидев Ричи в такой…реально фотогеничной позе не смогла сдержать милой улыбки. Такой, какая против собственной воли, появлялась на ее губах каждый раз, стоило лишь Аде взглянуть на Ричи. Какой же он милый. А еще безумно забавный. Такой безумно-забавный, когда весь краснел и прижимался буквально всем лицом к инструменту, пытаясь выудить из него мелодичный звук. Девушка не была спецом в духовых инструментах, но в том, что у Ричи явно не особо выходило, она была уверенна. Девушка прижала ладонь к губам, скрывая улыбку, чувствуя как лицо заливает краска. И как он только уболтал музыканта, играющего в оркестре, отдать ему инструмент? Разве что настолько задолбал своей компанией, что бедному молодому человеку ничего не оставалось, как поддаться желаниям подростка и одолжить на пять минуточек трубу. Хотя если говорить об обладателе этого пречудного инструмента, которому Неудачники обязаны незабываемыми минутами блаженства, уже верно сто раз пожалел о своем скоропалительном и довольно необдуманном решении, так как стоял возле Ричи и уже буквально подпрыгивал на месте от нетерпения, ожидая окончание концерта и то и дело норовил выхватить трубу из рук несостоявшегося музыканта. Нет, он-то думал, что этот балабол действительно умеет играть на таком тонком и изящном инструменте, а он…просто рвет уши не только самому музыканту, а и окружающим людям. Ричи же, в свою очередь, казалось бы, и вовсе не замечал раздражения со стороны мужчины в смешном парадном костюме и в высокой шляпе, которая через каждые пять минут спадала ему на глаза и тот вынужден был оттягивать ее назад заученным монотонным движением и вовсю продолжал музицирование. Мужчине уже начало казаться, что этот странный парень получает истинное наслаждение от того, что заставляет кривиться и зажимать уши остальных людей. Нет, ну правда. Может, он этот…как его…мазохист. Вот. Только в музыкальном плане. И кто знает, возможно, в чем-то этот человек все-же был прав, так как Ричи всерьез продолжал с усердием извлекать звуки из трубы, выдувая все свои легкие и раскрасневшись просто до невозможного масштаба. Может, он просто поспорил с кем-то, а Неудачники не знают? Нет, реально, ну, а чем тогда объяснить эту его очередную тягу к…экзотике? Ричи с особым усилием задул в трубу — так, что кажется сам инструмент задрожал, от чего сам парень оступился и чуть ли не грохнулся на землю с трубой в обнимку. Похоже, этот его шаг был последней каплей, так как музыкант, выпучив глаза и скрипнув зубами, резко выхватил свой бесценный инструмент и средство к существованию из рук музыканта-добровольца, а Ричи возмущённо развёл руки в стороны и выдал: -В чем проблемы, чувак? — музыкант не оглядываясь последовал за остальными своими товарищами, от которых уже порядком отстал по вине этого шалопая. А Ричи, не преминув покривляется ему вслед, присоединился к Неудачникам, которые по окончанию этого дуэта все дружно зааплодировали их главному затейнику и авантюристу. Он сперва нахально приподнял бровь в своей излюбленной манере и скривил губы в усмешке, а после откланялся и раздав воздушные поцелуи всем присутствующим друзьям, бросил: -Все для вас, тупицы вы такие, все для вас. Мариан в ответ на его реплику фыркнула и театрально закатила глаза. Ричи втиснулся в центр их своеобразного полукруга и бросил взгляд на Аду. Девушка с самого начала дня словно избегала его взгляда, а при малейшем контакте — таком, как, к примеру, невинное касание его плечом ее плеча — ну реально случайно — они просто в толпе местных на парад поперлись, а там масса народа реально задавить может, вот они и падали кто на кого может и отдавливали ноги кому не лень — и так получилось, что Ада и Ричи шли рядом, и сзади их какой-то…особо одаренный толкнул — вот они и врезались в плечи друг друга — так Ада шарахнулась от Тозиера так, словно он ее электрошокером долбанул. И вот сейчас, девушка смущенно заправила прядь темных волос за ухо и обняла себя руками, задумавшись о чем-то. И что-то Ричи подсказывало, что это что-то имело непосредственное отношение к нему.

<i>Примерно четыре часа назад

</i> Лучи рассветного — туманного утра, что все еще хранило отблески вчерашней грозы, несмело подкрались к комнате Ричи Тозиера. Нежно-пурпурный с синеватым оттенком цвет летней зари осветил сперва стол юноши, на котором сохранилась все та же идеальная обстановка и порядок, что и со вчерашнего вечера. Казалось, на мгновение время застыло и свет замер, не смея двинуться дальше. Наверняка, ему захотелось запечатлеть в памяти судьбы эту милую и такую домашнюю картину: уютную маленькую комнату, в которой царил мягкий обволакивающий полумрак, широкий шкаф, подле которого стояла изящная темно-фиолетовая гитара — струны которой, казалось бы, все ещё дрожали от минувшей эмоциональной игры на них, на полу кое-где валялись медиаторы и, пожалуй, именно они нарушали устоявшийся почти безукоризненный порядок в этой комнате. Подле кровати стояла небольшая тумбочка, свет утра прояснял контуры двух небольших кружек на ней. Одна — темно-коричневая с изображенным на ней драконом и его всадником с глубоким внушающим барельефом — фигуры сказочного создания и человека, летящего на нем, выступали вперед, создавая эффект 3д иллюзии — на задней стороне кружки были расписаны всевозможные фразы на древнем магическом языке на фоне блеклого темно-желтого пергамента, значения которых ее владелец, даю сто процентов, не знал. Вторая была более светлой и утонченной — на бежевом фоне было изображено темно-коричневым контуром сердечко, а возле самой чашки красовалась крошечная фигурка розового мишки. Кровать, находящуюся в самом дальнем конце комнаты, бережно хранила в своих объятиях тьма. Спящие на ней двое людей упрямо цеплялись за ускользающий сон, за ощущения покоя и тепла и горьковатую какую-то нежность — за размеренное дыхание друг друга. Их сны несут с собой ощущения песка на языке, что-то щемящее и пока еще очень смутное. Им сонно и тепло и тревожно самую малость. Неудивительно, что сны они видят самые странные. Юноша с вьющимися смольными волосами спал на краю кровати — дыхание его было мерным и спокойным — похоже, сновидения он видел гораздо более мирные, чем та, которую он держал в своих руках. На самом парня в тусклом сером свете утра можно было различить излюбленную им гавайскую рубашку на распашку с изображением светло-салатовых пальм и множества экзотических цветов, — хотя, признаться, окраска их значительно тускла в блеклой дымке рассвета. Под ними — как это обычно любил делать Ричи — покоилась светлая хлопковая майка. Любимые рваные джинсы находились сейчас ровно в таком же состоянии в каком, собственно говоря, и его не менее излюбленная рубашка — то бишь, на них ни осталось ни единого глаженого места — они были измяты вдоль и поперек. Но юношу этот вопрос, похоже, мало волновал. Его нос находился в непосредственной близости от волос черноволосой его спутницы — таким образом, что носом парень зарывался носом в длинные мягкие волосы Ады Кейн — буквально вдыхая их сладкий женственный яблочный аромат. Руки его с особой нежностью обнимали лежащую подле него девушку, чье дыхание было гораздо более неровным и беспокойным, чем у него самого — за тонкие точеные плечи, натягивая на них плед — укрывая девушку — защищая ее даже во сне — словно давая понять всему этому недоразвитому миру, что никто не посмеет ее обидеть. Интересно, что сам парень остался на время этой самой прекрасной за всю его жизнь ночи так и вовсе без одеяла. Плед как таковой был у него один — да и, в принципе, сам Ричи им не особо-то и пользовался. Не хотел ворошить старую рану. Плед был единственным — его привезла мама. Он…не хотел к этому возвращается. Ему и так больно. Он не может мучить себя этим каждый день. Просто не может. Иначе совсем сорвется. Ведь недаром говорят, то в каждом человеке есть та грань — грань, переступив которую он просто…не выдерживает. Не выдерживает и все ломается просто внутри. К всем чертям. Ломается нахрен. Как хрустальный шар, который падает. Просто разбивается и все. У каждого человека она есть — эта черта. И это…нечто такое личное, о чем мы не говорим даже самым близким. Это то, о чем знаешь только ты и Бог. И у каждого человека она разная. Кто-то может расплакаться из-за сочувствия к маленькому брошенному котенку, а кого-то не сломает даже предательство самых близких. У Ричи эта черта была связана с низкой этих вечных незаживающих призраков-воспоминаний. Старых незаживающих ран. И вот сейчас — в эту единственную ночь, которую он — впервые в своей жизни — под хрупким звездным покровом ночи с проносящимися над ними их сновидениями и облаками и моросящему дождю провел без вечных ночных кошмаров и болезненных уколов в самом сердце благодаря этой тихой и замкнутой девочки — его девочки. Такой…маленькой, хрупкой, разбитой — сломленной внутри, потерявшей себя, но удивительной образом собравшей воедино осколки его собственной души — его мира — его Вселенной. Она стала его вектором — тем, что дает силы с утра подниматься и придает желания жить, его верой и мечтой. Она стала его мечтой. Эта маленькая светлая девочка была разбита и уничтожена — сожжена внутри, но удивительным образом спасла от такой участи его самого. Милосердием и любовью своего огромного доброго сердца, которое сейчас так размеренно-успокаивающе билось подле его собственного сердца. Ада Кейн спала в его объятиях, уткнувшись носиком в его грудь — ресницы ее подрагивали и девушка то и дело нервно и испуганно дергалась во сне — судя по всему, видела слишком беспокойные сны. И тогда он мягко и успокаивающе гладил ее по плечам, сильнее закутывая в плед и шепча какие-то глупые нежные бессмысленницы ей на ухо, склонившись к ее лицу. Удивительно, но она успокаивалась. Кончики ее тонких рук, затянутые в перчатки, касались того участка его тела, где билось сердце и юноше поначалу ой как пришлось бороться с желанием коснуться их губами. Но не посмел — угомонил себя. Ей ведь нужно отдохнуть. Она и так не высыпается. Пусть хотя бы здесь — в кольце его рук — под куполом сновидений Вселенной — ей будет спокойно. И видеть она будет исключительно приятные сны. Здесь она под защитой. Здесь ее никто не обидит. И не сделает ей больно. Девушка невнятно что-то шептала в ночи и тогда Ричи в странном — более чем странном — особенно для него — приливе нежности касался губами ее век — невесомо целуя закрытые изумрудные глаза — и тогда она успокаивалась. Засыпала. На протяжении всей их совместной ночи молодой человек старательно — ну правда очень старался — держать девушку в тепле своего единственного пледа — отказывал себе в этом удовольствии ради ее благополучия — и это несмотря на то, что ночь в тот день выдалась особо холодной — такой ночи еще не знало лето Дерри. Бушевала гроза, моросил всю ночь дождь и сверкала молния — даже сквозь окно было слышно обильное завывание ветра. Сквозь шум и непогоду не слышно было окружающего мира — полуночных птиц, чьи трели было своего рода колыбельной — что заменяли песни матери — для парня. И создавалось ощущение, что они — в эту ночь — были ограждены от всего мира — в их маленьком общем мире — его комнате — месте, где они могли быть одни во Вселенной. Место, что звалось их домом… Месте, что существовало лишь для них. Для нас. В этом мире есть место для нас… И этот крошечный уголок тепла словно освещал невидимый ясный свет — ореол этого света заливал их этот своеобразный мир — мир в котором существовали лишь они — свет, который защищал их от окружающей мглы мира — от бушующей грозы жизни и непогоды судьбы. Их мир. Только их. Где они — только вдвоем. Одни во Вселенной. Где у них — одна жизнь, одна мечта, одно сердце. Мечта о простом счастье. Мечта о вот таком маленьком уголке в жизни, где бы были только они одни. Где бы они могли от так просто спать в объятиях друг друга. Где бы она прижималась к нему и забывала о том, что глупые, ничего не понимающие местные называли ее шлюхой, а он держал ее в кольце своих рук и защищал от всего этого мира, зная, что по крайне мере один в это мире человек, но ждет его. По крайней мере, одному в этом мире человеку, но он — нужен. Это…это нельзя было сравнить с любовью к его маме… Или же любовью к этим уродам Неудачникам. Он знал, что и мама, и Неудачники любят его. Знал и правда очень ценил это. Он их всех тоже очень любил. Но это… Это было другое. Это…было связано с таким человеком, который бы стал твои верным неизменным спутником — твоей возлюбленной половинкой, — тем, кто был бы нужен тебе всегда — когда плохо и когда хорошо, когда твоя душа поет и когда тебя рвет на части — тот человек, без которого твоя жизнь не имеет смысла — неполноценна, пуста. Речь шла о таком человеке, каким для Ричи стала Ада. Ада Кейн.

<i>Так дай же мне воздух, и я стану тебе крылом. Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу. Твое время течет за мной, как расплавленное стекло, Мои сны о тебе — далеко остались внизу, и Перед тем, как очнуться, смотри — с твоего корабля Крысой прыгает страх, почти не касаясь бортов, И ты видишь, как мимо плывет голубая Земля На спинах холодных гладких черных китов…

Замкнутая и ничем не примечательная девочка с единственной прядью светлых волос, ворохом тайн в прошлом и проблем в настоящем. Но, как бы смешно это ни звучало, именно этой девочке — хотя, верно, она и сама о том не подозревала — удалось вырвать Ричи из той могилы, в которую жизнь и собственное прошлое успело закопать его — спасти из той бури, в которой он уже было отчаялся найти спасение. Несмотря на то, что Ричи позаботился о ликвидации любых сквозняков в его комнате, немилосердный холодный ветер то и дело подтрунивал над ним, кружась вихрем по его комнате и с каким-то озорным любопытством шествуя и заглядывая в любые уголки и щели его комнаты — словно выбирая свою потенциальную жертву. Несмотря на то, что самого парня во время таких визитов пронзал неприятный холодок, он даже не пытался поделить единственный законный плед с самим собой и лишь плотнее укутывал девушку. Поначалу — когда Аде уже наверняка провалилась в глубокий сон, а сам парень лишь вертелся с места на место, он через каждые пять минут открывал глаза и проверял, укрыта ли девушка — не скинула ли одеяло во время сна, не холодно ли ей. И хотя Ричи после очередного залета стихии в свою комнату нехотя поднялся со своей кровати и отправился в неравный бой с раздражённой физиономией — дабы отвоевать свою законную территорию и не дать разгулявшемуся ветру одарить его гостью даром в виде воспаления легких или же еще какой-то прелестью. И, видит Бог, он реально ходил по всему дому в поисках всего угодно, чем можно было бы заткнуть щели — в окнах — в двери — короче говоря во всем, до чего он мог дотянутся. Но даже после такой…стерилизации и уплотнения что-ли собственного дома он еще долго не мог уснуть — ему постоянно казалось, что Аде холодно. Что он уснет — и она заболеет. Он уснет — а проснется — и ее просто не будет. И окажется, что все это было сном. Он уснет — и…ну, в общем, произойдут все несчастья Вселенной. Еще раз десять если не больше он как будто бы засыпал — буквально чувствовал, как проваливается в эту мягкую бездну темноты, которая обволакивала уставшие глаза и обещала сладкие сновидения, но тут же упрямо разлипал глаза и проводил очередной спец-контроль. Не раскрылась? Не беспокоится во сне? Все хорошо? Нет, правда. Ему вдруг начало более чем навязчиво казаться, что в его собственной комнате недостаточно тепло, кровать недостаточно мягкая и вообще…все не так. Не так. Не для нее. Все какое-то не такое. Но спустя пару часов спора с самим собой, собственный организм парня все же победил, приведя более чем сильный аргумент в лице необходимости сна, и Ричи Тозиер уснул. Он совсем не заметил, как наступило утро. Ричи осознал, что уже наступил новый день, лишь когда солнечные лучи попали на его ресницы и защекотали их. Он недовольно раскрыл глаза и огляделся. И на мгновение застыл. Все те же две чашки, которые он вчера принес в свою комнату — в них даже сохранился чайный пакетик травяного чая, все та же обстановка. Почему-то нервная дрожь пробила тело. Господи, это ему не приснилось. Если все это реально, если все это правда, то и она…она… Остается только повернуться. Ричи, боясь непонятно-чего, обернулся и застыл, одновременно чувствуя и невероятное облегчение и болезненно гупание сердца по ребрам. …реальна. Здесь. С ним. Его Ада. Спит. Спит, уткнувшись носом ему в грудь — теплое рваное дыхание опаляет ему шею — ресницы едва-едва подрагивают от ощущения ускользающего сна, от ощущения неминуемого пробуждения из таинственного и волшебного мира сновидений — когда мягкая темнота растворяется перед глазами, а чарующие картины мгновенно гаснут перед взором — настолько молниеносно и внезапно, что ты даже не успеваешь запомнить все то, что видел за одну- единственную ночь, которая как никогда стала казаться такой короткой. И после этих самых быстро проносящихся ночных часов, которые стали для тебя Вечностью, ты все утро глупо улыбаешься и сладко потягиваешься в лучах утреннего солнца за чашечкой чая, грея руки и вдыхая мятный успокаивающий аромат — все вспоминая свой сон. А на вопрос друзей, знакомых, родных, а что же тебе снилось, толком и не знаешь, что ответить — просто невинно пожимаешь плечами и рассеянно улыбаешься. Не хочешь — да и, наверное, не можешь по большей мере объяснить — ведь знаешь — они не поймут. Это только твоя тайна. Твоя и того сна, который тебя выбрал. Ведь, в конце концов, сны выбирают нас, а не мы их. Волосы девушки разметались по его кровати и некоторые пряди касались его носа, то и дело щекоча и подбивая чихнуть. Ричи улыбнулся и отчего-то почувствовал непреодолимо-острое желание — желание, которое шло от самой глубины его сердца — начинать каждое утро вот так. Эта ночь… Это волшебное время, что подарила ему она, было лучшим в его жизни. А еще… Ричи вдруг понял, что впервые в своей жизни провел эту ночь без кошмаров и мучительных воспоминаний, терзающих душу. Он отпустил их — и они улетели в небо, как воздушный шарик. Благодаря ей. Это все благодаря ей. Юноша не смог сдержать себя и ухватил кончик ее черных волос и игриво провел им по носу девушки. Она забавно сморщилась и нахмурила брови во сне, отвернувшись от него на другую сторону кровати, пробормотав себе под нос что-то невнятное. Тозиер сперва ошалел от наглости и просто немо взирал на сию картину. Ну она как всегда! Решила проблему своим излюбленным способом. Вы только посмотрите. Сбежала от него! Первым порывом Тозиера было защекотать провинившуюся до смерти — ну, ладно, не до смерти, но, по крайней мере, до пробуждения точно. И честное слово, он уже реально поднес кончики пальцев до непростительно-опасно близкого расстояния к ребрам Ады. Однако в следующую секунду Ричи усмехнулся краешком губ, покачал головой и закутал девушку в плед. Парень задержался на пару жалких мгновений в такой позиции — такой трогательно-нежной позиции, когда он, обнимая девушку со спины за плечи, закрывал ее собой, словно защищая ото всех и вся, согревая своим теплом — когда его руки покоились на ее плечах и в ноздри его ненавязчиво и извивисто проникал тонкий аромат ее духов, отдающих цветом жасмина. Ричи прижался губами к ее плечу, сокрытого толстой тканью куртки — во время безмятежного сна — первого возможно, в ее жизни, — с него все-таки сползло одеяло — невзирая на такого поистине устрашающего защитника в лице Ричи Тозиера — после такого неожиданного прилива нежности юноша быстро натянул на ее плечо одеяло и, словно опасаясь того, что девушка сейчас проснется и от неожиданности хорошенько врежет ему за такое — если, конечно, воспитание позволит и, как будто стыдясь своего поступка, быстро свесил ноги, намереваясь сбежать на кухню. Пока эта звезда отворачивалась от его компании, снова умудрилась раскрыться. Надо же, а он и не заметил. Еще раз надежно убедившись, что девушка в надежности и сохранности — в спасительном тепле — он — стараясь как можно меньше издавать при этом звука — поднялся и, осторожно ступая по поверхности пола, направился на кухню, захватив при этом чашки, которые стояли на его тумбочке. Ричи уже почти подошел к выходу из своей комнату, почти взялся за дверь, как вдруг остановился с полным ощущением того, что он забыл что-то очень важное. Его взгляд наткнулся на тумбочку, стоящую возле его кровати. Его старые очки в черной оправе с перевязанной дугой все еще покоились на близстоящей тумбочке — все также, как и вчера. Вчера. Он вчера…впервые в жизни снял свой неизменный аксессуар. Впервые в жизни взглянул на этот мир не через довольно-таки толстое стекло очков, а своими собственными глазами. И это было удивительно. Глаза Ричи остановились на фигуре спящей девушки, которая вчера изъявила такую странную просьбу и своей дрожащей тонкой рукой сняла вечный атрибут юноши, который и забыл, какого это — видеть мир своми глазами. Первым порывом парня было дернуться в сторону тумбочки и немедля нацепить на себя очки. Каким бы бесполезным ни был этот предмет его гардероба, Тозиер просто-напросто к такому привык — рука его привычно дернулась поправить очки, а небольшой след от луги очков уже неприятно даныл от их отсутствия. Однако он внезапно остановился. Ей понравилось. Понравилось видеть его таким. Настоящим. И Тозиер почувствовал, что будет последним подонком, если не исполнит хотя бы еще лишь этим утром ее небольшое желание. Она улыбалась. Улыбалась, когда видела его таким. Без очков. А эти дурацкие очки… Что ж, он обязательно их напялит. Они ведь сегодня встречаются с Неудачниками на параде. Но просто Ричи отчего-то был уверен, что потом ему такой чудесной возможности избавиться от очков хотя бы на одно-единственное утро уже просто не представиться. И правда. Когда он еще сможет вот так просто побыть без них? А потому парень на носочках почти что дошел до кухни и оставил дверь полуоткрытой. Надо признаться, кухня была тем местом в их доме, что пользовалось особой любовью у Ричи Тозиера. Ну и соответственно, комната отвечала ему взаимностью. Если у него только что-то тут не ломалось — любая мелочь: начиная от тостера, который наверняка был старше самого парня раз эдак в пять и заканчивая искрученной вилкой, которую Ричи реально случайно — чисто случайно — скрутил в бараний рог, когда пытался достать какой-то деликатес из купленного в магазине пайка, то обязательно Тозиер должен был тут повредить себе какую-то конечность. Нет, серьёзно, Ричи нередко казалось, что если он на той дебильной кухне не обожжет себе палец или на ногу ему не грохнется очередная фигня под названием кастрюля или пиалочка, то для него день реально даром пройдет. Нет, даже не для него — для его кухни. Вот и сейчас он фиг знает сколько вел неравный бой с чайником, который сегодня решил устроить настоящее шоу для своего владельца. Если в обычное утро он мог выключаться сразу после того, как парень ставил его закипать от силы раза два, то сегодня он делал это ежеминутно. Ричи поставил чайник — прибор выключился. Ричи вернулся — поставил снова. И чайник снова выключился. И этакий цикл продолжался уже добрых двадцать минут. Поставил — вернулся — поставил — тихо выругался. Офигеть, это что у него такой план на сегодня? Ну просто охрененное начало утра. Что-то парню подсказывает, сегодня он будет у судьбы в особой милости. На пятидесятый раз Фортуна все же решила сжалиться над ним, и чайник с глухим ворчанием принялся кипятить воду из-под крана. Из груди Тоизера вылетел облегченный вздох, и тот быстро смахнул пот со лба — настолько задолбал его уже этот чайник. Надо будет купить новый. Причем срочно. А этот выкинуть к чертовой матери. Ричи давно так хотел сделать. Правда хотел. Одно только останавливало — на белоснежной поверхности прибора красовалась детская карикатура — рисуночек, если эти неумелые штрихи можно было так назвать, который обычно рисуют совсем маленькие детки только-только взяв в руки карандаш. На этом шедевре живописи был изображен — как говорится, точка точка огуречик вот и вышел человечек — в прямом смысле слова. Действительно, нарисованный человечек состоял из маленькой палочки, кружочка, что служил головой, двух маленьких глазок, кривой линии, что, судя по всему, должна была быть улыбкой и кривых завитушек — волосы, кажется. А внизу под рисунком — вместо фирменного автографа было выведено совсем неумело — буквы были расставлены в разные стороны и сейчас больше напоминали какие-то размытые кляксы — слово мама. Мама как-то обмолвилась, что это он ей подарил на день рождения. В тот день они вместе учились с ним рисовать — мама учила его выводить буквы, рисовала всякие геометрические формы и показывала собственные рисунки, картинки из книжек и всякую другую сказочную детскую всячину, которой было пропитано его детство — и все это волшебство там было именно благодаря его матери — она сделала его детство таким ….сказочным и беззаботным — именно беззаботным, несмотря ни на что. Его мама тогда брала его маленькую ручку в свою и вместе с ним учила своего любимого ребенка выводить линии и фигуры — они выходили поистине ужасными, а первую букву, которую вывел сам Ричи можно было отправить на конкурс худший рисунок века — а после мама учила его рисовать человечка. Женщина, нежно улыбаясь, сперва нарисовала фигурку самостоятельно — причем сделала она это на элементарно-детском уровне, хотя сама прекрасно владела искусством живописи. И Ричи сам попробовал за ней повторить. У него получилось не сразу — раза с пятого или шестого — он уже не помнил — и то, благодаря маме, которая вместе с ним помогла осуществить первый в жизни рисунок. И тогда Ричи решил сделать для своей мамы поистине незабываемый подарок. По какой-то роковой случайности судьбы у них тогда закончились все альбомные листы, и маленький Ричи дофига сколько всего перерыл в их доме в поисках желаемой цели. К сожалению, так и не дошел до победы. Ну и тогда единственным белым предметом, пригодным для рисования, Ричи посчитал…их чайник, который преспокойно красовался на кухне Ну чем не альбомный лист? Тоже белый. Наверное, на нем можно рисовать. И пыхтя над своим трудом и прикусывая от напряжения язык, маленький мальчик старательно выводил все те линии и штрихи, которым его научила мама, возобновляя в памяти малейшие детали, которые он мог только запомнить во время общего рисования со своей самой любимой женщиной на этом свете. И вечером в тот день он с гордым видом протягивал разрисованный цветными светло-зеленым мелом чайник своей изумленной — и, наверняка, потерявшей дар речи — маме. Женщина сперва просто моргала, не находясь, что ответить на такой…подарочек, а после звонко рассмеялась, закрыв лицо руками и покраснев от смеха, притянула к себе сына и крепко-крепко обняла Ричи, звонко поцеловав его в кончик носа и шепнув, что он — самый лучший на свете. А после она озорно защекотала счастливого ребенка, который сделал для своей матери такой поистине бесценный подарок. Многие известные художники наверняка бы скривились при виде такого…рисунка и неодобрительно покачали головами, вывалив предварительно колонну критики, но эта женщина не обменяла бы этот нелепый подарок ни на какие сокровища мира. Да. Именно мама запретила ему выкидывать такую трогательную память. А сам Ричи хотел. Правда хотел. Но видя такую искреннюю любовь матери к этой…фигне — иначе ведь и не назовешь — он не мог. Просто не мог. Рука не поднималась. Вспоминая улыбку своей матери, когда он преподнес ей в дар эту…штуку, ее искренний восторг, приятное изумление — изумление, описать которое просто не в силах пера, тепло, нежность и просто невероятно-оглушающая смесь эмоций — Господи, видел бы кто-нибудь ее в этот момент — она тогда так походила на маленькую девочку, которая нашла под Рождественской пушистой елкой, увенчанной мерцающими огнями, тот подарок, о котором не смела даже мечтать и просто боялась поверить в реальность происходящего — у него просто что-то надрывалось внутри каждый раз, когда Ричи порывался выкинуть к чертовой матери ту ворчащую пыхкалку под названием чайник. Вот и сейчас — когда он с недовольной миной на лице от осознания собственного поражения грюкнул старый чайник на место и терпеливо принялся ждать, когда он соизволит закипятить воду, считая минуты. Сам Тозиер то и ело нервно бросал взгляд в сторону своей комнаты — туда, где преспокойно спала черноволосая девушка. Даже сейчас его не покидало какое-то зудящее ощущение того, что вот сейчас — прямо в эту минуту — когда его нет рядом — она проснется. Проснется, потом вдруг испугается, запаникует и просто сбежит от него. И больше он ее не увидит. Нет, правда. Зная Кейн, Ричи мог смело утверждать, что она более чем на такое способна. Наверняка, именно поэтому Ричи чуть ли не пританцовывал от нетерпения, и когда чайник автоматически выключился, бегом выхватил его с законного места в уютном уголке кухонной полочки и также бегом залил кипятком залил обе чашки, предварительно бросив туда заварки и при этом чудом умудрившись не обжечь себе руки. Хотя все же пару капель — как юноша не старался — все же опалили кожу его рук, и Тозиер тихо выматерился — естественно, шепотом. На такой героический подвиг, как ругание про себя, он пока не отважился, но, надо признаться, делает шаги к этому. Но на такую мелочь, как немного обожженные пальцы Ричи обратил мало внимания. Все, что его сейчас интересовало, была непримечательная деревянная дверь в его комнату, которая была немного приоткрыта — внутри нее все еще царил мягкий полумрак, нетронутый солнечными лучами, которые уже почти вовсю заливали Дерри, и словно зазывала его внутрь. Парень обхватил круглые ручки керамических чашек пальцами и осторожно — все также стараясь создавать как можно меньше шума, как и когда он выходил из своей комнаты, проскользнул внутрь. Внутри него бешеным рвением горело желание убедиться в том, что произошедшее ему не приснилось. И что она все еще спит в его комнате — укрытая его пледом — утыкаясь светлым носиком в его подушку. Юноша спиной приоткрыл полу распахнутую дверь в комнату за неимением свободных рук -скажем так, по причине занятости обеих своих ладоней прекрасными, керамическими чашечками, источающими сладкий аромат горных трав, что извивался причудливой дымкой исходящего пара и, сделав пару осторожных шагов внутрь, застыл. Сердце сделало резкий болезненный удар, а после волна тепла затопила все внутри и Ричи почувствовал, как губы его неосознанно выгнулись в улыбке. Воистину увиденная им картина была достойна пера художника-натурщика. На его уютной кровати — судя по позе и выражению лица спящей на ней, она была действительно уютной — свернувшись калачиком, мирно спала поразительной красоты девушка. Она была прекрасна всегда: когда в ее красивых изумрудных глазах отражались мерцающие огни фестиваля «Назад в Неверлэнд» и она, раскинув руки в стороны, с восхищением вдыхала воздух свободы, волшебства и магии, норовясь поймать падающую с неба звезду, когда устало прижималась спиной к сводной сестре и вместо привычных язвительных и саркастичных реплик в ее сторону лишь задумчиво смотрела в танцующее пламя старинного камина, когда из глаз ее катились прозрачные капли, а из памяти с такой же скоростью вылетали старые воспоминания — сама же девушка в то это время зябко обнимала себя руками, хотя в комнате царила более чем приемлемая температура, а на лице ее светилась робкая, вымученная, уставшая, но такая знакомая и такая неривычно-счастливая улыбка, но когда на ее светлом личике застыло такое спокойное и умировторенное выражение — когда красивые темные брови не были сдвинуты над переносицей и вокруг глаз не проступали крошечные — нередко раздражающие ее саму морщинки — от постоянного волнения и страха, в котором она жила, и Ада Кейн так по-детски обнимала обеими своими тонкими руками подушку парня — прекрасна особенно. И видя ее сейчас — такую…вроде бы необычно-спокойную, расслабленную, когда тревоги последних лет отпустили ее, и она впервые в жизни просто отдыхала, Ричи вдруг пообещал себе — поклялся перед самой судьбой, что сделает все возможное и невозможное, чтобы такое же безмятежное выражение лица сохранилось у нее на всю оставшуюся жизнь — а тревога и вечная боязнь перед неизвестным навечно оставили ее и больше не посмели явиться на постоянное жительство в ее судьбу. Юноша сделал пару тихих — невесомых почти что — шагов. Как будто он вовсе не касался ступнями пола. Достигнув своей кровати, Ричи опустился на корточки и поставил чашки на предназначенную для этого тумбочку. При соприкосновении с деревянной тумбочкой керамические сосуды издали неприятный глухой звук, и Ричи подавил порыв чертыхнуться. Ну вот как такое может быть, чтобы одному человеку так охрененно везло? Ну все. Она сейчас точно проснётся. Однако Тозиеру в этот день, похоже, реально крупно повезло и девушка лишь тихо выдохнула и спрятала лицо в подушке. Ричи почувствовал, как его улыбка стала шире. Господи, какая же она… Секунды безжалостно бежали вперед, а Ричи так и сидел — несмотря на то, что ноги уже начали ныть и неприятно покалывать — Тозиер просто не смел… (не мог) …сдвинуться. Кажется, даже не дышал. Впечатывал в память каждую деталь, каждый изгиб этой удивительной девушки. В следующее мгновение со стороны Ады донесся тихий вздох — ресницы девушки затрепетали и она раскрыла сули зеленые глаза, встретившись с ним взглядом. Ричи ожидал, что девушка подскачет в панике, оттолкнет его, потребует отчета во событиях вчерашнего дня, но то, что сделала Ада просто лишило его дара речи — как бы бредово это ни звучало. Девушка сонно улыбнулась, и с пару мгновений смотрела на него зачарованным взглядом — так обычно смотрят на тех, кого ждут долго-долго — кто двадцать четыре часа в сутки, кто — двенадцать месяцев в году, а кто — и целую жизнь, на тех, кого не было очень долго, когда циферблат жизни уже немилосердно перебегает за полночь, но их все-равно ждут. Ждут за круглым столом с множеством тёплых и нетронутых блюд, уснув при этом просто на поверхности стола, но ждут. Ждут всегда. И спасают этим. Своей верой. И своим ожиданием. Так смотрела на Ричи Тозиера Ада. Она улыбалась — и Ричи чувствовал, что глупо улыбается ей в ответ. Улыбается без причины. Улыбается просто так. Просто потому, что она рядом. И просто потому что она вот так смотрит на него. Казалось, нежная улыбка ее стала еще шире, когда Ада осознала, что юноша впервые, возможно, в своей жизни не одел излюбленные очки. И сейчас они вместо того, чтобы привычно увеличивать и без того выразительные угольные глаза Ричи до непозволительных размеров, лишь одиноко лежали на тумбочке возле кровати. И это — ради нее. Потому что она попросила. Потому что он ей безумно понравился без своих коронных аксессуаров — когда он был настоящим — когда глаза его были настоящие. Не искаженные призмой декоративных стеклышек. Девушка робко протянула к нему руку и, осторожно и неловко взяв его ладонь, подложила ее себе под щеку. Подложила и закрыла глаза, прошептав: -Ты вернулся, — Ричи Тозиеру показалось, что он умер. На какое-то бесконечное мгновение ему показалось, что его сердце перестало биться. И он просто застыл, не смея двинуться, не смея — не решаясь — боясь нарушить этот сказочный момент. Он ведь на считанные секунды отлучился. А она…все чувствует. Даже во сне. Чувствует, когда его нет рядом. Ждет… И это… То, что его кто-то вот так ждет — в теплой кровати, с усталой, но такой знакомой и ставшей такой родной сердцу улыбкой на губах, было невероятно. То, что кто-то вот так согревает его пустой и как будто давящей одними лишь своими стенами дом, что теперь ему есть не только куда, но и к кому вернутся. Что дом теперь стал домом. А не опостылевшей келью. -Доброе утро, снежинка, — смог выдавить из себя Ричи после пары жалких минут молчания, которые стали для него Вечностью. Он поднес вторую ладонь к ее скуле и погладил — девушка раскрыла глаза и счастливо улыбнулась. -Доброе утро, Ричи. Счастливы. Они были счастливы. И это было…невероятно. Они были друг у друга. И больше не надо было слов. И сейчас Ричи имел неосторожность предположить, что воспитание и робкая натура мисс Кейн все же взяла свое, и она мысленно выслушивала от внутреннего «Я» упреки о собственной безвольности и развратности. Наверняка, для того, чтобы хорошенько выбранить себя Аде и второго лица не требовалось в виде матери или же добропорядочных местных — Кейн прекрасно справлялась с это ролью самостоятельно. О, она наверняка не упустила из хронологической цепочки событий и их шедеврального похода на крышу и не менее шедеврального завершения той ночи и поистине заслуживающего аплодисментов со стороны зрителей утра в его комнате. После своего чудесного пробуждения девушка еще долго-долго утыкалась Ричи в гавайскую рубашку, вдыхая его терпкий запах и глупо-глупо улыбалась, чувствуя себя в защите его теплых рук, находясь в таких нехарактерно-нежных объятиях юноши — того кто держал ее в своих руках, обращался с ней как с самым бесценным сокровищем и самым хрупким изделием — так, как мог бы это делать ювелир с изготовленным им лично тонким украшением — того, кто впервые за все ее сознательные шестнадцать лет просто по-человечески заботился о ней. И для нее это было так…непривычно, непонятно, странно — она просто не привыкла к такому. Что кто-то о ней заботится, что хоть кому-то в этом огромном и бушующем мире, но не все равно на ее судьбу, что кто-то просто вот так делал для нее горячий чай, кто-то спал на самом краю узкой кровати, в то время как сама она нежилась в теплом — лишенном сквозняков и других прочих неудобств уголке, и сзади ее обнимали родные руки за плечи — закрывая собой — Господи, она только потом узнала, что он ночью даже не потрудился натянуть на себя свой законный плед — его ведь продуть могло на раз-два и…и наверняка продуло и сам он, верно, спал через раз…ради нее — охраняя и оберегая ее первый в этом мире спокойный сон — спокойный, а не исполненный кошмарами прошлого, и то и дело он вместо того, чтобы позаботиться о собственном тепле в ту грозовую ночь, лишь сильнее закутывал ее — проверяя не замерзла ли она. И, видит Бог, как же все-таки это чудесно — чувствовать эту заботу, эту щемящую сердце нежность и эту…любовь со стороны другого человека. Ведь три самых заветных слова в мире мы говорим всегда разными способами. Когда спрашиваем, не холодно ли тебе, когда требуем ответ, пристегнул ли ты ремень, когда молча натягиваем на своего спутника или спутницу шарф во время осенней прогулки сквозь сквер, когда просто вот так укрываем его или ее во время сна. Да. Как это делал Ричи. И это — это чувство — осознание того, что ты кому-то нужна, было для Ады, пожалуй, самым счастливым в мире — никогда прежде она еще не чувствовала себя так. Казалось, внутри все трепещет, поет, танцует, разрывается бурными фейерверками. И даже страх перед неминуемым раскрытием ее побега и последующим наказанием, не мог омрачить эту детскую почти что радость. Она кому-то нужна. Значит, не зря она живет. Значит, не зря она увидела этот мир. И все это чудесное утро парень и девушка еще долго просто лежали в объятиях друг друга — разговаривали, глупо смеялись, вспоминая все их совместное приключение, снова разговаривали, сплетали пальцы рук — Ричи гладил и пропускал сквозь пальцы — похоже, теперь его любимое занятие — ее волосы, как бы невзначай очерчивал контуры плеч. Ада же осторожно проводила тонкими пальцами по груди парня, вновь и вновь возвращая ладонь к тому месту, где билось его сердце — также, как она делала эту пару часов назад, когда она открыли свои души друг другу и вверили свои судьбы друг другу. -Ты — моя слабость, — почти неслышно произнес Ричи, когда она выводила на его груди причудливые узоры, забавно сопя при этом. -А ты моя сила, — задумчиво прошептала Ада в рубашку Ричи. — Знаешь об этом? Девушка немного приподнялась на локтях и заглянула в глаза юноши. Он усмехнулся коронной улыбкой и цокнул языком: -Конечно, знаю, — тихо ответил парень, пытаясь вернуть голосу шутливый тон, хотя внутри него самого что-то на мгновение замерло. Это то, о чем он…Неужели? — Иначе ты бы давно слиняла от меня на веки вечные. Девушка потерлась щекой о его шею и подняла на него свои прекрасные глаза. И парень вдруг почувствовал — осягнул скорее, что готов изменить весь этот мир ради такого взгляда. Готов был свернуть горы и сделать все — даже самое невозможное лишь бы она вот так на него смотрела. -Я бы не сбежала с тобой, — просто призналась девушка и провела рукой по его щеке, и губы ее тут же растянулись в солнечной улыбке. -Я бы стала сильной. Парень застыл, не зная что делать, не зная, что говорить. Он вообще не понимал, что нужно отвечать на такие слова. Но сердце его сделало победный кульбит внутри в этот момент, и самому Ричи отчего-то захотелось запрыгать от радости — так, словно он добился того, к чему шел все это время и чего ради начал весь этот путь. -Сильнее меня? — спросил парень, поиграв бровями. Девушка шутливо ударила его в плечо и заправила волосы. Внезапно губы Ричи изогнулись в нагловатой ухмылке, и он начал сурово надвигаться на Аду. — Ну тогда защищайся! Одним резким движением Ричи повалил девушку на кровать спиной вниз и тут же поднес руки к ее животу, начав бессовестно щекотать. Ада что есть силы начала заливаться смехом и попутно отбиваться от него. Ну каков нахал! -Что, мисс Кейн, боишься щекотки? — грозным голосом выдал Ричи, смеясь в такт с девушкой и молниеносно пробегая пальцами по ее ребрам, скрытыми тканью одежды. И в эти мгновения абсолютного счастья перед Ричи вдруг ясно как никогда проскользнула мысль о том, какой невероятно-фальшивой была его жизнь до этого. Даже не фальшивой — просто какой-то ненастоящей и … ненужной. Без нее. Без этой удивительной девчонки Кейн. Будто до нее он и не жил вовсе. Просто существовал — и не знал зачем. И по-настоящему жить он начал только с ней — с самой странной, неприличной и недостойной общества девушкой — как считали все без единого жители Дерри. Румянец вновь залил щеки девушки, и Ада поспешила прикрыть лицо рукой, дабы остальные не заметили ее смятение и растерянность. Воспоминания бессовестным вихрем проносились перед глазами, заставляя девушку буквально проваливаться под землю от стыда. Произнесенные ей же слова повторялись в голове какой-то глупой, заезжей пластинкой, и Ада, краснея и бледнея поочередно, старалась спрятать ото всех взгляд и найти себе более, скажем так, безопасное занятие, чем восстановление в памяти событий вчерашнего дня. Хотя даже Ада Кейн не стала бы скрывать, что помимо чувства жуткого стыда, что окатывало ее холодной волной, заставляя вспомнить, кто она вообще такая и что на такое проявление чувств и на такую роскошь, как забота и такое нежное отношение к себе со стороны Ричи Тозиера, она просто не имеет права, глупая непонятная ей улыбка то и дело растягивала кончик ее губ, и из губ вырывался смешок — радостный, искренний. От того, что в голове снова всплывали его слова, его забота, его нежность, которую он дарил ей — ей одной. Глаза ее искрились каждый раз, стоило ей лишь подумать об этом. Такой фальшивый и шутовской снаружи — и такой настоящий и искренний внутри. И эту свою единственную тайну — он открыл и доверил ей. Ни своим друзьям, ни своей матери, а только ей. Ада улыбнулась и рассеянно ухватилась за крошечный кулон в форме полумесяца. Он доверил ей свою тайну — и теперь она будет хранить ее, пока не умрет. Из раздумий Аду вывел мрачный голос Билла: -Эд Коркоран пропал, — Денбро подошел ближе к одной из кирпичных стен, которые служили их, своего рода, укрытием от парада и обвел понурившимся взглядом невзрачное объявлении на уже порядком выцветшей бумаге, на которой был изображен маленький мальчик- примерно такого же возраста, как и Джорджи. Ребенок смотрел на этот мир глазами, полными искренней детской радости и восхищения — похоже, ему тогда еще не довелось столкнуться с гнилью и жестокостью этого мира. И что характерно — такие и похожие заявления были развешены только в таких вот темных проулках, где сейчас стояли Неудачники, и куда буквально никто никогда не заглядывает и изредка на фонарных столбах — да и там они, впрочем, надолго не задерживаются — их благополучно сносит ветер. Такое ощущение, что полиция это сделает специально — для того, чтобы никто не знал, не догадывался, что на самом деле творится в этом городе. И самое ужасное было то, что, похоже, никто действительно не догадывался. Все как будто не обращали внимания. Ну пропал ребёнок — и пропал. В чем дело? Такие явления на редкость в Дерри. Как будто никто не хотел замечать и уж тем более что-то с этим делать. И от этого становилось жутко. -Часть его руки нашли в водонапорной трубе, — продолжил Билл и голос его при этих словах пробрала дрожь. Неудачники понимающе и сочувствующе переглянулись. Они ведь не идиоты — прекрасно понимают, как тяжело ему видеть и слышать такое, когда в числе пропавших числится его младший брат. Сам Денбро шумно втянул в воздух легкие, чувствуя как земля уходит из-под ног. Такое случалось с ним каждый раз, когда он видел объявление о пропаже. Тогда сердце проваливалось куда-то вниз, и сам юноша чувствовал, как черная дыра засасывает его самого внутрь и держатся, бороться уже просто…нет сил. Господи, а ведь на его месте мог быть Джорджи. А что, если Джорджи вот также сейчас как и Эд где-то в водонапорной трубе… Билл болезненно зажмурился. Беверли сочувствующе коснулась рукой его плеча. Парень на мгновение перевел на нее взгляд. И увидел в ее невероятных сине-зеленых глазах отражение собственной бол. И это тронуло его. Задело самые потаенные струны души и почему-то…парень не мог утверждать, но на мгновение ему стало легче. Он выдавил из себя подобие нервной улыбки, желая заверить и Беверли, и себя заодно что с ним все в порядке. Все в порядке, Беверли. Не переживай. Он уже привык. Сейчас пройдет. В надежде переключиться на что-то другое, Денбро задумчиво ухватился за край объявления, которое уже держалось один черт знает на чем и было близко к отрыванию и осторожно приподнял, тут же наткнувшись на другое — старое объявление. На нем уже была изображена девочка. У каждого из исчезнувших детей на лице застыла та самая улыбка, которая разрывала сердца не только обезумевшим от горя родителям, но и самим Неудачникам. Знать, что такие светлые, полные любви к этой жизни, дети исчезли навсегда, было невыносимо. Но еще более невыносимо было знать, что они ничего не могут изменить. И ничем помочь. -Он у меня карандаш брал, — произнес Бен, сам не зная зачем. И даже Мариан, видя такую действительно скорбную картину — словно такую хронику смерти грустно ухмыльнулась и покачала головой от несуразности так не к месту сказанной фразы Хенскома. Беверли мимолетно бросила на него взгляд, а Бен лишь пожал плечами. Мол, ну, а что в такой ситуации вообще говорить. -Бэтти Рипсон, — продублировал Денбро имя следующего пропавшего, а точнее, пропавшей девочки. На этом объявлении — заботливо сокрытого от взгляда местных — бумага приобрела желтоватый оттенок, а текст так и вовсе расплылся, так что Дебнро мог лишь по главному подзаголовку — да и то полуразмытого и фотографии распознать личность изображенной девочки. -Бэтти, — прошептала Бэлла, вытерев глаза тыльной стороной ладони. Стэнли успокаивающе прижался к ее волосам губами, умоляя не мучить себя. Ее мама каждый раз приходила к их школе во время учебного года и до сих пор ходит — с момента исчезновения ее девочки. И каждый раз она верит, что Бэтти вернется. Но ее нет. Бэтти уже наверняка вообще нет. Никакой надежды. Даже объявление о ее пропаже просто…заклеили другим. Как будто то, что пропала Бэтти, уже не имеет значения. Как будто… -Про нее словно з-забыли, когда Коркоран пропал, — тихо произнес Билл, сжав губы в одну полоску. …они забыли. Все. О том, что в Дерри вообще существует такая девочка. Просто заклеили другим пропавшим без вести. И все. Нет ребенка — нет проблем. Мариан перевела взгляд голубых глаз на объявления. Внезапно голову ее пронзила острая боль, и девушка задержала дыхание. Зеркало. Кто-то почему-то говорил, что зеркало… Вспышка боли исчезла также внезапно, как и появилась, и Мариан пораженно уставилась на собственные руки, силясь осягнуть более чем странное полувидение-полувоспоминание. Она почему-то была уверенна, что с этим…со всеми этими пропавшими детьми связано зеркало. Девушка незамедлительно достала из внутреннего кармана крошечное позолоченное зеркало с двумя большими инициалами — эта крошечная вещица целиком поместилась в ее ладони — так что никто не мог видеть этого странного предмета в руках Узерли. С минуту девушка вглядывалась в кристально-чистую поверхность, сама не зная что хочет там найти. И в эту секунду ей показалось, что зеркало сверкнуло голубым лучом — тем самым огоньком, который… Вывел ее из кромешной тьмы — там, в лесу. -Ребят, вы о чем? — донесся голос Эдди со стороны парада, и вскоре к ним присоединился еще один из их Клуба, который выполнял просто жизненно-необходимую миссию — на которую его с важным видом отправил Тозиер, заявляя, что отказы не принимаются — Эдди было поручено доставить мороженое. Мариан нервно оглянулась и ту же поспешно спрятала зеркальце, вновь обратив взор к объявлениям. -О том же, о чем и всегда, — насмешливо бросил Ричи, даже не удосужившись обернуться и сообщить об этом Эдди в лицо. Как стоял спиной к Каспбраку — так и не соизволил повернуться. Эдди лишь хмыкнул про себя и подошел ближе к Мариан, которая неотрывно следила за Биллом, думая о чем-то своем. Черноволосый юноша, который впервые за все из поход не взял с собой заветный чехол с ингалятором — по правде говоря, без сего чудненького приспособления он обходился уж чуть больше двух дней — с того самого момента как они отправились в поход к дому Мариан. Всего лишь два дня — но для Эдди это был рекорд. И который простоял в фиг знает какой очереди и за мороженым для той удивительной девушки, благодаря которой он снова научился жить без вечной компании медицинского приговора в лице бесполезной пластмаски. Эдди в благородном порыве приблизился к девушке, желая угостить ее сладость — он не знал любит ли она мороженое, но он подумал, точнее, предположил, что любит — у нее ведь дома на кухонном столике стояла баночка с медом и угощала она их овсяным печеньем, ну, значит, любит такое. Да что за глупости — все девчонки любят сладкое — а он хочет ….просто хочет чтобы, ну, в общем, чтобы она улыбнулась, чтобы ей было приятно. Эдди уже открыл было рот, чтобы предложить девушке небольшой деликатес, как вдруг кто-то нахально выдернул из одной его руки мороженое. Ну что за наглость! Подумать только! -Наконец-то! — наигранно-восхищенно бросил Ричи, нахально выдернув из рук друга одну порцию мороженого. — Еще дольше нельзя было? Казалось, сперва Эдди потерял дар речи от обнаглевшего поведение друга. Нет, ну реально говорят — наглость второе счастье. Вот ведь…свинья! Он хрен знает сколько там жарился под солнцем ради мороженого, которое, между прочим, предназначалось не Тозиеру, а в ответ — мало того, что его добычу, которая досталась ему с таким трудом нагло вырывают у него из-под носа, так еще и в ответ вместо благодарности он слышит одно лишь недовольство и саркастические придирки. Да как Денбро и Урис вообще его терпели до того, как Эдди к ним присоединился?! И хотя Эдди числился участником их Клуба уже довольно-таки приличный срок, похоже, к замашкам изюминки Клуба Неудачников он не сможет привыкнуть никогда. Короче говоря, Ричи Тозиер в своем репертуаре. Первые пару минут Эдди просто пару раз открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег — просто не зная что сказать, сраженный наповал такой невиданной дерзостью. А после, когда к нему вернулся дар речи, тот с горем пополам прошипел: -Это вместо спасибо? — в ответ на его реплику Ричи удивленно обернулся к другу и, пожав плечами, — будто пребывая в крайней степени изумления от речей Эдди — ведь что он, в конце концов, такого преступного сделал? , снисходительно и даже немного озадаченно кинул: -Пожалуйста. Казалось бы, Эдди просто захлебывался речевыми потоками от злости. Однако в следующее мгновение до слуха парня долетел тихий смех. Стоящая подле него Мариан смеялась себе под нос, получившая приступ смеха от развернувшейся перед ней сцены. Это немного охладило Эдди и тот, непонимающе взглянув на Ричи, который лишь усмехнулся своей самодовольной коронной улыбкой на немой вопрос Каспбрака, обернулся к девушке. Эдди протянул ей ту долю мороженого, которая у него осталась. К чести Ричи нужно сказать, что он довольствовался лишь половиной добытого Каспбраком — он взял всего лишь один пломбир. И чего этот псих Каспбрак так раздулся? Мариан, отсмеявшись вдоволь, перевела взгляд на Эдди, который робко предлагал ей то, чего добивался таким трудом — стоял там фиг знает сколько, мучился под жарой летнего солнца — так еще и остался без законной половины — и все-равно вот так просто сейчас предлагает мороженое ей. В глазах Мариан всколыхнулось что-то, и ее лицо засветилось. Как-то Эдди, возвращаясь домой услышал разговор двух их одноклассников, которые разговаривали между собой. Один рассказывал другу, судя по всему про ту, с которой встречается. У нее лицо светится, когда она смотрит на меня. Тогда Эдди посчитал услышанное несуразицей и фантасмагорией в чистейшем ее виде. Ну как такое может быть, чтобы лицо светилось? Это же просто противоестественно. Но сейчас, видя Мариан Узерли, которая смотрел на него своими светло-голубыми глазами, он понял, что был не прав. И от одного лишь этого ее взгляда Эдди почувствовал, как внутри что-то замерло. Однако вопреки такому искреннему и неподдельному взгляду ее чудесных глаз, девушка смущенно покачала головой, ясно давая понять, что она, пожалуй, откажется. Каспбрак подавил порыв выругаться. Ну вот как ему всегда везет?! Значит, точно мороженое не любит. Ричи же, который с наглой отжатой долей добытого другом мороженого, с гордым видом направился к Аде, повторяя то же движение, которое секундой ранее проделал Эдди. Однако, похоже, судьба их обоих любила сегодня в одинаковой степени. Так как и Ада, приподняв уголки губ в благодарной улыбке, ласково покачала головой, отказывая в столь щедром предложении. Тозиер пережил этот отказ более эмоционально, чем Эдди: -Вот ведь фиговина! И умеет же Каспбрак выбирать десерт! — возмущенно пожаловался черт знает кому Ричи. Неудачники, которые с интересом наблюдали за происходящим, лишь дружно прыснули, услышав его своеобразное жалобу и просто развели руками. Ну ничего не поделаешь. Любит тебя судьба, Ричи. Раздосадованный Тозиер поднял взгляд на Каспбрака — тот с ухмылкой поднял вверх свою порцию мороженого, словно бокал и словно провозглашая безмолвный тост. Ричи вторил ему со своим мороженым и, усмехнувшись себе под нос, покачал головой и сдавленно рассмеялся, осознав сложившуюся ситуацию. Вот уж точно — два сапога пара. Нет, ну везение у них походу реально одно на двоих. Нечего сказать. Везунчики. Пока Тозиер и Каспбрак дружно лакомились добытой сладостью, Неудачники с улыбками наблюдали за парнями, чьи каждодневные разборки всегда служили поводом веселья в их Клубе. И почему они только отказались от участия в шоу талантов, что проходило в Дерри пару месяцев назад? Это поистине было самым необдуманным решением в их жизни! Они бы по-любому там гран-при сорвали — и даже стараться особо бы не пришлось. Достаточно было бы того, чтобы парни просто оставались собой. И даже Денбро, лицо которого все еще хранило отпечаток — хмурую тень тревоги и горькой скорби, а брови были тяжело сдвинуты рад переносицей, незаметно приподнял уголок губ. — Но ведь это когда-нибудь прекратится, правда? — прозвучал тихий голос Беверли. Девушка устремила глаза на Билла, так, словно свято верила, что он знает ответ на этот вопрос. Сейчас он скажет, что конечно же, прекратится — и так действительно случится. Будто все, что предсказывал или же то, на что делал прогноз Билл, имело внушающую тенденцию к исполнению. Однако вопрос ее прозвучал так, будто бы она не обращалась ни к кому из Неудачников. Будто это было что-то, предназначенное для иных сил. И ее отчаявшийся и растерянный голос прозвучал как слепое обращение — крик глухого к Небу — ведь под этой короткой фразой она не ограничивалась лишь судьбой исчезнувших детей. Ее молитва — мольба — клич о помощи — подразумевал судьбу детей как таковых вообще. Ведь после всех событий, что произошли и происходят по сей день в их городе, глупо допускать, что все эти зверские и бесчеловечные расправы над детьми прекратятся по мановению волшебной палочки. Когда это закончится — кто за этим стоит — эти и другие вопросы все еще остаются за кулисами, витают в зловещем полумраке древней тайны. Но однажды наступит тот день, когда спадут все маски, и выйдут на свет многие тайны. Одно лишь было ясно — судьба каждого из них в опасности. Беверли не понаслышке знала — какого это, когда ты просыпаешься ночью в холодном поту от страха за своих близких, когда идешь на встречу с ними и молишь всех Богов, чтобы число прибывших не уменьшилось, когда со звериной паникой считаешь каждого, и дрожь пробирает все внутри, когда не хватает хотя бы одного, когда страх холодными липкими щупальцами сдавливает и оплетает сердце, неустанно напоминая сознанию о том, что однажды кто-то из них может не вернуться. Однажды кто-то может… (уплыть — уплыть как Джорджи) …оказаться на месте этих несчастных пропавших детей. И тогда Неудачники — все они — будут точно также, как и все те обезумевшие от горя родители пропавших детей бесцельно бродить по городу с остекленевшими глазами и все звать…звать пропавших в слепой надежде, что вот сейчас они откликнуться, но заранее зная, что этого не будет и чуда не произойдет. Чуда вообще не происходит. Никогда. Не сейчас. Не с ними. Девушка встретилась взглядом с Биллом и пару минут вглядывалась в его глаза, надеясь найти ответ. Ведь Билл всегда все знает. Он всегда их ведет. Он — их лидер, поводырь. Он всегда знает что делать. Но в глазах Денбро девушка прочитала все то, чего так сильно боялась. Лазурные глаза, затуманенные грозовой дымкой облаков — напоминали теперь больше небо — грозовое и серое — как его судьба. В них не было ничего — вообще ничего. Лишь мрачное предчувствие чего-то зловещего — хорошо знакомое Беверли чувство. И больше ничего. Тогда, пару недель назад, когда еще только-только пропал Джорджи, в глубинах его глаз еще теплилась жизнь — в них горела неиссякаемым огнем вера. Надежда на спасение. На то, что все еще может закончится хорошо. Надежда на то, что они еще смогут выбраться отсюда. Сейчас ничего. Беверли закусила губу, и отчего-то на глаза ее навернулись слезы. Никакой надежды. Ее просто нет. Все потеряно. Для них уже потеряно. И все потеряно давно… Денбро впервые в жизни просто молча стоял и впирал глаза в пол. Он не знал что делать. Просто не знал. То, с чем они столкнулись — это…это что-то за гранью добра и зла. За гранью человеческого мира и людского сознания. Это слишком серьезный противник — так, кажется уже говорили Неудачники. Ему. Когда они только начали эту опасную игру — схватку на выживание. Самое страшное во всем этом было то, что и Денбро теперь тоже начал так думать. И действительно почти поверил в то, что им не победить. Это древнее зло — древнее демоническое создание, которое возвращается каждые двадцать семь лет и питается страхом, поглощая плоть невинных детей, как блюдо на легкий перекус. Это то существо, победить которое не удалось многим поколениям умудренных опытом взрослых. А что тогда могут сделать они? Подростки, которым едва ли стукнуло шестнадцать. Это та ситуация, в которой спасать будут не они, а их. Что вообще они могут сделать? Господи, они всего лишь дети. А что могут сделать дети? Неразумные, неопытные дети, которые еще совсем ничего в этой жизни не видели. Всего лишь дети со своими глупыми мечтами, надеждами, и по-детски наивной верой во что-то светлое. Всего лишь те, кто мечтают о том, что когда-то вырастут и станут известными, успешными кто-то из них станет врачом, кто-то — писателем, телеведущим, художником в конце концов, а кто-то, еще не зная как, но мечтает о том, что обязательно станет счастливым. Что они могут? Они всего лишь…Неудачники. Неудачники-герои, Неудачники-мечтатели, фантазёры. Они лишь кучка жалких Неудачников. Взгляд девушки был прикован к Денбро — она смотрела, не моргая — умоляя о надежде. Пусть он скажет, что еще не все потеряно. Что все еще может закончится хорошо. Пожалуйста. А Денбро с затаенной болью, чувством безмерного стыда за собственное бессилие и горькой злостью на самого себя понимал, что не может ничего этого ей дать и лишь беспомощно взирал на нее в ответ. Господи, Билл, что же нам теперь делать? Я не знаю, Бев. Я просто не знаю, что нам делать. — Я думаю, прекратится, — внезапно заявил Бен, скрестив руки на груди. — На какое-то время, — уточнил он. Беверли, которая все также неотрывно смотрела в глаза Денбро, казалось, сперва не поняла, о чем Хенском говорит, но после снова вернулась в реальность и, немного повернувшись к нему, нахмурилась: -В каком смысле? — остальные Неудачники также с интересом развернулись к Бену. И даже Денбро, который в последнее время вообще терял связь с окружающим миром и просто серел на глазах, оживленно вслушался в диалог, впитывая каждое слово. Возможно, то, что сейчас говорит Бен, как-то поможет им, даст хоть какой-нибудь ключ в этом лабиринте. -Я тут покопался в истории Дерри и отметил все значимые события, — начал Бен. — Взрыв завода в 1908, банда Бредли в 35 и Черное пятно в 62, — продолжил парень, загибая при этом пальцы. — И сейчас эти дети… Хенском неловко и очень недвусмысленно запнулся, не решаясь продолжить. Он встретился взглядом с голубыми глазами лидера их Клуба и сжал губы в тонкую линию. И, кажется, Денбро прекрасно все понял по его глазам. Билл вообще, надо сказать, принадлежал к числу тех людей, кто обладал удивительной способностью понимать все с полуслова. Да. Он всегда понимал — понял и сейчас. Бену не нужно было продолжать, чтобы Денбро осознал, какая судьба ждала этих детей. Ему и так все стало ясно. По глазам Хенскома — своего…соперника, что-ли, если его так вообще можно было назвать — для Бена Билл всегда был против его собственной воли соперником. По какой-то роковой случайности, оба они любили одну и ту же девушку, и эта самая девушка выбрала другого. Его друга. Молчаливого парня с лазурными глазами и вечной складкой меж бровей. Один из его лучших друзей и девушка, которую он любит… Что может быть хуже… Что может быть хуже чем-то, что твой лучший друг, который столько всего сделал для тебя, и девушка, любовь к которой придает тебе силы жить, …полюбили друг друга. И от этого сам Бен чувствовал себя невероятно одиноким и так несправедливо-преданным — сраженным, потерявшим свой путь. Так, словно то, к чему он так долго шел и во что так сильно верил, оказалось совсем и вовсе незначимым. И теперь он…просто существовал. Без цели и назначения Хотя и прекрасно понимал, что ни Билл, ни Беверли в этом не виноваты. Денбро же, со своей стороны, никогда не считал Бена своим соперником — для него этот тихий и молчаливый парень с пшеничными волосами и понимающими глазами был другом. Таким же, каким были для него Эдди Каспбрак, Ричи Тозиер, Стэнли Урис и Майк Хэнлон. И что бы ни случилось, он всегда будет для Билла другом. Друзья — это ведь раз и на всю жизнь. Жаль только, что не все это понимали. К сожалению самого Денбро, в глазах Хенскома он нередко видел странный холод и какой-то горький — незримый упрек. И что поражало Билла всякий раз — такой взгляд появлялся у Бена, лишь когда он смотрел на Денбро. Когда он встречался глазами с остальными, ничего подобного в его глазах и близко не проскальзывало. И, кажется, Денбро понимал почему… Понимал, но ничего сделать не мог… При все желании и понимании. Но даже сейчас в глазах Бена Билл не увидел привычного холода и белой зависти — усмехнувшись про себя, Денбро хотел бы спросить, чему ему завидовать — лишь разрывающую сердце смесь сожаления, сочувствия и чувства вины. Будто это Бен был виноват в том, что произошло. — Я вдруг понял, — тихо произнес Бен, обводя взглядом поочередно каждого Неудачника, — что такое происходит, — парень сглотнул, чувствуя как отчего-то пересохло во рту. — Каждые двадцать семь лет, — закончили в унисон с ним Билл и Мариан. Узерли встретилась взглядом с лидером их Клуба и опустила глаза, напряжённо о чем-то думая и в омерзении скривив при этом губы. Повисла зловещая тишина — даже оглушительные звуки с парада начали относительно меркнуть. Каждый думал о чем-то своем. Ада сильнее обняла себя руками. Ее длинные черные волосы были стянуты тугой резинкой в низкий хвост — пару коротких прядей спадали на зеленые глаза, оттененные пушистыми ресницами. Единственная светлая прядь поблескивала на солнце. Первым стало невмоготу хранить гробовое молчание Ричи Тозиеру — удивительно, правда? -Я дико извиняюсь, — он поправил очки и продолжил немного раздражённым голосом — будто то, что он намеревался предложить, было очевидной вещью и воистину каждый должен был такое понять. — А, может, мы как-то сменим тему? — он нервно оглянулся и поправил очки, съехавшие на кончик его вечно любопытного и ищущего себе приключения на одно место носа. — Ну или хотя бы место локации. Или вы тут так и будете стоять? Ричи махнул рукой в сторону главной улицы, на которой на время стих парад и язвительно заявил: -Сейчас тут продолжение парада начнется, вы в курсе? Давайте-ка сваливать отсюда, потому что охреневать будем все дружной толпой. Неудачники переглянулись друг с другом, нехотя признавая, что в чем-то Ричи на этот раз был прав. Они обратили взгляды к Биллу, желая поинтересоваться, что он думает на этот счет и придерживается ли он вообще идеи отправиться в другое место. Юноша приподнял уголки губ в растерянной улыбке и положительно кивнул. За. Тозиер победно ухмыльнулся и, одарив друг взглядом по типу Я-знал-что-в-нашем-Клубе-есть-хотя-бы-один-нормальный человек, уверенно направился из темного проулка на главную улицу Дерри. Так они и начали выбираться друг за другом. Сначала Ричи — за ним Билл, Беверли, Ада, Мариан и Бен с Майком. Замыкали процессию Бэлла и Стэнли. Юноша выбрался из злополучного проулка и мягко потянул за собой девушку, держа ее руку в своей. Однако в ответ его встретило сопротивление — девушка не сдвинулась с места. Стэнли вопросительно перевел на нее взгляд. В чем дело? И тут же понял в чем. Его спутницу пленило кое-что, гораздо более увлекательное, чем совместный выход из грязного и темного закоулка. Бэлла Андертон, обратив свой взор к небу, вглядывалась в кристально-лазурную поверхность небесного свода. Андертон выглядела настолько мило в своей задумчиво-мечтательной полудреме и с таким восхищением рассматривала небо над головой, что их вечно угрюмый Стэнли, из которого даже по окончании учебного года редко можно было вытянуть улыбку, не мог не растянуть губы в тихой улыбке, глядя на нее. Какая же она…

Не осенняя дремота — Сны выходят на охоту, Для медведя, для разлуки есть у них тугие луки, И гарпун для белой ночи и белого кита…

В их родном городе — крошечном, непримечательном городе, который часто нельзя было найти на карте за счет поистине маленьких размеров, бесследно исчезали дети. И все взрослые упорно отказывались это замечать — будто пропажа детей и подростков каждые двадцать семь лет были чем-то вроде профилактики — нездоровой мазохистской терапией для их города. Творилось что-то странное. Странное и…жуткое. То, с чем не по силам бороться простому человеку. И они все — оказались просто в эпицентре этого всего. Каждый из них теперь находится в опасности — жизнь каждого буквально висит на грани. Ведь никто не знает, дойдут ли все Неудачники на следующий день на место их сбора. Никто из них тем более не мог поручиться, что в один день на блеклом объявлении не появится жизнерадостное лицо одного из них и под черно-белым фото большими буквами будет выведен приговор в один конец — ПРОПАЛ. Хотя они и делали все возможное для того, чтобы предотвратить такого жуткого исхода: всегда держались вместе — всегда — что бы ни случилось и комендантский час уже не казался им такой бессмыслицей. Но видя ее, такую светлую и настоящую в своей радости, Стэнли Урис впервые подумал о том, что все будет хорошо. С ними все будет хорошо. Как вообще может быть плохо в мире, где есть она? И сейчас парень просто стоял и любовался ею. И сам глупо улыбался. И они оба были счастливы. И будто не было ничего вокруг них — они были одни. Будто вокруг них не происходили убийства и пропажи, зазомбированные взрослые не находились во власти чего-то демонического, а жуткое существо под городом не манипулировало ими всеми, как куклами в какой-то зловещей сказке сумасшедшего кукловода. Они все — весь их город жил в страхе. Страхе, что обитал под городом. Страх под городом. Страх под сознанием. В канализационных трубах и коллекторах. Внизу. — Сегодня такое чистое небо, — произнесла Бэлла своим чарующим мелодичным голосом, а после мечтательно добавила, глядя с улыбкой наверх. — Наверняка ночью было видно все звезды. Девушка перевела взгляд на Стэнли, а тот лишь улыбнулся и покачал головой. Время идет — Бэлла не меняется. Все такая же мечтательница. Похоже, Андертон принадлежит к числу тех редких людей, над которыми время не властно. — О, да, — послышался насмешливый, сочащийся медом, бесстыдный голос Ричи, на лице которого сверкала нахальная самодовольная улыбка. Он обернулся в сторону Ады, и от его взгляда конечности девушки заледенели. Господи, он ведь не… Нет, он не посмеет. Он ведь… -Ночи здесь действительно звездные, правда Ада? — очень недвусмысленно поинтересовался Тозиер, с явным удовольствием наблюдая как лицо девушки заливает стыд. И сама она буквально сжимается на глазах, не зная куда деться от заинтересованных взглядов остальных Неудачников, которые тут же переключились с более трагичной темы на интереснейшую сцену, которая сейчас развернулась перед ними. И если глаза трех девушек из их Клуба пораженно и сперва даже немного непонимающе моргали, то парни, похоже, оказались более догадливы и понимающе усмехнулись, примерно осознавая причину такого поведения со стороны безумно робкой и застенчивой мисс Кейн. Ада сперва хотела сбежать куда-то подальше — альтернативой для этого уже начал казаться ей собственный дом, еще утром в который она бы не вернулась под страхом смертной казни, потом запереться там и больше никогда не выходить в мир. После бесстыдного намека Ричи, девушка не смогла придумать ничего лучше, как приставить ладонь к лицу, пряча румянец и сгорая от желании провалиться под землю. Нет. Ну вы видели?! Тозиер вообще долбанулся? Или его реально что-то по башке шандарахнуло, когда они на крышу поднимались? Как иначе объяснить то, что он решил вдруг посвятить всех своих друзей в их вчерашнее приключение. И ладно бы Тозиер просто поднял свою самооценку в глазах Неудачников очередной своей повестью барона Мюнхгаузена о том, как ему хватило ума взобраться в ночь фестиваля на самое высокое здание в городе и созерцать оттуда фейерверки — желаемый эффект был бы достигнут враз — все бы по-любому обзавидовались — конечно, им ведь делать то больше нечего, и Ричи бы угомонился. Но какого черта он втянул в эту катавасию и ее? Или Тозиер хотел таким своеобразным способом поднять ее популярность в их Клубе? Вот бесстыдник! Ему что, нравится, когда она из-за него краснеет?! Мало Тозиеру было, что Ада и так с горем пополам находим в себе смелость выбираться на улицу — он хочет, чтобы она вообще стала узницей своего дома из-за чувства элементарного стыда перед Неудачниками — вот как ей теперь им в глаза смотреть?! Что они о ней подумают? — Ада, мы чего-то о тебе не знаем? — со смешинкой спросила Мариан, едва сдерживая подступивший смех и изящно приподняв при этом бровь. Ада по инерции открыла уста, чтобы ответить Мариан пару ласковых слов. Нет, у нее правда уже развилось что-то на подобии инстинкта — Мариан спрашивает что-то очень умное — Ада бросает что-то не менее умное и язвительное в ответ. Но сейчас, похоже, внутри Кейн какие-то шестеренки реально сильно разошлись, потому как она раскрыла губы, потом растеряно поднесла руку ко рту, огляделась по сторонам и просто уставилась в пол, до невозможности краснея. Мариан удивлённо перевела взгляд на Ричи — с восхищением почти что. Так искусно лишить мисс Кейн дара речи одним вопросом — это надо уметь. Узерли вот уже который месяц не может избавиться от колких замечаний сводной сестры — и до чего она только не ухитрялась — а Тозиер одним вопросом управился. Надо будет у него как-то мастер-класс выпросить. Нет, ну судя по виду мисс Кейн, внутри нее реально сломалась какая-то система. Вы только посмотрите! Она ведь в пол стыдливо глаза впирает и щеки руками скрывает, а глаза растерянно и лихорадочно сверкают. Так! Что Тозиер с Кейн сделал? Мариан, может, тоже так хочет. Нет, ну если кому-то скажешь, не поверят ведь. Ада Кейн не знает что сказать и стыдливо прячет глаза. Поистине событие из ряда вон выходящее. Или же… Хм. В таком случае, Мариан Узерли могла вынести еще один вердикт — гораздо менее эпичный, чем остальные догадки. Аде просто очень и очень стыдно. Девять заинтересованных пар глаз взирали на черноволосую девушку, а она буквально на глазах приобретала самые разные оттенки: начиная от пронзительно-красного и заканчивая мертвенно-бледным. Первым благоразумие вернулось к Биллу, и он с упрёком произнес голосом, не подлежащим обжалованию: -Ну ч-что вы все накинулись на Аду? П-пойдемте лучше к скверу — или т-там точно мест останется. Неудачники дружно закивали головами и направились прямо по главной площади, давая Аде свободу и возможность вздохнуть полной грудью от облегчения — к маленькому скверу, окруженного высокими деревьями с изумрудной листвой, что дарила спасительную тень в такую жару, где располагалась цветастая статуя Пола Баньяна с пронзительно-синими лакированными брюками и красно-белой рубашкой в полоску и немного поодаль на прохладной — хранящей влагу вчерашнего дождя — траве располагалась сцена. Здесь обычно проходили разнообразные концерты и выступления творческих местных — начиная от искусных акробатических номеров и заканчивая простыми и незамысловатыми фокусами с шариками и прочей цирковой мешурой. Ада мимолетно подняла на Билла благодарный взгляд, и тот неловко и по-дружески обнадеживающе улыбнулся ей, уходя вслед за остальными. Ада запустила руку в волосы. Где он?! Где этот…клоун?! (пожалуй, слишком ласковое прозвище для этого засранца). К счастью для Ады, Ричи Тозиер замыкал процессию Неудачников, и девушка, схватив второго за руку — и откуда у нее взялась такая неженская сила? — уверенно оттащив его к стене проулка и пригвоздив юношу туда спиной к стене, прошипела: -Ты что творишь? — при этом вопросе из глаз ее буквально сыпались искры. Ричи лишь удивленно приподнял бровь и мирно выставил руки вперед, впервые видя девушку такой разозленной — да уж, а он-то думал, что она просто на такое не способна. Но грозящий испепелить его на месте взгляд, покрасневшие скулы и тяжелое дыхание говорили об обратном. Сейчас всегда тихая и спокойная Ада Кейн больше походила на фурию, готовую кинуться и разорвать в клочья в любой момент. -Воу, дыши ровнее, снежинка, — сквозь хохот произнес Ричи насмешливым голосом. — Я всего лишь поставил наших общих друзей в известность о нашем с тобой общем приключении. Я не знал, что это вызовет у тебя такую реакцию, — он прошелся по ней оценивающим взглядом, и Ада покраснела еще больше — только на этот раз не от злости. -Надо будет чаще так делать, — с лукавой улыбочкой сообщил Тозиер, отчего Ада едва не задохнулась от возмущения. Что он вообще себе думает?! — Да и потом, мисс Кейн, неужели ночь вчера не была звездной? Или ты была увлечена вчера вовсе не звездами? — Ричи поиграл бровями, блеснув ослепительной улыбкой. Ада сжала кулаки и с глухим шипением: -Ах ты! — попыталась вмазать Тозиеру по его красивой роже, однако в следующее мгновение неудачно поскользнулась и наверняка бы упала, не подхвати ее Ричи и не разверни к стене наоборот — таким образом, что она теперь находилась в его плену, упираясь лопатками в холодную стену. Ричи же в свою очередь, казалось, был более чем удовлетворен исходом событий, так как он выставил руку вперед возле плеча Ады, лишая ее возможности на побег. Девушка опустила глаза и почти вжалась в стену, отворачивая взгляд. Она явственно ощущала на своей шее его дыхание и буквально содрогалась от этого. Ада не смотрела в его глаза: боялась. Боялась, что потеряет остатки разума, если взглянет на него. Она и так в прямом смысле слова таяла от его присутствия — от ощущения его дыхания, его сердца, стучащего совсем рядом с ее собственным. Юноша внезапно поднес руку к ее волосам, и Ада застыла. В ожидании. В ужасе. Тозиер осторожно заправил за ее ушко выбившуюся прядь и горячо прошептал, вызвав дрожь во всем теле: -Разве это не интересный поворот событий, снежинка? — девушка дрожала крупной дрожью — но не от страха. От предвкушения. Его шёпот прошелся волной по всему ее телу. Ада округлила глаза и медленно повернула к нему голову встречаясь с ним взглядом. Рука Ричи — та самая, которая мягко заправила ее волосы за ухо, теперь коснулась ее щеки… и парень поцеловал ее. Прильнул своими губами к ее, все так же упираясь одной рукой в стену. Ада сперва издала протестующий стон и даже возмущенно уперлась руками парню в грудь — с таким же успехом она могла попытаться сдвинуть гору. Однако не прошло и секунды, как хватка ее ослабла, и девушка обмякла в его руках, раскрывая губы и позволяя поцеловать себя. Внутри нее что-то оборвалось, но самым страшным было то, что это ее уже не трогало: она просто растворилась в нем. Тело девушки затряслось, а колени стали ватными и ей пришлось ухватиться за него в отчаянной попытке удержаться на ногах. Ее руки робко обвились вокруг его шеи, и Ада почти почувствовала улыбку Ричи, одна рука которого держала ее за талию, а вторая все так же ласково касалась щеки. Спустя пару мгновений юноша и девушка оторвались друг от друга, тяжело дыша. Со стороны, куда должны были, по идее, отправиться Неудачники, послышались бурные аплодисменты. Ада и Ричи удивленно уставились в сторону шума. На главной улице Дерри, с улыбками наблюдая за ними и с довольными рожами хлопая при этом в ладоши — кто-то даже пару раз свистнул, стояли Неудачники. Ада в отчаянии спрятала лицо на плече Ричи и сдавленно застонала. Ну все. Это конец. Теперь разве что ленивый не знает о том, что Ада Кейн и Ричи Тозиер стали парой. — Ты безнадежный, Ричи, — пробормотала Ада в рубашку Ричи. — Ты безнадёжный придурок. -Ты бесподобна, — засмеялся Ричи и прижался губами к ее макушке. Рука парня обнимала девушку за плечи, а она все стыдливо утыкалась лицом в его плечо. Когда Ричи в обнимку с девушкой приблизились к Неудачникам, Тозиер шепнул ей на ухо: -Кстати, снежинка, можешь попробовать оторваться от меня. Они тебя не съедят. Ада сперва отрицательно покачала головой и еще сильнее вжалась в Ричи, однако он ободряюще сжал ее плечо, и девушка боязко отлипла от него. Неудачники с улыбками и смехом смотрели на них — но смех этот был…хороший, добродушный. Девушка прошлась взглядом по каждому из них, ожидая найти насмешки или же издевку, но в их глазах были лишь искренняя радость — за них. За то, что они нашли друг друга.

Так дай же мне воздух, и я стану тебе крылом. Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу. Твое время течет со мной, как расплавленное стекло, Мои дни без тебя — далеко остались внизу, за спиной, и За секунду до того, как очнуться, смотри — с твоего корабля Крысой прыгает страх, почти не касаясь бортов, И ты видишь, как мимо плывет, плывет голубая Земля На спинах холодных гладких черных китов…

— Ну вот, — сделав характерный жест в воздухе пропела Мариан. — Хотя бы один человек в нашем Клубе сумел заткнуть Аду, — Узерли приподняла брови и сжала губы в усмешку: -Хотя и сделал это весьма необычным способом. Ада покачала головой и беззлобно показала средний палец сводной сестре. Мариан фыркнула в ответ. Губы ее выгнулись в улыбке. Вот только сейчас она была не такой, как всегда — не так, как всегда усмехалась ей в ответ Узерли. Сейчас ее улыбка была какой-то усталой, немного печальной и совсем на малость теплой. Будто она действительно радовалась за Аду. И будто то, что происходило в судьбе сводной сестры, действительно волновало ее. Юноша и девушка вступили в центр их своеобразного полукруга, и Неудачники обступили их. Парни дружно плескали Ричи по плечу, а девушки поздравляли Аду и обнимали ее. Бэлла ласково взяла руки Алы в свои и радостно чмокнула ее в щеку. Беверли также нежно обняла Аду, которая еще не поняла этого, но сейчас абсолютно спокойно реагировала на объятия и прикосновения других людей. Похоже, ее ждет немалое потрясение, когда вечером она сядет расчесывать волосы, осмысливая события дня. И лишь Мариан ограничилась сдавленным кивком, отказавшись от таких теплых выражений эмоций. — Похоже, наш Клуб пополнился еще одной парой, — произнес Стэнли, приподняв уголки губ в скромной улыбке и обнимая со спины Бэллу, которая счастливо переглянулась с ним. -Ну мы дойдем сегодня до сквера, или нет? И вообще, чего вы уже сдулись? — тут же наигранно-возмущенно бросил Тозиер, все так же осторожно прижимая девушку к себе. — Признаться, я рассчитывал на большие аплодисменты, — обратился он к переставшим аплодировать друзьям. Неудачники с улыбкам закатили глаза и вновь возобновили овации. Ричи сделал характерный жест, побуждая хлопать громче и последовал с Адой впереди подростков. И под всеобщий смех Неудачники направились к желанному скверу. Ада робко прижималась к Ричи, а он обнимал ее одной рукой. Вокруг них с криками и аплодисментами-свистами шагали остальные Неудачники, смеясь и улыбаясь от уха до уха. Ну вот и что было делать Аде? Конечно же, она улыбнулась.