The Clockwork Tales : Feel hoar on your heart

Ничего не проходит бесследно

Круги на воде...

Они стояли там. Все до единого. Стояли и молча пронзали безжизненными отчаявшимися взглядами захлопнувшуюся дверь. Перед глазами пяти оставшихся все еще стояли спины тех, кто ушел. Кто ушел навсегда. Кто вот так просто и добровольно пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы жили остальные. Кто, не задумываясь ни на секунду, просто взял и пошел в огонь. Бросился в пасть клоуна-убийцы. Кто вошел внутрь, прекрасно зная, что назад дороги нет и что они…просто не вернутся. Потому что оттуда, куда пошли они, не возвращаются. Билл, Ричи, Эдди, Мариан, Ада… Ушли. Господи, они же навсегда ушли. Ушли и больше не вернутся. Как же это так… Неужели… Неужели это навсегда. Неужели это действительно конец? Неужели все действительно должно было закончиться именно так? Так несправедливо. Кажется, они еще не поняли. Не смогли еще понять — находились в каком-то затуманенном состоянии ступора — сознание словно отказало в работе и просто не могло принять то, что случилось. Ушли… Погибли… За них… За то, чтобы они жили… А когда осознание рокового решения добровольцев — фатальной точки невозврата, на рубеже которой они сейчас стояли, настигло их — накрыло лавиноподобной волной — что-то внутри оставшихся Неудачников рухнуло вниз. Мир внезапно потускнел, а то, что билось внутри — сердце, наверное, — вдруг перестало биться. Нет, правда. Как будто…что-то умерло внутри. Остановилось. Перестало что-либо значить. Мир остановился и резко затих. С уходом этих добровольцев мир словно утратил краски. Все вокруг посерело, а происходящее перестало более иметь значение. Все мечты, надежды, планы на будущее… Все исчезло — разом испарилось в них — все светлое, что было внутри, словно забрали вместе с собой те, кто ушли. Те, кто добровольно отдали свою жизнь ради своих друзей. Величайший по масштабам своим и иронии контраст горькой правдой простилался перед остальными. Они пожертвовали этими ушедшими пятью детьми — подростками, которые еще ничего вообще в этой жизни не видели и которые тоже просто…хотели жить…которые просто мечтали быть обычными детьми — ради лучшего мира, а эти добровольцы — Билл, Эдди, Ричи, Мариан и Ада — пожертвовали собой ради мира, в котором будут жить их друзья. Они ведь все прекрасно знали — все до единого где-то глубоко внутри себя понимали, что, каким бы ни был финал той игры, на которую они подписались, живыми выберутся не все. Что-то на задворках сознания с победной ухмылкой всегда напоминало об этом — то, что ми обычно прячем в самый дальний уголок разума и зачастую не возвращаемся к этому более — из страха? нежелания того, чтобы что-то, совершенное в прошлом, нагнало однажды тяжелыми шагами? или же просто из нелепой попытки убить что-то очень значимое в себе и вот так отодвинуь это на задний план, втайне надеясь, что это никогда более нас не потревожит? — не знаю, но чаще всего все же, наверное, из страха. Из страха, что однажды то, что мы так старательно прятали в себе и старались забыть, вырвется наружу и уничтожит мир, так бережно созданный и воссоединенный из пепла нами. Говорят, есть вещи которые нужно убить в себе. Ну что ж, такие вещи действительно есть. И у каждого они разные. В конце концов, у каждого внутри своя грань и свой какой-то лимит. Вот только убить их получается не всегда — точнее, вообще никогда не получается. Потому что такие вещи…не забываются. Потому что тот, кто показательно — изо всех сил пытается избавиться и уничтожить что-то наверняка важное внутри, сам хочет об этом помнить. Неосознанно — против собственного желания — но хочет об этом помнить и не может этого забыть. И помнит об этом всегда. И возвращается к тому, что так отчаянно пытался вычеркнуть из себя, снова и снова. К таким вещам, к тому, что нельзя искоренить, к тому, что всегда будет возвращаться — хотим мы того или нет. Память — это ведь такая штука…всемогущая почти что. Жизнь не раз доказывает нам, что самая всесильная штука — время. По мне так, полный бред. Время — ничто по сравнению с памятью. Потому что если то, что тебе дорого живет в тебе, адже если ты не раз пытался вывести это из себя, даже если не раз эти воспоминания отравояли кровь самым страшным ядом и причиняли такую боль, которую нельзя передать словами, время ни за что не сотрет это в тебе. И ты всегда будешь об этом помнить. Если тебе это дорого. Если ты хочешь об этом помнить. Эти воспоминания всегду будут в тебе. И даже время не даст о них не забыть, потому что никакого «забыть» не существует. Те воспоминания, которые тебе дороги, всегда будут преследовать тебя. Растворенные в каплях дождя и в хлопьях снега, они всегда будут рядом. Растворенные в твоих слезах и твоей усталой улыбке. Ведь, в конечном итоге, все мы состоим из таких вот воспомнаний и моментов. Приятных и не очень, теплых и сказочных и в то же время болезненно-мучительных и адских — тех, о которых как будто и не хочешь сам, но помнишь — помнишь не ты. Помнит то, что живет в самом дальнем ящике сознания. Именно эта самая дальняя грань разума — какая-то самая мистическая составная сознания — та, что всегда предостерегает, удерживает, порой даже предсказывает будущее — еще тогда — с самого начала тихо предупереждала Неудачников, что, независимо от того, какие действя предпримут они и каков будет следующий их шаг в смертельной игре-лотерее, выберутся не все. Кем-то придется пожертвовать.Чтобы жили остальные. И все они — все до одного Неудачники наверняка еще с самого начала понимали, что выйдут не все. Что цена за победу дастся очень тяжело и будет слишком большой. Что победа потребует жертву. Их жертвой стали пять ушедших добровольцев. Наверняка именно эти ушедшие больше остальных понимали и заранее знали о том, что без жертв не обойтись. И больше остальных это чувствовали. Чувствовали, что кому-то придется отдать свою жизнь ради всеобщего блага. Эдди, Билл, Ричи, Ада и Мариан безвозмездно отдали самое ценное, что у них было ради того, чтобы оставшиеся — те, кому посчастливилось выиграть жизнь в обманчивой лотерее, жили. И сейчас их — этих солнечных детей — тех, кого по праву можно было считать сердцем, душой их Клуба, убивал в своем логове танцующий клоун, а оставшиеся просто тупо смотрели в пол, не смея двинуться с места. Их друзья погибли. За них. За то, чтобы они жили дальше. Вот только они не подумали о том, нужна ли будет оставшимся здесь эта жизнь без них. Смогут ли они вообще жить дальше? Они знали, что не смогут. Они мертвы. Все до единого. Все здесь мертвы. В них не осталось ничего живого. Они мертвы вместе с теми, кто сейчас погибает там, за мир. С воинами. С воинами света и добра, которые ушли в свой последний бой и не вернутся больше. Глупо, правда? Какой нелепый абсурд — в мире, полном неискоренимого зла, бороться за добро. За это они и держались. Те, кто ушли. В это они и верили. Верили, что в мире есть добро и за него нужно бороться. Все верили. Пусть и каждый по-своему.И каждый очень.своеобразно. Каждый из этих ушедших — все они: Эдди, Ричи, Билл, Мариан и Ада были мечтателями. Разбитыми, замкнутыми в себе, неуверенными, отчаявшимися, уничтоженными другими — чьи мечты однажды растрощили на мелкие осколки. Но мечтателями — теми, кто мечтали и строили планы с надеждой — даже если мечты их были невозможными, а надежды порой просто не было. Не вернутся. Боже… Боже! Как же это… Как они могли допустить такое… Как они могли вот так просто отпустить своих друзей, зная, что те, кто ушел, никогда больше не выйдут оттуда. Их скелеты навсегда останутся в доме с колодцем. Останутся летать. Как же они могли пожертвовать своими друзьями… Они были предателями. Тем, кто сейчас умирал там, в самом аду логова клоуна, было мучительно тяжело. Оставшимся пятерым подросткам была даже страшно представить, что сейчас с ними делает клоун-убийца и что от них осталось там, но им было больнее. Им было в десятки раз мучительнее. Их страдания нельзя было описать, их нельзя было увидеть и почувствовать — это было глубоко внутри. Внутри каждого из них сейчас разворачивался самый настоящий кровавый ад. И с каждой секундой они приближались к самому эпицентру этого ада. Дышать становилось все труднее, а глаза заволокла кровавая пелена ужаса своего поступка. Ужаса предательства. Предатели… Они все были предателями. Никто их тех кто ушел, из тех, кто молча последовал в дом с колодцем, зная, что больше не вернутся — больше никогда не увидят этого мира — не посмел бросить что-то в адрес тех, кто остался. Никто не посмел обвинить их в чем-то. Никто не бросался обвинениями, никто не кричал о своем желании жить, никто не нарекал на несправедилвость этого мира и своей судьбы в целом. Все просто молча ушли. Ушедшие не назвали их предателями, но оставшиеся сами прекрасно осознавали это. Невысказанное вслух клеймо висело над ними вечным проклятием предательства друзей. Они все были предателями. Все до единого. Все до одного, кто бросил своих друзей в огонь и сейчас просто тупо пронзал землю напряженными взглядами воспаленных глаз, умирая внутри. Никаких красноречивых слов и литтературных оборотов не хватит, чтобы описать ту степень отчаяния и пугающую грань неизвестности, до которой были доведены оставшиеся Неудачники — если вы понимаете, о чем я. Они не дышали — грудь душили едва сдерживаемые рыдания, а перед мысленным взором все еще стояла тот, единственный — прощальный взгляд ушедших добровольцев — сцена, настолько душераздирающая в своей безысходности и невысказанного желания остаться — остаться и не умирать, твою мать! — что от нее могло бы дрогнуть самое стойкое сердце и похолодеть самая черствая душа. Им не забыть. Никогда не забыть, как в тот момент, когда все спички были вытянуты и таким образом судьбы остальных предрешены, добровольцы — вернее те, кому не посчастливилось выиграть жизнь в обманчивой рулетке, проигравшему в которой достается смерть, молча собирались с силами. Наступил такой момент тишины — минута молчания, если хотите, когда каждый из них окончательно принял уготованную судьбу и смирился с тем, что должно было произойти — по крайней мере, пытался. В такой…отчаянный, необратимый момент — когда каждый из тех, кто вытянул короткую спичку, уже знал, что не вернется, что больше никогда не ступит вновь на это место, что…что больше никогда не увидит этого гребанного дома с колодцем эту гребанную Нейболт-стрит, этот гребанный Дерри и…и своих друзей, уходившие добровольцы лихорадочно пытались занять себя чем-то. Эдди Каспбрак, не двигаясь с места, судорожно оттягивал ворот рубашки вниз правой рукой — как если бы она его душила, хотя шов футболки был и так оттянут вниз до невозможности и уже протестующе трещал под напором юноши, непропорционально искривляясь, а левая рука его все искала на шее неизменный медицинский аксессуар в чехле, которого просто не было там. Ричи Тозиер наматывал вокруг крыльца круги, нервно сцепив руки за спиной и бормоча себе под нос какую-то скороговорку — смольноволосый парень не отрывал напряженного взгляда от земли и, казалось, абстрагировал от окружающего мира и событий в свою вселенную. Пока у него еще было на это время… А точнее, последние секунды. Ада Кейн стояла немного поодаль от остальных ни живая ни мертвая. Ее тело била крупная дрожь, тонкие руки похолодели, а в голове творился настоящий хаос. Она беспомощно оглядывалась по сторонам, цепляясь за каждую деталь окружающего мира, отказываясь — твердо отказываясь воспринимать то, что она, возможно, видит жизнь — жизнь, залитую солнечным светом и заполненную пением птиц — в последний раз. Страх затуманивал сознание, и девушка то и дело в немой истерике закрывала веки, тяжело дыша и пытаясь успокоиться — получалось не очень. Жестокая несправедливость этого мира порождала в душе вселенское отчаяние, разрывала сердце перспективой такого скорого конца, когда она только-только начала жить. Просто жить. Почему она должна умирать? Почему вообще кто-либо из них должен умирать. Почему они должны умирать, если…если даже не знают, какого это — жить. Так мало жизни…так мало мира…

*Кто-то ушел на дно, а кому-то все равно. Погрустили, а завтра забыли, будто не были и не любили. Кто-то ушел наверх, то есть ушел на век, И следит улыбаясь за нами, сквозь глаза наших воспоминаний...

Девушка нездорово покачивалась с носков на пятки и чувствовала, как с каждой секундой ей становится все хуже и хуже. Пелена слез застилала глаза — ей было жутко холодно: девушка замерзала за считанные мгновения и все плотнее куталась в осеннюю темную куртку и могла поклясться, что чувствует на себе леденящее — мертвое почти что дыхание смерти, хотя кожа ее была обжигающе-горячей. Если бы Ада себя не знала и не была слишком хорошо знакома со своей болезнью, то подумала бы, что у нее обыкновенный жар — солнечный удар, переохлаждение — в общем, что угодно и что ей реально нельзя идти в дом с колодцем — иначе она просто потеряет там сознание. Но с такими предупреждениями организма — старыми добрыми знакомыми-симптомами ОКР в осложненной форме она сталкивалась слишком часто, после того что произошло три года назад, чтобы спутать это с элементарным жаром. Нет. Это не жар. Это определенно не жар. Это хуже. Потому что такое же состояние было у нее, когда красный — красный до адской боли и мучительно-болезненых волдырей на белой коже огонь — прошелся по ее телу. Девушка подавила желание отчаянно взвыть и в немой истерике ухватилась одной рукой за локоть второй. Будоражащее ощущение конца не покидало ее. Она, впрочем, как и все остальные, знала, что идет на смерть. И не пыталась избежать этого — не пыталась найти отговорки — хотя такие у нее реально имелись и ей реально не следовало бы туда идти — хотя бы за счет своего изувеченного здоровья, не пыталась спастись. Потому что знала, что в дом идет Ричи. И что Ричи не останется. Что Ричи выдавит из себя тонны, дюжины пошловатых шуток, бросит что-то язвительно-незабываемое на прощание, обматерит все и вся вокруг, расскажет все, что он об этом думает, но пойдет. Ричи не бросит все вот так. Ричи не сбежит. Он не такой. Ада знала — прекрасно, что скажи она ему одно слово, намекни хоть одним жестом — и он бы уговорил — Тозиер бы упросил Денбро оставить ее здесь. Он бы нашел нужные слова, он бы смог убедить друга не брать ее с собой. Он смог бы сделать так, чтобы она осталась. Чтобы она жила. Но в то мгновение, когда она совершенно бегло подумала о таком исходе, другая — гораздо более ужасающая мысль — посетила ее голову. Даже если она и останется, даже если будет жить дальше, то… То Ричи пойдет. То Ричи Тозиер все равно пойдет. Потому что Ричи не бросит своего друга. Потому что Ричи не будет сидеть сложа руки — он не будет ожидать своей очереди. Ричи принадлежит к разряду тех уникальных людей, которые в ответ на один удар так дают по зубам, что сбивают наповал. Он уйдет — и он не вернется. А если Ричи не вернется, то что ей тогда делать? Зачем тогда ей быть здесь, если Ричи не будет рядом? Ждать, сложив ручки на улице в тишине и безопасности, когда того, кто стал смыслом ее жизни, будут резать на части? Нет уж. Пусть она лучше умрет вместе с Ричи — но умрет с ним, в его руках, чувствуя на себе его дыхание и теплые ласковые руки, которые с невероятной нежностью всегда касались ее волос, чем она останется здесь, без него. И будет томиться в дикой неизвестности, зная, что жизнь Ричи может оборваться в любой момент. Лучше с ним. Лучше вместе. Пусть в доме с древним злом, но вместе. Билл Денбро в это время энергично обыскивал свои карманы, выворачивая их наизнанку и проверяя содержимое на наличие предметов, которые могли бы им пригодится, когда их экспедиция войдет внутрь. И только Мариан Узерли и в этот раз ускользнула из-под грозовой тучи удрученности и не поддалась гнетущей атмосфере скорби и смирения со своим концом, не утратив прежней веселости и приподнятости духа. Мариан Узерли взгромоздилась на крыльцо и, свесив ноги, беззаботно ими болтала, время от времени переводя внимательный чуткий взгляд на остальных, в котором читался интерес. Она наблюдала за движениями и действиями остальных — тех, кто знал, что сейчас идет на свою смерть и пытался…принять это и чему-то тихо улыбалась, после, будто разговаривая сама с собой, отчего-то резко хмурилась, закатывала глаза и все критично рассматривала свои ногти. Ей действительно было словно…все равно на свою жизнь. И на то, что произойдет дальше. Ее словно и вовсе не трогала перспектива своего неминуемо-скорого конца. Нет, правда. Будто то, что у нее ноготь сломался — реальная проблема, а то, что ей вот-вот предстоит рандеву со старухой с косой — так, мелочи жизни. Недаром говорят, что хуже всего ожидание. И особенно ожидание своего конца — когда точно знаешь, что умрешь, что не вернешься более, что это полуразвалившееся крыльцо не менее развалившегося дома с колодцем — по сути, твой последний взгляд на этот мир. Последнее, что ты увидишь перед своей смертью. Когда ты знаешь — со стопроцентной уверенностью понимаешь, что умрешь и пытаешься…принять это. От этого становится так…жутко…так…непередаваемо страшно и просто…обидно. Да, наверное, именно обидно. По детски обидно. Хотя эти ушедшие дети наверняка за один лишь роковой этот час стали отчаянно постаревшими взрослыми внутри. Которые слишком многое поняли и слишком многим пожертвовали. Просто так. Ни за что. Которые молча отправились на защиту. На стражу последнего рубежа вселенной. Стражи последнего рубежа. Те, кто держит небо вселенной. Воины света. Те, кому выпало это бремя. Бремя вступить в схватку с демоническим злом. Наверное каждый из них в глубине души это понимал. Понимал, что, как бы то ни было, туда должны идти именно они. Эта участь выпала им. И если этого не выдержат они, этого не выдержит никто. Но время текло вперед. Время — штука упрямая и неумолимая. Оно никого не ждет и никого не жалеет. Даже тех, кому выпала такая судьба. И в какой-то момент все они поняли, что пора. Просто вся пятерка добровольцев одновременно как-то так обреченно окинули взглядом оглушающее яркой синевой небо — без единого облачка! — солнечные лучи, которые игриво заливали крыльцо злосчастного дома, певчих птиц и лица своих друзей. Эдди тяжело вздохнул и в очередной раз оттянул ворот футболки, Ричи Тозиер сделал в воздухе неприличный жест и с протяжным воем: «Пошли, тусовка. Вперед навстречу неизвестной хрени!» запрыгал в сторону дома с колодцем следом за Денбро. Ада огромным усилием воли заставила себя сдвинуться с места и, пошатываясь, вяло поплелась за парнями. Когда добровольцы поднялись на крыльцо, Мариан усмехнулась и с азартом в глазах лукаво протянула: «Не может быть!» и, спрыгнув с массивного перила крыльца горделиво заняла свое место за Биллом. Ада, в свою очередь, едва дошла до остальных, но Мариан при виде Кейн закатила глаза и, либо же невзирая на состояние сводной сестры, либо же наоборот желая таким своеобразным способом подбодрить свовсем унывшую девушку, настойчиво и энергично потянула ее за руку в тонкой перчатке на почетное место за собой с недовольным выражением лица, словно делала ей огромное одолжение. Ричи и Эдди, поднявшись на крыльцо, завершили колону и Билл уже уверенно сделал первый шаг вперед, как внезапно остановился — словно застыл на месте, пораженный каким-то внутренним подсознательным чувством. Он непроизвольно — на один лишь жалкий милиметр — повернул голову — даже не сколько повернул, сколько просто опустил глаза в сторону оставшихся — точнее, одной оставшейся. Юноша застыл — и не мог сдвинуться с места. Чувствовал, как внутри сгорает все в водовороте противоречий — как чувство долга вступает в схватку с серцем и элементарным простым человеческим желанием быть счастливым и просто…жить. Жить, любить, учиться… Он стоял так с мгновение — секунду, так что остальные за его спиной даже понять не успели, что произошло. И лишь светловолосая девушка с внимательными голубыми глазами, которые порой понимали гораздо больше, чем было нужно, странно улыбнулась и дала ему это время. Мариан без слов поняла, что происходило внутри Билла. Она знала, что ему была нужна эта секунда. Жизненно-необходима. Как последний глоток воздуха перед тем, как броситься в огонь. А после девушка мягко, но настойчиво подтолкнула Билла к двери. Надо идти. Он обернулся, мимолетно встретился с ней неуверенным взглядом, и она твердо кивнула. Надо идти. Ведь, в конце концов, кто, если не они. Им надо идти. Ему надо их вести. Пусть не вздумает прощаться. Они идут туда за победой. И они обязательно вернутся. Мариан знала, что вернутся. Она все сделает для того, чтобы они выжили. Они вернутся все. Живыми. Судьба на их стороне. Эта старушка обязательно сегодня улыбнется им. А если нет, то Мариан спустится в ад к дьяволу вытрясет из него душу, чтобы он стал их союзником. Денбро уверенно отворил дверь, и процессия двинулась внутрь. Партия началась. Белые пешки сделали свой ход. Оставшиеся подростки стояли, не шевелясь, не моргая — не дыша даже. Казалось, после ухода их друзей мир остановился, содрогнулся в последней агонии, а после резко затих. Птицы, что до этого рассыпчатыми стаями порхали в небе, замолкли, ветер затаился настороженно, оставив шелестящую до этого траву. Звуки притихли, а краски потускнели — потускнели вместе с теми, кто отправил на верную смерть своих друзей и сейчас просто жалко пронзал дверь убитыми взглядами. Словно осознание свершившегося только сейчас настигло их и накрыло жуткой отрезвляющей волной. Они не могли дышать — никто из них. Легкие рвало на части, а сердце билось с такой бешеной силой внутри, что грозилось сломать за раз пару-тройку ребер — пробить наповал грудную клетку, подкосить окончательно все внутри. Они разрывались на части. Одна часть кричала немедленно, сию секунду, кинуться вслед за своими друзьями, последовать за ними, помочь, вернуться, спасти, твою мать, в конце концов. О, эта часть не знала пощады. Она с жестокостью и хладнокровностью судьи-садиста бросала в лица все обвинения, выносила приговор, не дожидаясь ответа присяжных, словно получала удвольствие от нанесения хлестких горьких пощечин-ударов. Каждый удар — через сердце. Навылет. Потому что правда. Потому что они действительно виноваты. Потому что они не спасли. Потому что могли — и не спасли. Не уберегли. Не уберегли самое дорогое, что у них было. Не уберегли друзей. Я что-то потерял. Я что-то упустил — утратил то, за что должен был бороться в первую очередь. Я кого-то не спас. Я мог, но не спас, потому что испугался. А другая часть — другая, та, что всегда ставит на чашу внутренних весов аргументы в противовес, чтобы достичь какого-то подобия баланса и равновесия, не менее громко кричала и оттаскивала назад, пригвоздив к месту. Разрывала уши до мучительного звона, до безумной шизофрении внутри коротким вопросом. Предложением, настолько простым, насколько же решающе-роковым в своей сущности. Если они сейчас войдут туда — войдут и наверняка больше никогда оттуда не выйдут, то за что тогда погибли их друзья? За что тогда…Господи, отдали жизнь их друзья. Они ведь за них. Они ведь за них туда пошли, за них не пожалели всего, что было. Будушего, несбывшихся надежд, возможнрсти снова увидеть мир вокруг. Не пожалели даже своей жизни. И даже если они ринутся, как гребанные герои голливудского блокбастера внутрь, даже если останутся там все навсегда, то тогда их жертва — этих ушедших добровольцев — будет напрасной. Зря… Мои друзья погибли зря… И сквозь тишину, внезапно окутавшую дом на Нейболт-стрит, сквозь затихающее биение умирающих сердец отчаянно как никогда было слышно, как с треском разбивается все то, за что они так боролись. Отчаянно. Уверенно. Обреченно. Говорят, даже в саомм идельном математическом уравнении бывает так, что априори нет корней. Что просто нет решений и другого выхода — какого-то исхода сложившейся ситуации — просто не может быть. Как его не было сейчас. Беверли стояла на трясущихся от молчаливой истерики ногах. Девушка не видела перед собой ничего — черная полоса горя застилала все перед ней, и Марш ясно как никогда ощущала свое бессилие в этой ситуации. Не здесь — ох, не здесь она должна была быть. Не здесь — внутри. С ними. С ним. Перед сине-зелеными глазами повторяющейся серией диофильмов проскальзывал тот, последний взгляд Билла Денбро, брошенный на нее. Он знал, что идет на смерть. Он знал, что они могут больше не встретится. В его глазах тогда было столько всего. Столько…светлой тоски, столько невысказанной боли, столько любви. Он пошел туда ради нее. Ради них всех. Ради всех тех, кто был так для него дорог — чтобы такая же судьба, которая поразила всех пропавших детей, не постигла их. Билл весь в этом — он отдаст все, он сделает самое невозможное ради тех, кого он любит. Это лишь еще раз подчеркивало, за что так сильно его полюбила Беверли — не только за исходящее благородство и доброту, которой бы не заметил даже слепой, но и за поражающую самоотдачу и безвозмездность. Он всегда отдавал — и никогда не просил ничего взамен. Даже когда он выбирал для них спички, Марш могла со стопроцентной уверенностью заявить, что длинных спичек было намного больше, чем коротких — чтобы все могли спастись, чтобы все могли избежать рокового билета, чтобы все могли остаться. Девушка не сомневалась в том, что не вытяни ни один из них спичку, Билл все равно бы пошел. Билл все равно бы рискнул собой ради них всех. Так просто и в тоже время так невероятно благородно мог поступить только он. Ей казалось, что с того момента, как пропал Джорджи, этот парень…изменился. Не сам он — его глаза. Они…изменились. Они так много пережили. Им столькое пришлось пережить. Порой Беверли видела в них столько немого отчаяния, столько тихого и молчаливого горя, что сердце ее болезненно сжималось. От его мучительного бессилия, за которое юноша проклинал самого себя и всех взрослых вокруг, от желания помочь, от желания пытаться что-то изменить, а не молча смириться с участью всех исчезнувших детей и продолжать делать вид, что ничего не присходит, как все умудренные опытом обыватели этого города. Интересно, смог бы хотя бы один взрослый войти в тот дом. Войти после того адского представления, зрителями котьрой они оказались в гараже отца Денбро. Нет, правда, хватило бы внутренней стойкости, жертвенности и безграничного мужества у хотя бы одного-единственного местного этого города войти. Без громких причитаний, без многочисленных отговорок и причин не идти, без подмоги в виде группы сотни человек, а просто взять и войти. Молча. Просто. Без лишних фраз и громких заявлений. Да стоило ли вообще что-либо говорить. И так понятно, что никто не сумел бы. Никто не сумел бы, а Билл вошел. Просто взял и вошел. Просто так. Просто ради других. Девушка чувствовала, что стоит на грани. В голове — в ушах непрекращающимся звоном стоял его тихий уверенный голос, плечи и лопатки горели — на них все еще оставался след его рук, когда она бросилась к нему, когда расстворилась в его обьятиях, когда пряталась в нем. Казалось, она все еще чувствовпоп его тепло, чувствовала на себе печальный, задумчивый, обреченный взгляд лазурных глаз. Глаз, затуманенных мрачными суровыми тучами жизненных испытаний на прочность и боли, которые выпали ему. Грозовых глаз. Грозовых, как небо. Как его судьба. Беверли не могла поешвелиться. Она не могла избавиться от ощущения, что из нее вытекла вся жизнь — выцвела, утекла — как утекает сквозь пальцы жаркий песок пустыни. Все чувства, эмоции, желания, стремления — все это мигом куда-то испарилось, повисло в воздухе тягостным напоминанием роковой ошибки, фатальной ошибки. Непростительного предательства. Господи, сколько всего она хотела сейчас отдать, на сколькое готова была согласиться, сколькое вытерпеть лишь только за то, чтобы Билл вернулся, чтобы все они вернулись — вылетели оттуда дружной толпой, причитая кто кому отдавил ногу и сколько уже можна стоять в бесконечной очереди из пяти человек. Она хотела кричать, рвать на себе волосы от адской агонии, которая болезненными метастазами ломала ребра изнутри, но все, на что ее хватило был лишь сдавленный, исходящий из самой глубины истерзанной души, хрипкий, умоляющий почти что: «Билл», вылетевший из обескровленных побелевших потрескавшихся губ. На плечо ее внезапно легла чья-то рука. Девушка сперва дернулась, как от удара. Чужое прикосновение вырвало ее из страшных видений, которые застилали взор, рассеяло туман пропасти, в которой нет конца, в которую девушка уже было сделала первый шаг — безвозвратно, решительно, самоуверенно-обреченно — как Билл тогда. Марш вяло скосила глаза, примерно догадываясь, кому принадлежит теплая рука, что сочувственно и обнадеживающе коснулась ее плеча, сокрытого тканью охрово-бордовой майки. Девушка лишь сильнее сжала металлический ключик-талисман на потрепавшейся веревочке — захотелось вдруг сжать до крови, до боли, до брызнувших из глаз слез, до хлынувшего кровавого фонтана, как тогда в ванной ее дома. Чтобы кровь обагрила все вокруг. Весь этот гребанный город вместе с его прогнившими жителями, где дети должны умирать и жертвовать собой ради лучшей Вселенной, ради тех, кто сейчас спокойно дома попивает чай с лимонными дольками и понятия малейшего не имеет о том, что на самом деле происходит в Дерри или кому просто и откровенно плевать на это. Плевать на пропавших детей, плевать на горе, боль и страх, коим пропитан даже воздух здесь. Может, прав был Эдди. Может, им действительно надо было сбежать отсюда. В другой город, штат, страну — куда-угодно словом. Чтобы дышать снова, чтобы начать историю заново, чтобы они могли стать счастливыми. Чтобы им не пришлось…умирать. Чтобы им не пришлось…жертвовать собой ради других. Чтобы все они захлебнулись кровью своей безразличности, которая резала больнее самого острого ножа, самой отточеной гильотины, выворачивала внутренности наизнаку похлеще самой жестокой тортуры. Может, тогда бы они увидели кровь вокруг — кровь, пропитавшую этот город и всех его жителей. Это несправедливо… Боже, как же это несправедливо, твою мать! Какого черта они должны погибать?! Все они… Билл, Ричи, Эдди, Ада, Мариан… Они же всего-навсего дети… Им всего по шестнадцать лет. Что они могут сделать? Что могут сделать дети против вселенского зла, которого никто не видит, в которое никто не верит. Против которого не решаются выступить даже взрослые. Что они могут? Что… Похоже, ответ был более чем очевиден. Что… Господи, что изменит их смерть. За что пошли погибать эти светлые, эти искренние до невозможности, верные друг другу до самой смерти добровольцы. За лучший мир. За глупых, ничего не понимающих местных, которые плевать хотели на поразившее Дерри проклятье, которые не видят ничего дальше собственного носа, которые в жизни бы не смогли вот так пойти, не имея даже никакого орудия в руках.

Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Все останется в этой Вселенной, все вращается в этой Вселенной - Возвращается к нам, запуская круги на воде. Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно...

Беверли напряглась, когда почувствовала, что судорога прошлась по телу. Казалось, она и не отреагировала вовсе никак на прикосновение Бена — лишь зажала губы рукой в отчаянно-бесполезной попытке заглушить рыдания. Его сочувствующее прикосновение сорвало что-то внутри нее, разрушило карточный домик, выпустило лавиноподобную волну. Слезы непрекращающимся потоком — одна за другой — начали катиться из сине-зеленых глаз. Он так прикоснулся к ней… Так…так… обреченно. Так обычно прикасаются к родственникам умерших на похорнах, выказывая молчаливую поддержку и мольбу держаться. Его не вернешь, но ты держись. Он не вернется — но ты смирись. Девушка из последних сил подняла красные, опухшие от непрекращающихся слез глаза. Нет. Она не смирится. Билл не умер. У них никто не умер. Они все выйдут оттуда. Живыми. Нельзя поддаваться отчаянию. Нельзя. Надо держаться. Надо в них верить. Похоже, это сейчас единственное, чем оставшиеся могли помочь ушедшим. Говорят, порой одна лишь вера модет вытащить человека из пропасти. Они должны верить. Их вера в ушедших должна спасти пятерых добровольцев. Траурное молчание оставшихся нарушил тихий удушающий полухрип-полувсхлип. Горькое рыдание, которое молниеносной судорогой разрывет легкие и выбивает сердце из груди. Стэнли Урис, который стоял в самом конце их своеобразной колонны в разброс, чувствовал, что задыхается. Непростительная фатальная ошибка, горькое предательство самых близких людей — ясно как никогда стояло перед глазами. Он их убил. Их всех убил. Отправил благодаря своей неподражаемой трусости и слабости — страхом, недостойного мужчины, — своих друзей, которые так хотели жить, на верную смерть. Он…он не должен был… Это не они… Это он должен был пойти туда с Биллом. Денбро ведь его лучший друг. Билл всегда ему помогал, когда было нужно. Во все приключения, во все передряги они неслись вместе — плечо о плечо, спина к спине. А здесь он…струсил. Обрек своих друзей на неминуемый конец. А они…пожертвовали собой. Никто не остался. Никто не стал искать глупых трусливых отговорок, никто не стал цепляться за любой шанс остаться — как он. Даже девушки — даже слабые хрупкие девушки пошли — не испугались. А он струсил. Потому что трус. Потому что слабак. Прав был его отец. Вот только это не его друзья недостойны общества Стэнли. Это Урис недостоен таких друзей. Друзей, которые пошли на верную смерть ради того, чтобы он и все оставшиеся здесь жили. Это Стэнли не заслуживает быть Неудачником. Господи, как же больно. Юноше казалось, что ребра выжигали клеймом, адская боль выворачивала душу наизнанку, оставляя после себя лишь пугающую пустоту. Было страшно. Было больно. Да. Это не как с побоями. Их не спрячешь от друзей дешевым тональным кремом и не облегчишь ворованным ледом их холодильника. Это страшнее. Это не то, что можно так легко показать. И не то, что можно так легко увидеть. Это глубоко внутри. Казалось, он едва держался на ногах. Подавленный, разбитый, сломленный. Потерявший свой путь и не знающий, что ему делать дальше. Перед мысленным взором он все еще видел глаза Ады. Ее страх, ее отчаянье, ее безграничное желание жить. Она же так…так тряслась, как листочек осиновый. Как же он мог… Она же туда…за него пошла. Он должен был идти. Он обязан был не пустить ее туда. Пойти вместо нее. Заступиться — как мужчина, как тот, кто сильнее слабой девушки. Ей нельзя было. Она же такая хрупкая, нежная, впечатлительная. Ей не место в наркоманском полуразвалившемся доме с кровожадной тварью, которая питается детьми. Она же едва сознание не потеряла, когда вытянула короткую спичку. И дрожала так — лихорадочно, болезненно, дико, как в агонии предсмертной. Как будто шла на свои похороны… Боже… Боже! Неужели они не вернутся больше? Неужели…это конец. Стэнли не знал, что с ним тогда произошло. Просто он словно обезумел. Старая знакомая ОКР прокрадывалась в сознание, воспаляла реальность вокруг, оплетала сердце диким, абсолютным, первобытным страхом. Страхом под сознанием. Он просто псих. Наверное. Слабый поломанный псих. И он никогда не сможет… — Я не могу, — выдавил из себя Стэнли — прохрипел почти что. Его лихорадило, трясло, как в истерике. Под тяжелым воздействием неутешительной болезни или же под распятием собственной совести — не знаю. Он ненавидел себя. Ненавидел за свою слабость — ведь только такое жалкое подобие мужчины, как он, мог устроить такое шоу перед девушками. Он слабак. Слабак и жалкий трус. Он не такой, как Билл. Он скорее из тех, кто будет прятаться за остальными, лишь бы только не идти на смерть. Лишь бы только жить… — Я не могу туда пойти, — словно оправдываясь, словно извиняясь перед остальными прошептал юноша, болезнь которого способствовала возрастанию панического страха в его душе. Страха, которым был обьят этот город. Парень сомкнул глаза, чувствуя как ненавистные соленые капли очертили высокие скулы. Он никогда не плакал. Никогда в своей жизни. Ни разу после избиения отца, ни даже после того, как отец сказал, что мама…что его мама умерла после того, как сбежала от своей семьи — от своего неправильного ребенка, которого стыдилась и которого не любила. Что мама погибла по его вине… Слезы катились из ореховых глаз впервые. Внезапно в кровавом водовороте ужасающих видений и картин Стэнли почувствовал чье-то нежное прикосновение. Он неверяще распахнул глаза и тут же встретился взглядом с понимающими глубинами теплых карих глаз. Бэлла… Его Бэлла… Что она только в нем нашла? Странный, трусливый, ничтожный… В нем не было ничего такого, за что его могла полюбить такая девушка, как она. В нем не было ничего, достойного ее. Ну вот зачем он ей? Зачем ей такая ноша? Он ведь ничего не может ей дать. Даже…даже защитить ее по достоинству он не может. Даже слабость и страх в ее присутствии он не смог взять под узду — не смог победить себя, свою трусость и собственную ничтожность. Девушка мягко погладила его по щеке, успокаивая. В глазах ее он увидел отражение собственной боли. Она смотрела на него — и в ее глазах стояли слезы. Ей было больно за него — она проживала вместе с ним его боль, его опасения и страдания. — Бэлла, — одними губами прошептал Стэнли и покачал головой. Глаза девушки мученически блеснули, и она всхлипнула, не в силах вынести его страданий, обостренных формой психического расстройства. Он смотрел на нее, не мигая. Но сколько же всего говорили его глаза. Прости меня Бэлла. Прости меня, что я такой. Прости, что я не из тех благородных героев, которые готовы пойти на верную смерть ради всеобщего блага. Прости, что я так не смогу… Прости, что я трус… Девушка, не задумываясь, заключила юношу, которого любила больше всего на свете в обьятия. Ее тонкие руки обвились вокруг шеи парня, и она намертво прижалась к нему, стараясь передать ему хоть каплю своего тепла и нежности, лишь бы облегчить его страдания. Лишь бы не видеть его таким… Стэнли в ответ мучительно вздрогнул и намертво сжал ее в своих руках, пряча лицо в ее волосах, сомкнув ладони на ее лопатках. Тело юноши затряслось — выходили нервы, вся боль, которую он старательно держал в себе и прятал от остальных и напряжение. Бен и Беверли понимающе отвернулись, без слов осознавая, что юноше и девушке нужно побыть вдвоем. Бэлла была единственной, кто действительно сейчас был нужен Стэнли и кто мог помочь ему. Одним лишь человеком, кто пристально наблюдал за такой трогательной сценой, был Майк Хенлон. Не понимал — ох, не понимал он, что она в нем нашла. Стэнли был его другом, и Майк относился к нему как и ко всем в их Клубе, но сейчас белое чувство зависти внезапно охватило все его естество. Он сжал губы, когда увидел, с какой нежностью заключила девушка Уриса в обьятия, как самоотверженно бросилась к нему — да он буквально чувствовал исходящую от Андертон любовь и заботу. Бэлла любила его. Боже, как же Бэлла любила Уриса.За что вот только оставалось для Майка загадкой. Странный. Нерешительный. Молчаливый. Угрюмый. Хотя — черт, дело было даже не в его личных качествах — Майк ни в коем случае не критиковал и оценивал характер своего друга — просто скорее речь шла об отношении Уриса к Бэлле. Вернее, об их отношениях. И хотя Майк числился в Клубе Неудачников не столь продолжительное время, сколько Стэнли Урис и Бэлла Андертон и многого не знал из тех времен, когда парни только-только решились создать такую…организацию по интересам, если так можно выразиться, но Ричи Тозиер уже с первых дней знакомства с радостью растрепал все и обо всех в их Клубе. Причем даже без запроса Хенлона — Тозиеру только повод дай рот раскрыть. Ричи в красках и деталях описал трогательную историю любви их Ромео и Джульетты — как тот их частенько обзывал. А ведь шутки шутками, а прозвище как нельзя подходящее. Два разных мира. Два, казалось бы, абсолютно разных человека — и одна судьба. Вот ведь ирония судьбы. И вправду говорят, что судьба — невероятно забавная штука. Никогда не знаешь, как повернется жизнь, никогда не знаешь, какими дорогами поведет тебя фортуна вперед. Дороги сплелись в тугой клубок влюбленных змей… Ричи поведал буквально обо всем — о происхождении Бэллы, о том, как она попала в их Клуб, обо всех тех затеях и приключениях, на которые их тянула Андертон и на которые обычно закатывал глаза Стэнли, но тем не менее покорно следовал за девушкой, не преминул Ричи и мелодрамой о треугольнике между Дженной Бэлиел, Стэнли и Бэллой — именно эта история повергла парня в немой шок и более чем ярое негодование. Точнее, не сама история, а отношение Стэнли к этому всему. Майк слышал о Дженне Белиэл. Слышал о ее подвигах — если это можно так назвать. Лично имел наслаждение лицезреть такую особу во время очередного избиения Генри Бауэрсом — да, он ее определенно запомнил. Русые прямые волосы, жесткие бирюзовые глаза — если бы Ричи не сказал, Хенлон бы в жизни не поверил, что такая, как Белиэл, когда-то вообще могла иметь какое-либо отношение к их Клубу. Он запомнил ее смех, ее одобрительные крики и свисты, когда Бауэрс вместе со своей компашкой пинали его и разбивали в кровь лицо юноши. Он корчился в судорогах — а она смеялась и подбадривала Генри, давала разные советы, куда ударить так, чтобы было больнее. Ребра до сих пор ноют… Да и дело было даже не в нем — к такому отношению компании Бауэрса он привык — и то, что даже девушка проявляла такие зверские наклонности во время избиения человека не могло его удивить — ведь в конце концов любой, кто попадал в шайку главного хулигана и садиста Дерри, в скором времени терял все человеческое и не отличался так сказать от идейного вдохновителя их банды садистов-мазохистов. Он не понимал своего друга. Правда не понимал. Не понимал, как Стэнли мог променять такую чудесную, понимающую, такую настоящую в своих чувствах и эмоциях девушку на эту…просто эту Дженну. Ее же даже человеком назвать можно было с огромной натяжкой — в последнее время в ее глазах появился такой блеск странный — звериный вовсе, как у особо буйных пациентов в психиатрической клинике. Да и — Господи — как вообще Бэллу можно было с кем-то сравнить. Бэлла ведь такая одна во всем мире. Такая…нежная, ранимая, такая восприимчивая до глубины души, такая робкая и в то же время такая стойкая — ведь, по сути, кроме Неудачников у девушки вообще никого не было в этом мире и на жизнь ей приходилось зарабатывать самостоятельно. Не у каждого хватит сил вынести на своих плечах ношу такого тяжелого детства. Майк всегда считал, что у него не было никого — что он был одиноким как никогда, но, узнав историю Бэллы, Хенлон понял, что не знает о настоящем одиночестве ничего вообще. Да, его родители погибли, но у него был дедушка, который хоть и не показывал этого, но искренне любил и всегда заботился о своем внуке — хоть и очень своеобразно это проявлял. А Бэлла потеряла все, что имела. Дом, семью — и осталась одна в чужом городе, среди людей, которые плевали ей вслед лишь из-за того, что девушке пришлось эммигрировать в их город. И после всего этого не сломаться… Сохранить в душе свет и любовь, которые она излучала от себя, так что даже Ричи Тозиер как-то во время посвящения Майка в их Клуб с несвойственной ему теплой улыбкой заявил, что Бэлла у них особенная. После он конечно же похабно ухмыльнулся и выдал какую-то очередную непристойную шутку, но факт оставался фактом: даже Ричи — по своему конечно — трепетно отсносился к Андертон. Ведь, что ни говори, а Бэлла была их самой первой подругой и всегда будет занимать особое место в сердцах Неудачников. Наверняка нужно быть невероятно сильным человеком, чтобы сохранить доброту в своем сердце под гнетом таких тяжелых испытаний. И она действительно словно светилась изнутри. Умела находить красоту в каждом дне и мелочи, невольно вызывая улыбку на лицах всех, кто встречал ее на своем пути. И как только такая лучезарная и солнечная девушка могла влюбиться в такого хмурого и мрачного парня, как Стэнли. Бэлла была такой чувственной, такой открытой и жизнерадостной — она любила и говорила о своей любви не стесняясь и не боясь — Стэнли же напротив был ходячей глыбой льда. Любое проявление чувств он считал недостойной роскошью для себя, максимально сдерживал себя во всем, контролируя каждую свою эмоцию — а еще он никогда не мог решится на первый шаг. Нет, серьезно. Даже встречаться он ей как следует не мог предложить. Эта тема была излюбленной, судя по всему, у Ричи, так как Тозиер битый час в красках и деталях рассказывал Хенлону эпичную историю отношений Уриса и Андертон, начиная от зарождения симпатии между ними и заканчивая сегодняшним моментом. Из всего, над чем Ричи распинался и негодовал, Майк понял только, что официально Бэлла и Стэнли даже не обьявляли о том, что начали встречаться. Все вышло как-то спонтанно. Просто Бэлла сначала как могла поддерживала Уриса после ухода Дженны из их Клуба, после они стали все время проводить вместе — сидели за партой, сплетая пальцы, он каждый вечер провожал ее до дома и лично тащил ее неподьемный саквояж, часто приходил к ней в квартиру, где мог провести целые выходные, ну и занимались прочими вещами, какими обычно страдают влюбленные. На смешки и недвусмысленные намеки друзей Стэнли все горячо отрицал и убеждал, что они с Бэллой просто друзья. Потом…потом Дженна внезапно обьявила о своем присутствии и заявила, что на него снизошло благословение и она согласна встречаться с Урисом. На Бэллу тогда было больно смотреть, так что даже Ричи во время этой хроники, рассказанной Майку, не преминул одарить Стэнли последними словами. А после все как-то…остановилось у них что-ли. С тех пор прошло время — Белиэл после пары громких заявлений вообще словно забыла про Уриса — по словам Ричи, его не раз самого посещала мысль, что Дженна тогда просто проиграла кому-то желание — вот и решила выпендриться перед остальными, а заодно и помучить Стэнли вместе с Бэллой. Ей ведь нравится это видеть — как другие страдают. Так они и продолжали жить в неизвестности. В неопределенности. Эти двое и дальше проводили время вместе, но оба горячо отнекивались, когда окружающие приписывали их к числу влюбленных. Помимо неразберихи с Дженной, между ними существовала гораздо более значимое препятствие и пропасть, которую, похоже, одолеть было не по силам. Ответ крылся в происхождении юноши и девушки. Они принадлежали к разным мирам и разным вероисповеданиям. И хотя Бэлла, равно как и Стэнли, более чем равнодушно относились к вопросу религии, связь между ними была невозможна. Союз между евреем и мусульманкой считался явлением из ряда вон выходящим и немыслимым. Осуждение общества при этом можно будет считеть малейшей из возникнувших проблем. В мире, где родились они — в мире, какими они являются — этим двоим не быть вместе. Не смогут просто. Стэнли никогда не решится пойти против правил и бросить вызов обществу, в котором он обречен провести всю свою жизнь, а Бэлла никогда не станет требовать от него таких действий. И даже если они рискнут — даже если они решатся наплевать на всех и вся и просто стать счастливыми вместе, соединив свои жизни, то ни один мир не сможет их принять. Ее мир отвергнет Бэллу как падшую девушку, которая отдалась молодому человеку немусульманского происхождения, а Стэнли осудит его общество за то, что спутницей его стала та, в жилах которой не текла благородная еврейская кровь. В его мире ее дурно примут — в ее мире на него дурно посмотрят. Этим все было сказано. Похоже, их история в любом случае не смогла бы получить свого хэппи-енда — как ни старайся и с какой стороны ни подойди. Наверное, такова была их судьба. Они бы не смогли стать счастливыми вместе. Не смогли бы и все — ведь Стэнли оределенно не тот, кто будет бороться за свою любовь и счастье до последнего, наплевав на все границы и правила, установленные обществом, а Бэлла определенно не та, кто сможет спокойно наблюдать за страданиями возлюбленного и требовать от него невозможного. Ведь отказаться от всего, что он имеет, ради нее — чистой воды безумие, которое приравнивалось к невозможности для него. Ведь тогда придется поставить на кон не только свое хлипкое настоящее, но и возможность успешного будущего. Да и, положа руку на сердце, разве мог Стэнли сделать Бэллу счастливой? Разве мог он с его-то моральными устоями и принципами тошнотворной правильности — смирения бороться против мира, где не принимали ту, которую он любит — вообще сделать кого-то счастливым? Ответ, судя по всему, был очевиден. Стэнли не сможет дать ей того, что она заслуживает. Даже любить ее так же сильно, как она, он никогда не сможет. Так открыто, так искренне, так самоотверженно и отчаянно. Так…рискованно. Так — без страха и упрека. Так…по-человечески. Урис не сможет дать ей ничего — ни уверенности в завтрашнем дне, ни в спокойном безбедном существовании, ни даже элеметарной защиты — ведь, что ни говори, а даже от злостных перешептываний и пошлых слухов он тоже не мог ее защитить. Майк тяжело вздохнул. Если бы только… Если бы только — в порядке бреда или же чистой воды помешательства -паранои — Бэлла бы позволила себя любить. Он бы сделал все для нее — свернул бы весь этот гребанный мир, решился бы на самое невозможное, оградил бы ее ото всех и вся — сделал все, словом, чтобы она стала счастливой. Если бы только судьба не была так жестока, а мир так предсказуем. Он бы сделал ее счастливой. Он смог бы дать ей в будущем все — воплотить в жизнь все ее мечты. Однако он мог с таким же успехом загадать, чтобы время пошло в обратную сторону. Такие люди, как Адертон — они однолюбы. Они остаются верными своей любви, людям, ради которых готовы перетерпеть все на свете, даже если заслуживают лучшего и большего, даже если у их любви нет будущего. Если такие, как Бэлла, любят, — то это на всю жизнь. Хенлон опустил взгляд в пол и стиснул зубы. Что ж, наверное, каждый имеет право на такую вот невозможную мечту. Его мечтой будет Бэлла. Он знал, что никогда не окажется на месте Стэнли и что Бэлла никогда не посмотрит на него так…но мысленно…мысленно и вот так молчаливо он мог трепетно хранить это чувство — даже если оно не могло принести ничего, кроме горького разочарования и разбитой мечты от вида того, как разрывается ее сердце буквально от любви к другому. Даже если этот другой ее не достоин и никогда не сможет дать ей счастья. Стэнли тем временем, болезненно содрогнулся — Бэлла спрятала лицо на его плече и обвила его шею руками, всхлипывая. Юноша чувствовал на своем плече ее слезы — рубашка стала совсем мокрой. Девушка прижалась мокрой от слез щекой к нему и прикоснулась мягкими губами к его скулам — успокаивающе, нежно, любяще. Будто хотела убедить его, что слезы перед ней и перед ними — это не слабость. Это не слабость бороться с внутренними демонами. Это не слабость пытаться победить себя — свою нерадивую болезнь, которая сыграла немалую роль в паническом приступе страха. Девушка ласково погладила юношу по щеке и улыбнулась сквозь слезы. Стэнли попытался отвести взгляд, чтобы Бэлла не видела его слез, но девушка настойчиво повернула его к себе, вынуждая почти что встретиться с ней взглядом. Это страшно. Все то, что с ними случилось. Но они справятся. Если только будут вместе. Он не один. Она с ним в этой его борьбе. Она будет всегда с ним. Он никогда не будет один. Она не оставит его — и вместе они победят. Она видела, как больно ему было и стыдно. Как унизительно было для него то, что его друзьям пришлось увидеть его таким…жалким, ничтожным, трусливым. Таким, каким его обычно называл отец. Она видела, как тяжело ему было бороться с собой, как трясло его от тяжелой внутренней схватки между телом и духом. С каким хрипом вырывались из груди любые слова… Она видела, как боролся он со своими страхами. Как тяжело было ему убедить себя в том, что происходящее реально. Как ему с его болезнью было невозможно почти что смириться с существованием демонического зла и их вынужденной борьбы с этим — с учетом того, как этот парень привык давать всему логическое обьяснение, та игра, невольными пешками которой оказались все они, была для него вдвойне тяжелым испытанием. А ведь и вправду — Стэнли Урису с его-то математическими наклонностями и твердой уверенностью, что никакой мистики не существует, так и вообще было запредельно тяжело убедить себя в том, что происходящее вокруг — реальность, а не параноя воспаленного и измученного разума. Он считал себя слабым. Считал себя недостойным ее. Девушка приподняла уголки губ в слабой улыбке. Он всегда пытался быть идеальным. По наставлениям своего отца, по требованиям того мира, в котором он вынужден был существовать, но он никогда не позволял себе быть самим собой. Тем, кем он хотел быть. Не позволял себе быть с теми, с кем хотел, любить того, о ком мечтал. Но для Бэллы Андертон он был самым сильным и мужественным человеком во Вселенной. Все, что он делал, он делал ради нее. Стэнли боролся с собой ради нее, пытался — учился быть свободным ради нее — учился…любить, он жертвовал своими принципами ради нее, ставил ее интересы выше своих собственных. А еще он всегда думал о ней — всегда заботился. Даже со своим отцом он — Бэлла ведь не была слепой — конфликтовал тоже ради нее. Точнее, из-за нее. Андертон не была уверенна, но могла догадаться, что отец Уриса начала избивать его после того, как Стэнли познакомил ее с ним. Возможно, это была всего лишь выдумка, коорая не имела связи с реальностью, и отец Стэнли лишь вымещал на сыне свою злость и недовольствие им и главной причиной побоев все же выступало нежелание Стэнли следовать правилам общеста и физическое издевательство над ним не имело к Андертон никакого отношения, но, так или иначе, парню доставалось хорошо всегда. А он терпел — терпел и не мог ничего сказать против. Возразить, обратиться за помощью к друзьям — да он даже Бэлле об этом не рассказал — она сама догадалась. Если бы не увидела на ребрах и спине синяки, даже Андертон бы не знала о плачевной ситуации в его семье. И он такой, что ей бы не сказал. Конечно, это ведь унизительно, когда девушка видит твои побои. Понятно, нет? Унизительно, видите ли. А уж о том, чтобы рассказать о регулярных избиениях так и речи вообще не могло идти. Стэнли считал себя слабаком и трусом — он знал, что многие из местных считают его таковым, а после сегодняшнего так и многие Неудачники тоже наверняка, но Бэлла могла ответить каждому, кто посмел бы обвинить его в подобном, что в одном лишь мизинце Стэнли отваги и мужества больше, чем во всех местных этого города вместе взятых. Пусть попробуют пожить его жизнью, вытерпеть все, что каждый день терпит он, выстрадать его муками и выплакать его слезами — продержатся хоть один день — тогда поговорим. И все это…всю свою боль…держать в себе. Не говорить никому. Да, так над собой измываться может только их Стэнли Урис — и это при всей его рассудительности и трезвости мышления. Стэнли еще раз сжал ее в своих руках, внезаная дрожь сотрясла его напряженное изувеченное тело, однако парень в следующую секунду усилием воли подавил ее, тяжело сглотнув. Так прошла секунда — или целая вечность — Стэнли не знал. Юноша тихо вдохнул, выдохнул, выравнивая дыхание и отстранился от Бэллы, устало заглядывая в ее заплаканные глаза. Ну вот. Он и ее плакать заставил. А ведь пообещал себе, что никогда не сделает ей больно — никогда не доведет до слез. — Прости, — лишь выдавил из себя он. Говорят, настоящая любовь — это когда не надо говорить прости… Бэлла лишь яростно покачала головой и прижала тонкую ручку к его губам, побуждая парня замолкнуть. Чтобы он не сказал о себе — все глупости, неправда. Он гораздо сильнее, чем думает. Ведь в конце концов слезы — это не показатель слабости. Это признак того, что человек пытался быть сильным слишком долго. А он… Он всего лишь забитый потерянный юноша. Мальчик, который потерял свой путь… Стэнли Урис смотрел в глаза Бэллы. Его же собственные были воспаленными, опухшими, а еще невероятно измотанными. Он внезапно нахмурился, а после горько усмехнулся. Он знал что должен был сделать. Он знал, что назад дороги нет. И ему наверное…не знаю, необходимо было — вот так обнять ее. Чтобы она почувствовала все, что держал в себе он, чтобы без слов поняла все то, что он так хотел ей сказать. Стэнли смотрел на нее. Смотрел в эти наивные светлые добрые глаза. И понимал, что есть в этом мире вещи, ради которых не жалко рискнуть всем. Даже своей жизнью. Если…если ему придется погибнуть за то, чтобы она жила в этом мире, чтобы эта тварь не тронула ее, чтобы ее карие глаза и дальше блестели в лучах закатного солнца, то, черт возьми, он пойдет в тот дом наперекор своей гребанной болезни и всем своим долбанным страхам и позиции нам-все-это-кажется. Парень внезапно отстранился от девушки. Молча подобрал с земли забытый кем-то штык и обвел взглядом дом с колодцем. Похоже, пора расчитаться с долгами. Под всеобщие изумленные взгляды Стэнли Урис двинулся вперед — просто в сердце дома с колодцем.

***

Мариан Узерли поднималась вверх — по старинной дряблой лестнице, оповитой таинственным желтым туманом, которой, казалось бы, не будет конца. Она зачарованно проводила рукой по древним массивным перилам, касалась старых стен, на которых причудливыми узорами вилась столетняя паутина. Мира вокруг не было. Как не было и страха. Она словно пребывала в каком-то странном состоянии апатии, ступора, бессознательности. Девушка видела перед собой лишь лестницу, которая чарующе уводила ее вперед. Вперед — к мерцающим огням. Мариан Узерли поднималась вверх — на зов далекой — какой же далекой, но такой знакомой песни. Прекрасный чистый женский отдаленный голос, который звучал впереди, манил ее, звал к себе. Звал, ведя ее причудливыми дорогами судьбы за желтым огнем. За мертвым огнем. Она шла дорогами мертвых. Девушке казалось, что еще секунда — и она доберется до этого голоса — до его исполнительницы, но с каждым пройденным шагом мелодия словно отдалялась от нее все больше и больше — как в каком-то искаженном физическом законе… Мариан оглядывалась по сторонам и странное, назойливое чувство не покидало ее. Почему она… Почему ей кажется, что она уже когда-то была здесь… Почему ей кажется, что она…знает этот дом. Дом, который словно живет своей жизнью — который словно дышит, растягиваясь и сужаясь, выводя одни лестницы и сметая в желтый туман другие… Но, черт возьми, как же все-таки был похож этот дом на ее собственный… Тот же стиль, даже те же гобелены, которыми Энн обставила камин в их уютной хижине. Но чего-то… Чего-то как будто не хватало для полного сходства… Чего-то очень важного — сейчас — как никогда важного… Чего-то кристального, чистого, чего-то с…с синими огоньками… Чего-то, что разбила Энн однажды… Не верь ему, Мариан… Не верь… Не верь желтым огонькам. Они тебя погубят… Желтые огоньки… Желтые… Наверняка если бы Мариан Узерли не поддалась странному дурману, который заволок разум и околдовал все чувства, ведя ее к неизвестному, если бы в глазах ее не появилась пугающая желтая дымка мертвых огней, она бы вспомила. Она бы вспомила слова старой опекунши Энн Узерли, которая заклинала небом свою подопечную не верить… Зеркала врут! Зеркала… …зеркалам. Вот чего не хватало в этом доме. Вот чего здесь не было. Мариан внезапно встрепенулась, тряхнув копной льняных волос и голубизна глаз рассеяла смертельную заволоку сна и отогнала любые видения, однако в следующее мгновение Мариан с протяжным воплем схватилась за голову. Боль, резко поразившая виски при моментальном прозрении, оказалась настолько адской, что девушка не смогла сдержать болезненного вскрика. Казалось, что голова раскалывается на части — тупая боль рассекала виски и на какую-то секунду Мариан даже подумала, что не сможет выдержать. Что умрет здесь и сейчас от болевого шока. В мгновенной тьме, когда Узерли на секунду закрыла глаза, мимолетно проскользнул синий свет. Синий, спасительный свет… Если бы Мариан Узерли достала свое маленькое зеркальце в тот момент, то наверняка обнаружила бы с удивлением для себя, как резкие синие полосы прорезали поверхность стекла, словно пытались кого-то…защитить… Дать чему-то отпор. Девушка, собрав остатки разума, попыталась сосредоточиться и сфокусироваться на чем-то другом, но внезапно впереди услышала тихое, нежное, приглушенное: «Мариан». И, не веря себе, распахнула голубые глаза, совершив непростительную ошибку, в которые вновь влетели мертвые огни, ведя ее за собой. Она сопротивлялась. Как могла — хотя боль разрывала голову изнутри и держаться просто не было сил, но Мариан Узерли в какой-то момент просто стиснула зубы и сглотнула. Нет уж. Уволь. Такой хренью ее не возьмешь. Если так уж захотелось это мрази-детоубийце и ею полакомиться, то пусть придумает что-то пооригинальнее. Она страху не покорилась — и боли тоже не покорится. В конце концов, боль — ее вечный спутник. Она всю свою жизнь терпит боль, гораздо более страшную и сильную, чем эту никчемную мигрень. Она видела вещи и пострашнее. Девушка провела рукой по перилу, стирая с него таким образом тонну пыли и грязи, когда с изумлением чистой воды и неподдельным интересом осознала, что лестница подошла к концу — что перед ней на очередном этаже красовалась очередная темная комната. Темная — без единого проблеска света. Несмотря на то, что дом весь заливал солнечный свет — пусть даже сквозь призму зловещего желтого тумана, но тем не менее, в доме царил, можно сказать, белый день, а там…тьма. Словно комната была без окон — или же все источники света были заботливо намертво забиты досками. Мариан прищурилась — реальность словно поплыла перед ней, а мир закружился, и девушке пришлось зажмуриться и пару раз поморгать, прежде чем мир вокруг остановился и приобрел более менее адекватные очертания. Девушка сделала шаг вперед к комнате. Почему-то ей казалось, что эта комната словно…ждала ее. Что войти туда нужно именно ей. Что…там ответы на все… На все ее вопросы… Мариан решительно вошла в комнату — по мере того, как девушка приближалась к зловещему мерцанию, вокруг беспорядочным — вихрем — больным нездоровым неравномерным хором зазвучали мелодии — искаженные детские голоса пели что-то… Что-то безумно фальшивое, жуткое, исковерканное до невозможности… Но ее не могло это остановить. Девушка, затаив дыхание и собравшись с последними жизненными силами, вошла внутрь. Похоже, ей предстоит преувлекательнейшее приключение… Говорят, смерть — это тоже приключение…

Чей-то случайный ход, фатальный поворот. Мы друг-друга на этой спирали, обретали и снова теряли. И остается нам, холодным городам Просто ждать когда станет теплее и бежать ни о чем не жалея...

Девушка знала, что может не вернутся. Знала, что если она туда войдет, то, вполне возможно, никогда больше не сможет выйти и останется навсегда там… В этом доме… И что это может быть очередной ловушкой. Последней ловушкой в ее жизни.Но… Но что если там кроется ответ. Что если она сможет как-то помочь пропавшим детям, что если эта комната приведет ее к тайне дома с колодцем. Что если она действительно сможет что-то изменить… Что ж, похоже, тут и не требовалоь никаких слов. В конце концов, о своей жизни она перестала беспокоиться очень и очень давно. Девушка криво усмехнулась и откинула льняную прядь волос с ясных глаз, в которых более чем очевидно читалось презрение. Презрение к этому страху, которым ее пытались взять. Презрение к этой никочемной попытке подкорить ее. Презрение к этому клоуну. Уголок губ изогнулся в змеином оскале. -Ну давай посмотрим, кто кого, — с азартом прошептала девушка и с гордо поднятой головой ринулась в огонь…

***

Трое оставшихся подростков в ужасе переглянулись. Нужно было что-то решать — хоть что-нибудь, твою мать. И, причем, очень срочно. Ада, которая стояла и держалась за плечи Ричи, не отрываясь от него ни на секунду, так и вообще, казалось, перестала жить. Перестала дышать, все органы чувств отказали — остался лишь страх. Дикий ужасающий первобытный страх — и девушке ничего не осталось, как лишь беспомощно вжаться в спину Ричи и просто делать все…все, что он — они с Биллом решат. Все что угодно — пусть только они выйдут отсюда. Пусть только. Ричи схватил Аду за руку и намертво сжал тонкую изящную ладонь — ледяную буквально — от страха. На мгновние парень было подумал, что в ее жилах застыла кровь — настолько холодной были ее пальцы. Как у мертвой. Денбро и Тозиер обвели взглядом три двери — три старые облезлые уродливые двери, на которых кровавыми громадными буквами — словно в фантазии дизайнера-шизофреника — было выведено поочередно: «Страшно», «Очень страшно» и «Не страшно вообще». Я не думаю, что в такой ситуации парни стали бы долго раздумывать над своим выбором. Ричи и Билл обменялись растерянными взглядами и наугад кинулись к третьей двери — к той которая обещала, что страшно не будет вообще. Вокруг них стояла пугающая тишина — лишь шипиние черной кислоты, которая подкрадывалась к ним — нарушала гробовое молчание комнаты. Тозиер потянул за собой девушку, и Ада безвольно ринулась за ним. Сквозь давящую тишину, которая царила вокруг, было ясно слышно, как отчаянно колотились сердца трех, как паника застилала взор перед глазами, как воздух заполняла обреченность — осонание, что выхода отсюда просто…нет. Что они слишком слабы — что им не справится с демоническим злом, которое ликвидировало двух участников экспедиции и выбило из-под ног остальных почву и сейчас просто…играло с ними. Они умирали от страха, а эту тварь это забавляло. Ужас накатывал волнами, конечности оледенели от страха — казалось, они втроем — все до единого — даже не понимали, что делали. Все выходило как-то интуитивно. Как-то…запланированно. Как в спектакле. Как в долбанном садистском спектакле, где заранее распределены все роли и прописан финал. И где…ничего уже нельзя изменить. Где они обречены… Денбро и Тозиер с трудом держались — пытались — честно пытались сохранять спокойствие, хотя второму это не удавалось вообще, а первый медленно, но уверенно чувствовал, как он теряет контроль над ситуацией — даже самому себе Билл не мог поклясться, что…продержится. Что и его не охватит такой же дикий, прожигающий до онемевших внутренностей страх, каким были пронизаны Ада и Ричи. В висках голубоглазого парня стучала кровь — мозг лихорадочно соображал — пытался найти выход из этого всего…пытался предпринять что-то… Ничего. Ничего не выходило. Без Мариан ничего не выходило. Господи… Они были в центре дома с колодцем, а Билл видел лишь, что Мариан рядом нет. Что их отряд рушится на глазах, что это демоническое зло сумело выбить основу — то, на чем держались они все, когда шли в этот дом. Они все держались за Мариан. Она одна могла бы их спасти. Она одна бы знала, что делать. Казалось, все окутал страх. Лишь мысль о том, что им нужно найти Эдди и Мариан каким-то чудом удерживала Билла от паники. Воздух давил на легкие, а черные полосы застилали взор. Они стояли перед дверью с обманчиво-безобидной надписью: «Не страшно вообще». Нужно было что-то делать. Иначе…иначе они обречены. И не только они. Иначе Эдди и…и Мариан останутся здесь навсегда. Иначе это будет конец. Для них всех. Они должны выбраться. Рчии и Билл переглянулись и Денбро в одно мгновение рывком распахнул дверь. Парни затаили дыхание, а Ада в ужасе зажмурилась. Она не могла этого вынести — не могла наблюдать за всем этим адским представлением, невольной участницей которого она стала по злому року судьбы. Она этого не выдержит — ее психика точно этого не выдержит. Ричи молниеносно отодвинул девушку за себя и нервно выдохнул. Взору Денбро и Тозиера предстала оглушающая темнота. И на мгновение парни даже было выдохнули с облегчением — ведь, по сути своей, это была лишь комната. Да… Просто пустая комната… В конце концов, чему тут пугаться. Да. Даже как-то смешно стало. Это просто… — Где мой тапочек? — внезапно донесся тихий детский голосочек их комнаты, как тогда, когда подростки только вошли в дом. Только если на первом этаже они едва ли могли уловить вечно ускользающий зов маленькой Бэтти Рипсон, то сейчас все трое остро как никогда услышали то, что очень сильно хотели бы выкинуть из памяти. После еще нескоро тоненький детский плач Бэтти Рипсон покинул воспомианния троих друзей, являясь в ночных кошмарах и запугивая до мгновенного пробуждения в холодном поту. Тогда, на первом этаже, она была далеко. Она определенно была далеко, и поднялись они на второй этаж, в общем-то, лишь на зов маленькой пропавшей девочки, а сейчас — она словно в шаге от них стояла — в комнате без света. Билл почувствовал, как руку пробила дрожь. Ответ был очевиден. Надо просто включить свет — вот тут в шаге от него словно по мановению волшебной палочки мирно покачивалась небольшая цепочка. Стоит лишь немного потянуть вниз — и они…увидят. И они…встретятся с тем, что звало их… Один шаг — лишь один шаг и… Билл, сглотнув и чувствуя, как нехорошие предчувствия вьедаются в каждую клеточку тела и кричат буквально о том, что…что ничего дергать не надо, одним рывком включил свет и… Ему наплевать на свой страх. Если здесь — если в этом гребанном доме действительно есть пропавшие дети — если они умолчат о помощи, то, черт возьми, он переступит через свой страх, неуверенность, и едва-едва трепещущее внутри желание не ввязываться во все это и просто жить… Если другие так могут — то он нет. Не до тех пор, пока видит все новые и новые обьявления о пропаже детей. Не до тех пор, пока видит в родном доме игрушки Джорджи и понимает что их никто не может взять. Что их…некому взять. Он перешагнет через что угодно и пожертвует чем-угодно, но спасет детей и сделает все, чтобы помочь пропавшим и найти… Джорджи… .Зеленый свет озарил небольшую комнатушку, и из горла троих подростков вырвался жуткий неистовый крик немого ужаса. На цепях — словно в каком-то средневековом поземелье-темнице — комнате для пыток, куда отправляли заядлых преступников и пытали до смерти — безвольно висела маленькая — так хорошо знакомая всем троим подросткам пропавшая девочка. Точнее, ее половина — низ был оторван… И кровь — ее кровь, которая заливала зеленое платьице в белый горошек — равномерным потоком капала вниз. Господи… Мы все летаем тут внизу… Мы летаем на цепях… А кровь плывет… Кровь плывет все дальше и дальше. И ты тоже уплывешь. Уплывешь дальше. Ада в ужасе закричала — казалось, связки разорвало нахрен — разорвало, как маленькую Бэтти Рипсон, которую.которой словно кто-то закусил. На обед… Телом милой крошечной девочкой. Ее нижней частью, а верхнюю — на закуску… Ада бы отдала все в этом мире, лишь бы не видеть этого. Лишь бы упасть и проснуться в другом месте — где-угодно. В канаве, на улице, в собственной доме, пребывание в котором стало для нее похлеще самой изощренной пытки, даже палата психбольницы «Святой ангел» казалась приемлемой альтернативой, лишь бы не видеть… Лишь бы только не здесь. Она была разорвана на две части — окровавленное тело болталось с одной стороны в другую, губы что-то тихо шептали. Билл и Ричи застыли на месте — казалось, они от шока даже пошевелиться не могли. От ужаса, от страха — от этого…зрелища. Вот что их звало… Ее верхняя часть… Но в следующую секунду, когда девочка — точнее, то, что когда-то было девочкой, обессиленно подняло взгляд на троих подростков, что стояли у двери, комнату оглушил жуткий вопль — настолько оглушительный и пронзительный, что мог бы разбить все зеркала этого дома… Которых здесь…не было. Зеркала, которых здесь почему-то не было… Но подростки, которые оказались в огне ночного кошмара — в эпицентре — в середине фильма ужасов, где окровавленные части детей болтались в комнатах и звали к себе — звали за собой в никуда — едва ли могли это заметить. Они наверняка не смогли бы говорить — так бы и дальше простояли на месте от страха, от жуткого ощущения неизбежного, которое сливалось с кровью и наполняло естество. Обреченность витала в воздухе — смерть пропитала весь этот гребанный дом. Билл, к которому неимоверным усилием воли, вернулась способность двигаться — соображать — действовать после…такого — мгновенно захлопнул дверь, а Ричи и Ада отскочили назад. Они словно в кошмаре оказались. И это — словно кадр из того самого кровавого фильма ужасов, который запрещено показывать детям до восемнадцати лет. -Твою мать, где ее ноги? — очень логичный вопрос истерически проорал Ричи, когда старая гниющая дверь с кровавой надписью скрыла обезображенное тело того, что когда-то было Бэтти Риспон. Будь рядом с ними Мариан — так наверняка бы сьязвила, что это не самый лучший вопрос и что Ричи и сам мог бы догадаться, но…но Мариан не было. И они не знали что делать. Билл — так точно. — Что это за долбанная хрень такая?! — уже не скрывая своей паники и ужаса выкрикивал Ричи, по мере того, как черная дымящаяся вязь приближалась к ним. Билл в ужасе и растерянности обвел взглядом комнату, перекошенные от страха лица Ады и Ричи. Парень, чувствуя как сердце колотится в животе, решительно встряхнул Ричи и уверенным глосом произнес: — Это все ненастоящее, — пытаясь, скорее убедить себя в этом, чем Аду и Ричи. — Помнишь обьявление о пропаже? Значит, это все тоже ненастоящее. Значит, это все тоже ненастоящее. Ада не могла больше себя сдерживать. Слезы катились по щекам, а рыдания душили горло. Почему именно они… Почему они должны. Почему все должно закончиться так? Почему… Почему… Девушка беспомощно зажала губы рукой и согнулась пополам от боли. Красный-кровавый цвет застилал взор, и она ясно как никогда понимала, что это — конец. Что они закончат здесь — все. Никто не выйдет живым. Девушка, с трудом ориентируясь в реальности, почувствовала, как ее кто-то приподнял. Она сквозь пелену слез ухватилась за руки Ричи, которые мягко подняли ее. Девушка перевела на смольноволосого парня взгляд и молча припала к его плечу. Там, за другой дверью конец. Если это действительно все, то она не хочет без него. Она хочет запомнить то, как он обнимает ее перед смертью. Она хочет почувствовать на себе его руки. В последний раз. Ричи крепко — слишком крепко по его мнению — сомкнул руки на плечах девушки и обнял ее в ответ, ненароком коснувшись волос. Их скоропастижное касание друг друга заняло секунду, но для них время это показалось Вечностью. Билл окинул взглядом Аду Кейн и Ричи Тозиера, которых чуть ли не лихорадило. За ними выбор. Надо открыть дверь. — Готовы? — коротко спросил он и бросился к центральной двери. -Нет! — синхронно бросили Ричи и Ада, но тем не менее в мгновение ока подбежали к Биллу. Дверь скрипнула под напором парня — и подростки услышали отчаянный вскрик:"Нет» до боли знакомого голоса.

***

Мариан находилась в каком-то тоннеле. Комната оказалась каким-то входом в подземелье. Откровенно говоря, девушка сама не могла обьяснить, почему решила, что окружающая ее обстановка — тоннель. Из-за сырости, наверное. Пахло сточной водой, плесенью и чем-то непонятным, пока еще смутно-тревожным, далеким. Страхом… Девушка оглядывалась вокруг, силясь понять, где оказалась. Ей почему-то казалось, что она здесь когда-то была. Она не боялась — более того, Мариан словно тянуло вперед, тянуло в кромешную тьму, которая окружала ее там, в сердце леса. Девушка прищурилась, напрягая зрение. Твою ж мать, как же тут темно. Ричи бы наверняка сейчас очень неприлично выразился, описав ситуацию. Девушка скривилась и, презрительно фыркнув, сделала шаг вперед. Ну и что? Ну пришла она сюда и что дальше? Где кошмары из ужастиков, где море крови, где эта…мразь. Она на рандеву все-таки явилась. Девушка внезапно услышала шорох — Мариан молниеносно обернулась, но позади да и впереди тоже — словом, вокруг нее была лишь тьма. Беспросветная. Круто. Узерли хмыкнула. Это ее так обезвредить решили? Ну так она сейчас придумает что-то хорошее. Мариан достала из внутреннего кармашка маленькое зеркальце. Идея бредовая, но может сработать. Девушка выставила зеркальце вперед, надеясь выудить хоть капелку света. В следующее мгновение вспышка озарила комнату, а дом словно…простонал. Словно комната была живой, и ей очень…не понравилось это зеркальце. Словно Мариан сделала что-то…не по сценарию. Словно сделала совсем неожиданный ход. Синяя вспышка озарила темную комнату. Перед ней — словно вставленные — вмурованные в стены красовались зеркала. Те самые зеркала, которых не было во всем этом доме и которые так напоминали те, что изготовляла Энн. Красивые, величествнные, с позолотой и без, вот только эти были какими-то…не такими. Что-то в них было нетак. Они не нравились Мариан. Как будто ненастоящие. Девушка подошла к одному — и увидела свое отражение. Светловолосая девочка с ровными льняными волосами. Лазурные светлые глаза, насмешливая ухмылка, длинное платье до полов. Внезапно изображение поднесло руку к волосам и заправило прядь, но сама Мариан…оставалась неподвижной — ничего этого не делала. Девушка непонимающе нахмурилась, прошла дальше, а ее отражение, которое словно жило отдельной от нее жизнью, проследило за уходящей прищуренным лукавым взглядом кошачьих глаз. Девушка шла в тоннеле из зеркал. В каждом она видела какие-то картины, не имеющие связи с реальным миром. В одном зеркале — небольшом овальном — напоминающим форму ее собственного зеркальца, оставленного матерью, она увидела отражение молодой женщины, которая кого-то Мариан до боли напоминала. У этой женщины были ее глаза, ее губы, вот только волосы были темнее — каштановые и они волнистыми локонами обрамляли задумчивые глаза. Девушка протянула руку к изображению, и изображение протянуло руку к ней. Мариан приставила маленькую ладошку к поверхности зеркала — и молодая женщина по ту сторону реальности прикоснулась к зеркалу — только с другой стороны. Их руки совпали. И обе они синхронно удивленно посмотрели друг на друга — словно не верили друг в друга…словно…словно…это был один и тот же человек — только в разных мирах… Разных временных плоскостях… Разных жизненных промежутках… Смотрели с разного временного ракурса… Мариан мягко — заинтересованно — склонила голову набок — и ее отражение — отражение женщины, которая так была похожа на нее — смотрела на нее из далекого будущего -следом наклонила голову вбок. Мариан приподняла уголки губ в улыбке — и отражение, которое по всем законам физики — заломления и отбивания — должно было улыбнуться вместе с ней, почему-то не повторило ее жеста: молодая женщина грустно покачала головой и отчаянно коснулась дрожащей рукой того места, на котором покоилась рука девушки — словно отражение хотело дотянуться, удержать, предостеречь. Мариан Узерли непонимающе нахмурилась и вопросительно перевела взгляд пронзительных голубых глаз на женщину — и увидела в своих глазах слезы. Увидела в глазах женщины слезы… Будто она хотела предупредить…хотела защитить ее от чего-то…в будущем…чего-то непоправимого. Внезапно в тот момент, когда губы молодой женщины открылись в безуспешной попытке что-то сказать, по ту сторону кристальной поверхности зеркала глаза смотрящей женщины ослепили блеклые, мутные, затягивающие желтые огоньки. Мертвые… Которые вели ее за собой сюда…верх по лестнице… И в ту же секунду молодая женщина, отчаянно ударила в зеркало рукой, силясь разбить поверхность своей бледной рукой, но в какой-то миг лишь обреченно прикрыла глаза и исчезла. Растворилась в искорках желтых огней… Мариан обе руки приложила к зеркалу и тихо позвала тревожным голосом саму себя в будущем: -Нет. Стой! Не уходи пожалуйста. Она хотела ее предупредить… Чем-то помочь… Что такого может произойти в будущем, что сделало ее такой несчастной, такой изможденной… Мариан прошла дальше, но из головы ее не выходили глаза — до боли родные глаза — молодой женщины-видения. Девушка закусила губу и прошла вперед. Зеркала отбивали равномерный свет, освещая дорогу впереди самыми что ни на есть разноцветными красками. Синий, нежно-пурпурный, кроваво-бордовый, золотой, изумрудный. Как в лунопарке, освещенном узорчатыми фонарями среди миллиарда гирлянд. Вот только Узерли себя вовсе не ощущала, как в парке развлечений. Скорее как в адской игре в шахматы. И какую фигуру потеряет армия белых — лишь вопрос времени. Мариан не отводила глаз от причудливой игры света и тени на поверхности земли — и следовала вперед, повинуясь странному зову внутри. Зову зеркал. Ей казалось, что у тоннеля этого не будет конца. Но внезапно девушкса с удивлением для себя обнаружила впереди — словно в самом самом конце зеркального коридора, где сплетались в странном узоре прошлое, настоящее и будущее, переставали существовать временные границы — прекрасное огромное зеркало в позолоте — как из ее дома. Девушка прищурилась — и непонятно от чего вздрогнула. Свет вокруг нее погас — погас и как по щелчку в мгновение ока ореолом льющегося белого света озарил огромное зеркало впереди. Зеркало из ее дома. Мариан почувствовала странное волнение, так нехарактерное для нее. Это был вовсе не страх — нет, скорее волнение перед грядущим, да и только. В конце концов, что здесь такого, чего она может боятся. Жить одной без матери в мире, полном ненависти и безразличия — вот это страшно. Все остальное можно пережить. Скорее, волнение перед встречей с…со старыми знакомыми. Кем-то, кого она знала очень очень давно или даже видела всего раз в своей короткой жизни, но отчего-то раз этот надежно впечатался в память и ждал момента, когда они смогут встретиться. Девушка приблизилась на пару шагов к свету — к режущему глаза белому свету, который освещал зеркало и который как никогда ясно открыл для нее изображение в поверхности зеркала, которое один в один напоминало разбитое зеркало из ее дома. Мариан увидела длинные каштаново-темные волосы, которые прекасным водопадом спадали на спину. Среди них виднелись некоторые серебряные пряди, которые лишь приумножали красоту длинных густых волос женщины, что стояла спиной к Мариан в зеркале. Девушка почувствовала знакомую боль в висках — кровь с бешеной скоростью понеслась по венам, а конечности заледенели — но не от страха. От эмоций. Потому что Мариан узнала эту тонкую фигуру темноволосой женщины. Узнала — ведь именно ее она видела в сердце синего огонька в кромешной тьме леса. Да, это была она — это были ее темные с седыми прядями волосы. Это был…это был ее голос, который она слышала в голове — ее голос исполнял ту старую как мир песню про перекресток добра и зла, про сплетенные дороги миров. Ее голос… — Мариан, — услышала девушка тихий ласковый тревожный оклик. — Мариан, маленькая моя. Узерли перестала дышать. Она отступила назад, чуть ли не запинаясь о собственные ноги. Девушка почувствовала тяжелую боль в груди — в том месте, где колотилось сердце — знакомая детская обида сдавила все внутри. Господи, этого не может быть… -Мама, — осипшим голосом прохрипела девушка и ухватилась за горло, чувствуя, как невидимые путы удушения оплетают ее. Сейчас все кануло куда-то в лету: все обиды, несбывшиеся надежды, мечты о счастливом будущем, ненависть к предательству матери, которая была так необходима маленькой девочке, что некому было защитить. Мариан судорожно вздохнула — казалось, время остановилось — а после с какой-то бешеной скоростью начало идти назад — месяцы, годы летели назад — казалось, и не было этих лет — она снова была маленькой девочкой с доверчивыми голубыми глазами, которая так отчаянно нуждалась в своей маме. Зеркало источало от себя белый свет — создавая мрачный контраст с фигурой женщины с темными волосами, которая находилась там, в нем — за зеркалом. Мариан, не задумываясь ни на секунду, побежала. Побежала просто навстречу зеркалу — к фигуре, которая звала ее, вела к себе старинной песней — девушка бежала и в висках ее звучала знакомая мелодия — боль резко ударила в голову, но ей было все равно. Мариан бежала до задышки, до хрипа в горящих легких, до брызннувших из слез глаз. По мере приближения к таинственному зеркалу она все яснее слышала голос женщины — она звала ее по имени, что-то говорила, и в последнюю секунду — когда Мариан уже почти добежала до зеркала — а темная фигура почти повернулась — и Мариан почти было увидела лицо матери, девушка услышала ее отчаянный крик: «Нет! Стой!»… Но было поздно. Мариан, не сбавляя скорости, напролом бежала просто в зеркало — казалось, болезненный удар был обеспечен, но в какой-то момент девушка просто…прошла сквозь зеркало — и исчезла. В поверности зеркала разошлась рябь — круги на воде, но через один удар секундной стрелки — все вернулось на круги своя. Чистое пустое зеркало одиноко стояло в темной комнате, словно и не было никакой Мариан Узерли… А сама девушка просто исчезла в зеркале.

***

— Нет! — услышали все трое, стоя перед открытой дверью с кровавой надписью — и тут же облегченно выдохнули, потому что узнали голос зовущего на помощь. Это их Эдди. Даже Ада, которая стояла за спиной Билла и Ричи и от страха намертво вжалась в спину Тозиера, ухватившись за его руку, словно за спасательный круг- за единственное, что могло сейчас ее удержать в этом мире, — почувствовала, как от души отлегло. Значит, он жив. Значит, они успели. Значит… — Ох, слава яйцам, — очень своебразно выразил свое облегчение Ричи, но почему-то сейчас ни Ада, ни Билл не имели желания его одернуть или же упрекнуть в столь нелиттературном выражении. Перед тремя подростками распростался коридор — темный, длинный, без единого проблеска — лишь впереди неясно поблескивало какое-то подобие комнаты — даже не комната, а свет… Свет в конце тоннеля… — Стой, а где Эдди? — спросил Билл, удерживая Ричи с Адой за руку от порыва броситься вперед по коридору — куда-угодно, лишь бы подальше о той жуткой черной кислоты, которая разьедала все за их спинами. -Спасите! Помогите! — отчетливо расслышали подростки крики отчаявшегося, загнанного в ловушку Эдди Каспбрака, который уже верно простился со своей жизнью и готовился к худшему. Два парня и темноволосая девушка что было сил в дрожащих ногах рванули на зов своего друга — не важно, как кто из них был напуган. Их не волновало, что ноги стали ватными, а сердца колотились в животе, их также не волновало, что возможно там, откуда звал их Эдди, таилась гораздо большая опасность, чем в комнате, заполненной черной дымящейся жидкостью и окровавленной девочкой, у которой не было нижней части… Их также мало интересовало то, какой животный страх оплел все внутри и разлился по венам, перспектива грядущей опасности и встречи с тем, чего каждый из них до трясучки боялся — все это казалось просто детским лепетом, ведь там их друг. Там Эдди, а значит они все сделают, переплюнут любые страхи и подавят любые сомнения. Если есть хоть малейший шанс спасти их друга, то они рискнут всем, как бы безрассудно это не было. Билл и Ричи вбежали в небольшую комнату первыми — за ними, тяжело дыша, вплелась Ада, ухватившись за живот — и в следующее мгновение девушка с криком ужаса намертво вжалась в стену, смертельно побелев. Казалось, и Билл, и Ричи просто приросли к земле. Потому что та сцена, которую лицезрели они, просто выбило из легких любой воздух и лишило способности говорить. В заброшенной кухне, посреди кучи хлама, как в каком-то фильме ужасов в самом углу притаился клоун, который своей отвратительной лапой в липкой резиновой перчатке сжимал горло их друга. Сил не оставалось ни на что — шок и ужас от увиденного перекрыли кислород. Аде вдруг отчаянно захотелось провалиться сквозь землю — провалиться и не открывать больше глаз. Она согласна на что угодо — даже на вечную слепоту в обмен на то лишь, чтобы больше не видеть…этого. Потому что увиденное…оно не под силам живому человеку. Кто…кто может это выдержать. Чья психика это осилит… Взрослый…взрослый бы сошел с ума — поседел бы мгновенно, потерял бы рассудок, а дети… Что могут они… Что… — Охрнеть! — выразил общие эмоции Ричи и одновременно весьма красочно описал ситуацию. — Эдди. Клоун обернулся к ним — обернулся, во всей красе представ перед тремя подростками. И знаете — такого они бы не пожелали видеть даже Генри Бауэрсу. Белый грим непропорционально-ненормально громадной головы создавал дикий конраст с алыми полосами, что проходили через глаза и окрашивали рот — это…краска…или…или это кровь…кровь детей… Боже… -И это недостаточно реально для тебя, Билли? — учтиво поинтересовался клоун, кривляясь и жутко — до дрожи в теле жутко обнажая зубы в оскале. Денбро в шоке перевел дыхание, не в силах выдать звук. Все казалось абсурдным, все казалось…невозможным. Невозможным, немыслимым кошмаром, от которого хотелось проснуться. Но это был не сон. И проснуться они не могли… Голубые глаза расширились… — И я недостаточно реальный, — обезображено искажая лицо в гримасе детской обиды, прохныкало то, что было перед подростками и что тяжело было назвать чем-то человеческим…чем-то реальным… Клоун скорчил недовольную мину, а после злорадно просипел, выдавив из глотки жуткий гортанный смех, обнажая клыки в кровавом оскале: -А вот для Джорджи все было по-настоящему, — глаза Билла в ужасе расширились — самые худшие догадки его вополотились в жизнь — то, чего он так сильно боялся, что пытался предотвратить, свершилось. Казалось, вид растерянного, запуганного подростка — осознание того, что…он не успел, что не спас своего Джорджи — знатно позабавило клоуна. Джорджи… Джорджи тогда — в тот день — встретил это… Когда.когда бегал со своим злополучным корабликом, который Денбро не раз видел в ночных кошмарах и после которых просыпался в холодном поту. Ричи с до невозможности расширенными глазами, которые увеличивала линза стеклышек очков — застыл на месте от потрясения, загородив Аду, которая с истерическим плачем сползла вниз по стене, зажимая губы руками, будучи не в силах удержать рыдание. Билл не успел перевести дыхание — сердце не успело сделать удар, как внезапно клоун с пронзительным воплем, отбросив Эдди в сторону, кинулся просто на Билла, выпучив кошачьи глаза — и парень уже смирился с перспективой своего конца, как…ничего не произошло. Вместо клыков на своей шее Денбро услышал удар. Его как будто… Раскрыв глаза, Билл встретился с паническим взглядом ореховых глаз своего лучшего друга. Стэнли, казалось сам испугавшись своих решительных действий, отошел от клоуна, в глаз которого он с невесть откуда взявшейся силой вонзил штык. Картинка застыла — участники этой адской партии замерли кто где. Клоун с вонзенным в кошачий глаз штыком не двигался, расставив руки. Из глаза его вместо привычно-неизбежного кровотечения, будь на его месте простой человек, словно испарялись, уносились вверх причудливой струйкой дыма частички глаза. Летали… Летали здесь, внизу. О Господи… Боже…

Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Все останется в этой Вселенной, все вращается в этой Вселенной - Возвращается к нам, запуская круги на воде. Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно...

Стэнли в ужасе отступил назад — казалось, миг и его ноги подкосятся. Он едва держался на ногах — парень словно сам понять не мог, откуда в нем взялось это…эта решительность, это безрассудство. Словно сейчас, секунду назад, долбанул клоуна штыком в рожу совсем другой человек, потому что сам Стэнил Урис просто…не был на такое способен. И даже его друзья — парень и сам прекрасно понимал это — слишком хорошо понимал — в голос бы согласились, что он…не смог бы так. Так отчаянно, так смело, так…рискованно. Это…это не в его стиле. Для всех он — трусливый нерештельный замкнутый молчаливый Стэнли Урис, который просто…не может так. Стэнли на мгновение встретился взглядом с Биллом — и голубоглазый мальчишка прочитал в расширившихся от осознания свершенного глазах Уриса немой вопрос: «Билл, неужели это я сделал?». И Денбро на какой-то миг показалось, что в глазах Стэнли сверкнуло горькое осознание вины и оня, словно молчаливо извиняясь перед своим другом за то, что бросил их всех в огонь, сжал губы — глаза засветились мучением. Билл наверняка бы ободряюще улыбнулся другу в ответ, если бы…если бы они не были там, куда забросила их старушка-судьба и если бы в центре комнаты не находился во всей красе своей демонический клоун. Во время секундного ступора клоуна Ричи вместе с Биллом кинулись к Эдди, который корчился возле старого серванта, ухватившись за покалеченную руку и завывая не то от боли, не то от ужаса. Ричи Тозиер молниеносно подхватил плачущую и содрогающуюся Аду за плечи и подтолкнул к выходу из комнаты — туда, где позади Стэнли Уриса кучковались остальные Неудачники — Беверли, не раздумывая, бросилась к Эдди, желая помочь. Ричи и Беверли с криками: «Эдди» подлетели к парню — а дальше…дальше все смешалось в один сплошной тугой холодный комок кошмаров. Кадров из фильма ужасов… Фильма которому нет…и не будет конца. Фильма, который нельзя выключить или остановить. Фильма в один конец… Крики ужаса подростков, которые один на один столкнулись с древним демоническим злом и которые были абсолютно беспомощны — сейчас отчетливо как никогда осознавая свою слабость и свое бессилие перед этим — смешивались с утробным рычанием клоуна. Из глаза его продолжала вытекать вверх какая-то вязкая липкая жидкость, и в мгновения странного ступора клоуна Ричи и Майк наперебой кричали:"Вставай Эдди! Надо валить отсюда!» — Бэлла и Стэнли словно приклеились к полу и не могли сдвинуться с места — в особенности Стэнли. Парень словно окамнел — от трясучки, от кошмара, от истерической дрожи в теле — но рука его, как бы сильно страх не стискивал сердце — намертво сжимала ладонь Бэллы, не поволяяя ей сдвинуться с места. Он не пускал ее. Держал возле себя. Держал и не знал в каком месте…этой гребанной комнаты ей безопаснее. Где здесь…вообще безопасно. Где…здесь можно спастись. Через секунду клоун развернулся — и от этого зрелища Беверли задрожала в омерзении и ужасе, скривив губы и зажмурившись, вжавшись в стену. И, знаете, скажу я вам, трястись здесь было от чего. Думаю достаточно было бы того, что все, кто здесь сейчас находились гораздо с большим желанием выбрали бы пребывание в психбольнице Дерри, чем быть здесь…чем видеть это… Это нельзя описать словами. Потому что никакие предложения, никакие обороты не смогут выразить этого ужаса, этого сражающего наповал страха, которым был пропитан даже воздух. Лицо клоуна было перекошено. Ряд кровавых зубов растянулся в театральном оскале — из одного глаза прололжал торчать штык — и он кровотчил. Подростки захлебывались от эмоций, от ощущения конца, от…от затягивающей, пугающей безысходности. Создание в средневековом костюме, которое не могло принадлежать нашему миру, с удушающим гортанным рыком, словно увеличившись в размерах, начало приближаться к группе подростков, которые облепили Эдди. Ричи Тозиер ерзал на одном месте возле Эдди и все прикрикивал: — Смотри на меня! Смотри на меня! Эдди же, со своей стороны, которому за этот день пришлось пережить больше, чем за всю свою жизнь вместе взятую, в панике выкрикивал какие-то отдельные фразы, вцепившись в свою руку и не подпуская никого из Неудачников к своей травме. Широко раскрытые глаза парня осязали мир вокруг и все, что в нем происходило, дыхание вылетало рваными вдохами из груди, а сердце бешено стучало где-то под горлом. -Нет! Он нас всех прикончит! Нет! — Билл и Ричи обступили своего раненого друга и с гулко колотящимся сердцем приготовились к худшему. Стэнли, к которому вернулся голос лишь спустя каких-то пару бесконечно долгих секунд ужаса, смог выдавить лишь тихое: -Господи, — но и это не могло их спасти. Их вообще ничего не могло спасти. Они все обречены. Они все погибнут здесь. Они… Клоун надвигался на них — как в цирке, под фанфары, когда публика с нетерпением ожидает выхода лучшего актера, вот только сейчас вместо оглушительных фанфар аккомпанементом служили вопли перепуганных до смерти подростков, которые так отчаянно хотели жить. Которые не могли справиться с этим. В конце концов, что могут сделать шестнадцатилетние дети против этого монстра? Ничего. Совсем ничего. Сквозь белую кожаную перчатку начали прорастать когти — как у монстра из ужастиков, на которые они всей толпой ходили в «Алладин». Вот только сейчас все было по-настоящему и главными героями этого самого ужастика были сами Неудачники. И финал…финал этого фильма был заранее определен.

***

Мариан Узерли видела страшные вещи. Она проходила сквозь зеркала — сквозь поверхность зеркального стекла, которое растворялось, расходясь кругами по воде. После стремительного прохождения ее через зеркало, которое так напоминало то, что когда-то разбила Энн в их доме, она словно…в другую реальность попала. Девушка прошла через зеркало — прошла в него. Опасливо окинув взглядом помещение, в котором она находилась, едва ступив на землю, девушка с интересом оглянулась. Ее окружала небольшая комнатка, но комнатка эта словно не принадлежала этому дому — как будто это было отдельное измерение. Все здесь было уютным и напомнало обстановку девятнадцатого века. В углу комнаты, залитой терпким цветом топленной меди, горделиво возвышался камин, где тлели поленья, отдавая приятным успокаивающим треском, подле которого располагались кресла в мягкой кожаной обивке. Мариан обвела взглядом комнату. Все здесь дышало аристократией и благородной стариной. Вот только все было каким-то…большим что-ли. Слишком большим и непропорциональным…или же это она была маленькой. Мариан перевела взгляд на собственные руки, платье, прямые распущенные волосы, и догадки ее подтвердились. Мир остался прежним — изменилась в размерах она. Уменьшилась, как после хорошего полного глотка бутылочки «Выпей меня» из сказки про Алису. Да уж… Невероятно… Вот значит ты какое, Зазеркалье. В том, что она попала в параллельную реальность, у девушки не возникло никаких сомнений. Окружающий ее реальный мир просто не мог быть таким. Таким могло быть только…Зазеркалье. Где все наоборот. Она обернулась и зачарованно коснулась рукой поверехности зеркала, сквозь которое прошла через границу миров. Светлая рука исчезла в стекле — а поверхность зеркала разошлась кругами, озарив комнату мягким необычайным бирюзово-ультрамариновым сиянием. Странное ощущение — Мариан почувствоуала тепло в руке, которой коснулась зеркала и осторожно вынула ладонь из зеркала — странного перекрестка миров. Девушка напрягла зрение, рассматрвиая обстановку комнаты. Пол украшала шкура огромного белого медведя с густой теплой шерстью, на которой отбивались блики пламени, танцующего в камине, но удивительным было для девушки то, что голова медведя угрожающе зарычала, едва встретившись с ней взглядом и начала возмущенно мотаться из одной стороны в другую — тчоно как это делают живые медведи, заметив нежеланного гостя. Но этот…не мог. Этот — не живой. Это просто шкура… Шкура не может рычать и смотреть на нее своими умными черными глазами. Похоже, кто-то сегодня таки получил солнечный удар, но Узерли поспешила успокоить себя вполне адекватным аргументом в лице того, что она находится в месте, где стираются любые границы возможного и невозможного, так что удивляться не стоит.Но получалось у нее не ахти. Здесь даже самые нереальные вещи, которые в их мире считаются фантасмагорией в чистейшем ее виде, могут рассматриваться как абсолютно обыденные. Здесь, кажется, все было наоборот. Все — не так, как у них. Живые люди становились маленькими незначитальными крошечными фигурами, а вот неодухотворенные предметы оживали на глазах. Да, все здесь было живым. Все то, что в мире людей застыло в своей характерной позе или же на холсте, оживало, двигалось, выдавало причудливые звуки. От внимания девушки не ускользнули головы животных, висящие над дверью комнаты — наверняка это помещение принадлжело какому-то знатному охотнику или человеку, который очень увлекался этим делом. Но удивительным было то, что головы застывших по идее животных…двигались, переглядывались друг с другом, возмущенно рычали, сопели, одаривая ее недружелюбным взглядом. От удивления Мариан даже на месте застыла. Девушка обвела взглядом изумрудные стены с затейливыми бронзовыми узорами, на которых красовались всевозможные картины — величественные животные, благородные аристократы в старинных костюмах, но все они — изображенные на холстах картин люди и другие создания…оживали — они смотрели на нее, абсолютно спокойно передвигались в рамках своей картины, словом, жили своей жизнью. Девушка шла вдоль мраморной гладкой полочки, у которой висело зеркало, поражаясь все больше и больше, проводя рукой по позолоченному ободку зеркала. Это больше напоминает эпизод из одной увлекательной сказки, которые она так любила читать в детстве, а не дом, где живет вселенское зло. Девушка сделала пару шагов вдоль полки и наткнулась на лампу — старинную с длинной вревочкой-выключателем с кисточкой, причудливыми резными узорами. Веревка. А вот это, похоже, то, что надо. Девушка немного высунулась вперед и прикинула расстояние до пола. Прыгать — вариант не из лучших. Придется как-то выручиватся. Веревка, кстати, могла сейчас очень неплохо ей пригодиться. Мариан проследила взглядом, куда уходил конец веревки и, насколько ей позволило зрение, девушка обнаружила для себя, что веревка с кисточокой на конце заканчивалась как раз на небольшом столике, который был заставлен шахматной доской с прекрасными коллекционными фигурами. Ну что ж, напролом — так напролом. Тут, конечно, высоковато, но к числу трусливых она явно не принадлежала. Мариан собралась с силами и, порывисто вдохнув, разбежалась — и с напором прыгнула, намертво обхватив обеими тонкими руками плетеную веревочку-включатель. Девушка перевела дыхание. Ну и ну. Видела бы ее Ада сейчас — точно бы в обморок грохнулась. Немного ослабив хватку, Мариан плавно соскользнула вниз и отпустила канат-веревку, за который крепко-крепко держалась, лишь когда почувствовала под ногами подобие земли. Девушка сошла на шахматную доску и тут же от неожиданности подпрыгнула, так как с глазу на глаз столкнулась с грозной фигурой белого коня, который, хоть и был всего лишь шахматной фигурой, намного превосходил Мариан в размерах. Фигура недовольно засопела — из ноздрей вылетел пар, и Мариан даже было отступила, не решаясь конфликтовать со столь небезопасным соперником, но в какой-то момент раздался оглушительный удар — и белый конь исчез с глухим стуком с шахматной доски — его место занял точно такой же конь — но только черный. Партия. Ну конечно. И как она не догадалась. Черные сделали ход. Минус один игрок. Девушка неприятно поежилась, ощущая странную тревогу внутри и прошла дальше, обходя фигуры максимально быстро, не желая мешать игре. Вот она наткнулась на короля, который держал в руках жезл власти и неодобрительно скосил на нее взгляд, от которого девушке захотелось укрыться, вот она в свете пламени старинной комнаты, где происходили странные вещи, чуть было не врезалась в черную королеву, которая надменно сжала губы и смерила девушку презрительным взглядом, которым обычно знатные дворянки смотрят на прислугу. Мариан фыркнула в ответ и поспешила удалиться. Когда шахматная доска, которой, казалось, не будет конца, наконец-то иссякла, девушка с облегчением выдохнула. Она как будто…пешкой себя почувствовала. Они все были пешками. В какой-то игре. И когда…белого коня так легко…скинули с поля, избавились, она почему-то увидела странное видение — услышала крики, отчаянный крик до боли знакомого голоса, но наваждение быстро спало, и девушка продолжила свое путешествие по миру Зазеркалья. На стеклянном столике за доской с глухим шипением сменил свою окраску, высунув длинный тонкий язык, хамелеон — фигура хамелеона, и Мариан на мгновение залюбовалась. Как же здесь все было…странно и чудно… Но тем не менее прекрасно… Так…будто в сказке. Впереди был камин — величественный — из красного резного дерева, внушительный в своих размерах — от самого источника тепла исходил мягкий ореол света, придавая камину загадочный, мистический облик древней священной реликвии, от которой исходит свет, единственный свет, который может спасти от тьмы…этого дома с колодцем. Как же все здесь напомнало ее собственный дом. Казалось, даже камин был той же формы, стоял на том же месте, что и в их с Энн доме. Девушка подошла к самому краю стеклянного столика, чуть ли не подскользнувшись — - поверхность была неимоверно гладкой, отполированной почти что и наверняка поцелуй с землей был бы обеспечен, если бы не лакированный ободок столика — и, оценив свои шансы и прикинув расстояние до пола, сделала шаг назад и прыгнула. Мариан почти пожалела о своем опрометчивом шаге, когда осознала, что она не допрыгнет до камина и что сейчас-то наверняка сломает себе свою красивую шею, когда в последнюю секунду своего падения, когда она начала двигаться вниз, девушка молниеносно размахнулась руками в полете и ухватилась за каминную полку, припав к дереву и тяжело дыша. Да уж. Аттракцион похлеще самых безумных американских горок в их парке развлечений. Ну и ну. Девушка, стиснув зубы и покрывшись бардовыми пятнами от усилий, приподнялась на руках и встала, отряхивая платье. Внизу потрескивало пламя, а она шла вдоль камина, чувствуя под ногами приятное, завораживающее тепло. Мягкая медь танцевала в складках платья, в льняных прядях, обрамляющих лазурные глаза, позади оставались двигающиеся картины, шахматная доска, где фигуры сами собой проводили партию, странное зеркало, излучающее бирюзовое сияние — Мариан не могла видеть, как за ее спиной зеркало внезапно прорезал свет синих огоньков, но девушка отчетливо почувствовала головную боль. Ох… Она сжала виски. Нет, она определенно жива. Мертвой бы такой боли не почувствовала. Она определнно выкарабкалась. По мере ее удаления вперед все оставшееся позади уходило на второй план — как будто проваливалось в обволакивающую затягивающую темноту, как проваливается во мрак человек, едва голова его касается мягкой подушки, а глаза закрываются — и лишь зеркало протестующе-обреченно излучало синий свет, будто изо всех сил сопротивляясь, пытаясь помочь, пытаясь спасти ее…от страшного…от непоправимого… Девушка подняла взгляд и остановилась. На стене, к которой примыкал камин, одиноко висели картины. Только эти…почему-то не двигались. Будто были обыкновенными, вполне реальными фотографиями вполне реальных людей. Девушка задумчиво окинула взглядом полотна. Десять картин в шахматном порядке буди увешаны вдоль стены — над камином. И от взгялда на первую что-то внутри девушки неприятно сжалось, а сердце пустилось в галоп — от тревоги, от непонятных смутных опасений. На картине был изображен молодой челоаек…мужчина скорее…и он был.в ванной, кажется… Да, в ванной. Он прислонился к борту ванной, свесив руку. Это был определенно взрослый человек — но что-то…что-то выдавало в нем как будто подростка… Черт, Мариан не знала, как это обьяснить, но ей почему-то казалось, что в нем осталось что-то детское…что-то отчаянно не желающее взрослеть, что-то, отчаянно не желающее забывать…продолжать борьбу… Глаза…его глаза — они такие до боли родные и знакомые — выдавали его, придавали ему неимоверного сходства с человеком, которого она знала.очень хорошо знала, но… Самым ужасным было то, что человек этот лежал в ванне, полной крови. Боже… Девушка поднесла руку к губам, порывисто ахнув. Это его собственная кровь. Он…он убил себя. Он… Рука его мирно свисала, а в пальцах было зажато лезвие — линии на вскрытых венах были выведены ровно, идеально почти что, с тошнотворной точностью — без единой погрешности — и привильностью, с которой он все делал в этой жизни… Не может быть… Не может быть, что это… -Стэнли, — пересохшими губами прошептала Мариан охрипшим голосом. Девушка от страха, парализовавшего тело, даже назад отступила. Реальность вокруг закружилась, а мозг начал лихорадочно обрабатывать увиденное. Все казалось бредом — нереальным, чем-то невозможным и абсолютно нелепым. Ну вот почему она решила, что этот неизвестный — именно Стэнли. Ведь мало ли в мире самоубийц, которые укарачивают себе жизнь в ванной, вот так… Да. Это абсолютно невозможно. Что за глупости? Что за…ерунда здесь творится?! Но в следующий миг, когда девушка еще раз вгляделась в глаза отчаявшегося, убившего себя, у нее не возникло сомнений в том, что мужчина в ванной и их Стэнли — один и тот же человек. И как же она раньше не увидела. Это он… Это Стэнли… Только взрослый совсем. Надо же. А он и не изменился совсем — выше только стал — и побледнел безмерно. Все те же вьющиеся темно-светлые волосы, которые спадали на лицо, все те же ореховые глаза — вот только совсем она были измученными у него — так, будто каждый день существования причинял ему неимоверные страдания, будто он потерял что-то…кого-то очень очень давно и жалел об этом всю жизнь и будто этот поступок принес ему облегчение, выход из череды кошмаров — а еще он смотрел так…так уверенно, так, будто он не сомневался в том, что это его решение — единственное правильное во всей его жизни. Что так надо было… Что…что по-другому быть не могло… Боже… Боже! Кровь медленно — изящно почти что стекала по его рукам, а вода в ванной окрашивалась в характерный цвет — из него вытекала жизнь, но на губах его вопреки боли появилась улыбка — спокойная, умиротворенная, как будто он увидел того, кого не видел много-много лет и лишь сейчас — в минуты своей смерти облик того или тех, ко встречи с которыми он всегда так стремился и в то же время всегда так боялся…себя боялся…принесла ему неимоверную радость и сделала счастливым…в последние минуты жизни… О Господи… Мариан в шоке от увиденного — в кошмаре — почувствовала, как слезы прочертили бледные скулы. Ее слезы. Она не плакала никогда — никогда с тех пор, как узнала о предательстве своей матери, никогда во время избиений шайки Бауэрса, никогда во времена остро ощутимого одиночества и осознания, что в этом мире у нее нет никого, кому можно верить — единственный родной — самый важный для нее человек — бросил, отвернулся, предал. Но увиденное сейчас — как ее друг — да, возможно, они не так часто общались со Стэнли, и Мариан порой действительно просто понятия не имела, что в голове у этого задумчивого молчаливого парня и как к нему подступиться, но, тем не менее, он был ее другом. Как и все они. И вид того, что этот парень просто…укоротил себе век — вот так просто ушел, ушел, даже не поборовшись за жизнь, обескуражил ее, разворотил в душе пугающий, затягивающий водорвот пустоты. Девушка стиснула зубы — на картине мужчина истекал кровью, даже не пытаясь сопротивляться, просто сдавшись — вот так. Просто покинув мир, разорвав круг… Мариан задрожала и, сцепив до скрипа зубы, с оглушительным вскриком: -Нет, Стэнли! Не смей! — бросилась к изображению, начала колотиться руками в поверхность стекла, точно надеясь пройти и сквозь эту картину, что-то изменить — хоть что-нибудь, твою мать! Боже… Боже… Да уж… Вот это реально было похлеще ее самого худшего кошмара: она смотрела на смерть своего друга и ничего не могла изменить. Слезы злости и отчаяния катились по щекам, боль разрывала легкие рыданием. Она кричала ругательства, пыталась разбить стекло — разбить фотографию, помешать…помешать неминуемому… Девушка даже отошла было назад — точно надесь с разбега пройти сквозь зеркало изображения и попасть туда — попасть…в будущее, изменить, предотвратить — ее не беспокоила собственная судьба и безпопасность, ее не пугал запрет смешивать настоящее и будущее, ее не пугала возможность поломки — невозвратной фатальной ошибки в механизме Вселенной — в часах Вечности, ведь если пытаться изменить будущее, смешивая настоящее и прошлое, то мир вокруг может остановиться, а время пойти в обратный отсчет. Нет… Все это казалось мелочным, пустым. Мариан Узерли сейчас готова была на сделку с самим дьяволом, лишь бы изменить что-то…лишь бы остановить…

В момент откровения, тайна, энигма Прикосновение Бога, союз восторга и испуга. Я столько раз пытался, но в этот самый миг Мой камень летит в воду и вот ведь всегда в центр круга...

Девушка разбежалась и уже зажмурилась было, мысленно подготавливаясь к переходу сквозь границу миров, как вдруг очень больно ударилась своим красивым носом о поверхность живого изображения. Мариан скривилась и потерла ушибленное место. Вот ведь херота. Опять по носу. Она перевела непонимающий взгляд на зеркало. Что за ерунда? Раньше она ведь…проходила. Она ведь могла.Когда видела женщину…когда видела свою маму… Она прошла сквозь зеркало и попало сюда, она прошла в Зазеркалье, тогда почему…почему в это зеркало проход закрыт, почему… Осознание внезапно накрыло с головой. Она прошла в прошлое. Это не попытка его изменить — это просто путешествие в далекое прошлое сквозь мир Зазеркалья. Она смогла пройти сквозь портал прошлого и настоящего… Настоящее можно изменить… Прошлое нельзя, но…но можно извлечь из него уроки, можно вспомнить события давности…но сквозь будущее пройти нельзя. Будущее не изменишь. Чему быть — того не миновать. От судьбы нельзя сбежать… Мариан со слезами на глазах провела рукой по изображению окровавленного Стэнли, глаза которого закрылись. Значит, этого не изменить… Но как же это… Как же.Неужели ничего нельзя сделать… Неужели ничего не остается?! Она злостно всхлипнула и, вытерев слезы с лица, процедила злостно: -Идиот, — но во время упреков этих горькие слезы потери прочерчивали дорожку по щекам, падали вниз непрекращающимся водопадом. Ох, как же ей было больно. Как будто она себя потеряла. Как будто вместе с ним она умерла. -Зачем, Стэнли?! Зачем? — прохрипела девушка и прислонилась лбом к фотографии, до крови закусив губы, ясно ощущая свою вину — как будто она не уберегла кого-то…как будто… Она в последний раз ненависто ударила ладонью по зеркальной поверхности… Как он мог… Обида заполняла сердце…Как он мог сдаться без боя?! Какого черта он просто ушел. Какого черта он просто…струсил… Девушка перевела убийственный взгляд на картины над камином. Так вот как ее решили помучить — нерадивыми перспетивами будущего, правда? Будущего, где она не сможет…их спасти. Стэнли первый…

Пытался кидать с юга, с запада, на закате дня С утра, под разными углами, камнями разных пород. Другой рукой, в прыжке, в слепую, какая-то западня, Все равно попадаю в центр круга, который год...

Девушка, твердо отказываясь верить, прошлась заплаканными краснымм глазами по дальнейшим изображениям — сил ее хватило лишь на одно-единственное следующее… Странное там было место… Словно кладбище… Пустырь какой-то… Кого-то…кого-то не было… Кто-то погиб… Кого-то не спасли… Их осталось восемь — с каждой новой фотографией до конца камина количество людей уменьшалось…они теряли…они…исчезали все…пропадали, как дети в этом гребанном городе… Девушка почувствовала невероятную боль, от которой перед глазами все потемнело — и она сделала пару шагов назад, почувствовала, как проваливается в темноту, как падает вниз, чувствуя холодные порывы ветра, как волосы развеваются на ветру, как все застилает мрак. Беспросветный. И в водовороте сплошной темноты — в который она проваливалась, как падала Алиса в кроличью нору — единственным источником внезапно осветилось небольшое оконце — как выход…свет в конце тоннеля -далекий, невозможно красивый…как синий огонек в сердце леса… Конец всего…Конец этого огромного приключения, которое называлось жизнью…

***

Все в ужасе кричали — умоляли, сами не зная кого — помочь, спасти. Страх смешивался с кровью, выходил из груди вместе с надрывными хрипами, обжигая легкие похлеще самых дрянных сигарет и самых проверенных наркотиков. Клоун прогоготал и сделал резкий рывок вперед, больше скорее играя — запугивая, чем нападая. Эдди и Ричи порывисто вскрикнули, и клоун мерзко оскалился — ему понравилось. Ох, как же ему понравился их страх. Эти испуганные до смерти глаза, стучащие сердца, этот сладкий сочный страх… Но внезапно он отступил — Неудачники даже опомниться не успели, не успели понять, что произошло, как вдруг осознали, для чего монстр ретировался. Потому что в следующий момент комнату оглушил девичий скрик. Бэлла Андертон, мучительно закричав, ухватилась за окровававленный живот. Девушка болезненно припала к стене и сползла вниз, практиччески теряя сознание. Боль молнией пронзила ее тело — Бэлла почувствоввала, как по ребрам, по светлой батистовой ткани рубашки струйкой потекла теплая жидкость. Кровь. Такого не ожидал никто — наверное, в глубине души каждый где-то верил — даже сейчас, в эпицентре этого кошмара — надеялся, что все это…нереально, что оно не настоящее…что это как иллюзия, как страшный сон, который не навредит… Реальность ударила ниже пояса. Реальность, долбанув головой о стену, с садисткой улыбкой в который раз доказала, что все вокруг…реально… Что кровь на животе Бэллы Андертон реальна. Что когти этой твари реальны. Что этот монстр может…убить. Бэлла пошатнулась и безволльно рухнула в руки Стэнли. Майк, переведя пораженный взгляд на окровавленную девушку, хотел было броситься на клоуна, но его молниненосно остановил Бен, прикрикнув на Хэнлона. От этого лучше не будет. Они его не убьют. Он только себя погубит. Стэнли не мог дышать. Не успел — он не успел ее спасти. Твою мать, как он мог ее не оттолкнуть. Почему эта тварь нанесла удар ей — почему не ему. Как он мог не защитить ту, которую… Господи, он не успел. Лишь в последний момент оттолкнул девушку — но было поздно. И на лице парня бледную скулу окрашивала кровоточащая царапина. Он отделался всего-навсего жалким порезом, а основной удар пришелся по ней. А он…не смог. Не успел. Когда он услышал, как она кричит, как безжизненно прислоняется к стене и падает буквально от боли, внутри что-то подкосилось. Как…как он вообще смел привести ее сюда. Он обязан был ее оставить сзади — Бэлле вообще нельзя было входить в этот гребанный дом! И никому из девочек нельзя было. Как они могли это допустить… Как вообще можно было… Бэлла рухнула в его руки и глаза ее закрылись — Стэнли даже на какое-то мгновение — мгновение непереносимого ужаса — показалось, что она перестала дышать. Юноша энергично затряс Бэллу, и она распахнула расширенные от болевого шока глаза, из которых мигом брызнули слезы. Она вцепилась в его руку — и Урису ничего не оставалось, как просто крепко сжать ее в своих руках. В эпицентре этого дома — когда вокруг находились растерянные, запуганные, искалеченные морально и физически подростки, которые не знали, что им делать, соображать на холодную голову казалось нереальной задачей. Парень чувствовал, как паника заполняла его, как страх останавливал сердце — вот только сейчас страх этот был за нее. Как он мог не защитить. Как он мог не уберечь. Кто же он после этого… Бэлла едва держалась на ногах и прерывисто дышала, а Стэнли через каждую секунду приказывал ей смотреть на него и не закрывать глаза. Он боялся — вот сейчас реально боялся. Сейчас до сумашествия было страшно, что…если она закроет глаза, то может их больше никогда не открыть. Бэлла слабо простонала: -Стэнли, — и даже мужественно попыталась приподняться, отчего содрогнулась всем телом и зажала рукой кровоточащую рану. Бен, Майк и Ада обступили их, наперебой давая указания Урису, что сделать. Но парень их не слушал — даже не вникал в шум вокруг. Ясно было одно — им нужно срочно уходить. Иначе они — она — не выдержит. Клоун-убийца, между тем, оставшись удовлетворенным, судя по всему, выступлением — театрально расставив громадные лапы с длинным когтями — медленно поплелся к выходу с грудными рыками-смешками и вытекающей слюной из пасти — но выходил он даже как-то…по-дьявольски. Словно зазывая за собой. Словно он хотел, чтобы пошли за ним… Чтобы… -Нельзя дать ему уйти! — отчетливо выкрикнул Билл и бодрой рысью кинулся вслед за клоуном, который в считанные секунды выплыл из заброшенной кухни, где каждый из них пережил первобытный кошмар. -Нет! Билл! Ты куда? — в паничке вскричала Беверли — по щекам ее, по острым веснушчатым скулам катились слезы ужаса и она, дрожа всем телом, ухватилась за старый сервант, у подножия которого корчился Эдди вместе с Ричи. Ада хотела — Ада, не раздумывая ни на секунду, хотела броситься к Ричи, чтобы помочь…чтобы как-то оказать помощь Эдди и…быть рядом, но смольноволосый парень в очках громко выкрикнул, когда увидел, что девушка порывисто дернулась к ним: -Стой на месте! — остановив ее жестом руки. Здесь каждый шаг опасен. Пусть даже не думает. Пусть стоит там, где оставалась. Ада обхватила себя руками и согнулась — не то от агонии, пронзившей больные руки, не то от страха, пронзившего ее изувеченное тело. -Билл, вернись! Не ходи! — в такт Беверли попытался образумить друга Ричи, но Денбро не послушал. Билл стрелой вылетел за клоуном — слетел на первый этаж — в подвал, судя по всему, и увидел колодец — глубокий, темный, спрятанный под домом. Страх. Страх под городом. Страх под сознанием. Страх в колодце. И в колодец этот вползли остатки того, что напало на них — и хотя парень находился на довольно-таки приличном расстоянии от полуразвалившегося колодца, от его слуха не ускользнул жуткий смех, от которого мороз пошел по коже. Смех исходил оттуда — из колодца. Он был там…внизу. Они все были там. Похоже, этот колодец — это вход в дренажную систему города. Это вход в подземелье. Значит, вот где оно живет и где прячется. И…и откуда нападет. Вот где оно прячет детей. Значит, они должны пойти туда. Они должны… -Билл! Надо помочь Эдди и Бэлле! — услышал он отчаянные крики-мольбы друзей и ринулся обратно. Денбро подбежал к Каспбраку, возле которого копошился Ричи, мирно выставив руки. Эдди что-то неразборчиво кричал и запрещал к себе прикасаться. -Я, — нерешительно начал Ричи — и еще никогда Билл не слышал гоос Тозиера таким…сосредоточенным, таким серьезным. — Я сейчас вправлю тебе руку, — Эдди отрицательно помотал головой и угрожающе вцепился здоровой рукой в больную, отказываясь предоставлять доступ Ричи. -Не смей меня трогать, Рич! — проорал парень — из всех своих друзей Эдди мог реально позволить помочь себе только Бэлле Андертон — и то, если ему очень очень нужна была помощь, а так при малейших травмах и царапинах тащился в больницу. Но в данной ситуации Бэлла была, мягко говоря, не в форме, чтобы оказать первую помощь Эдди. Скореее, сейчас эта самая первая помощь была необходима ей. Билл рывком поднялся с колен, пока Ричи морально готовил Эдди к не самой приятной процедуре и подошел к Бэлле — подростки, которые окружали ее, расступились перед ним — и взгляду парня предстали Бэлла Андертон, которая держалась за плечи Стэнли и сам Урис, который, подставив колено, намертво держал ее в своих руках. Билл сочувственно перевел взгляд на кровавое пятно на ее рубашке и попытался мягко отодвинуть руку самой девушки, которая зажимала рану и руку Стэнли, которая покоилась на ее руке, тем самым помогая удерживать поток крови. Ему не удалось — руки Стэнли Уриса тряслись, как в лихорадке. Если бы Билл не видел он бы мог подумать, что это Стэнли полоснули когтем в живот, а не Бэллу — потому что Урис дрожал как в агонии и побелел смертельно. Но него страшно было смотреть — он держал Бёллу в своих руках и никого к ней не подпускал. — С тобой в-все будет хорошо, Бэлла, — тихо прошептал Денбро. — К-лянусь тебе, — девушка подняла затуманенные от боли потемневшие карие глаза и приподняла уголки губ в слабой улыбке. Она ему верит. Пусть делает то, что должен. Ричи тем временем уже решительно взялся за дело — и бескомпромисно ухватился за вывернутую наизнанку руку Эдди. Каспбрак кричал, чтобы тот отвял от него и даже не смел прикасаться, но Ричи, словно не слыша его, уверенно произнес: -Раз. Два, — и на «Три» прозвучал характерный хруст, а лицо Каспбрака вытянулось в крике. Похоже, он все сделал правильно. Не будь Бэлла ранена — она бы наверняка даже похвалила Ричи Тозиера. Подростки начали вываливаться из дома. Беверли с Биллом потихоньку начали выводить Эдди из комнаты, за ними поплелись Ада и Ричи, который после более чем удачного вправления руки «этой истерички Каспбрака», как Тозиер после неоднократно называл Эдди, обхватил талию Ады и, позволив ей опираться о себя, осторожно последовал с ней к выходу, прекрасно осознавая, какой ужас пережила она. В самом конце выходили Стэнли и Бэлла, окруженные двумя парнями. К счастью рана оказалась не такой глубокой, и Бэлла даже смогла сама пойти. Дело оставалось за малым — наложить повязку и продезенфицировать — и будет как новенькая, как обнадеживающе выразился Ричи. Они с трудом выходили — казалось, сил в теле не осталось совсем и они словно…засыпали на ходу. Дом как будто не хотел их отпускать — но Неудачники из последних сил сопротивлялись, вовсе не собираясь сдаваться просто так — без боя. Через пару мгновений они все были на улице — перед крыльцом дома с колодцем — вернувшись к той точке невозврата, откуда и начали свое путешествие. Все вернулось на круги своя — они все снова стояли здесь — словно и не было ничего — словно и не пережили они каких-то жалких пару секунд назад невыносимый ужас и не вступили в схватку со вселенским злом — вот только сейчас они были измученными, напуганными до смерти, растерянными и доведенными до такой степени отчаяния, что готовы были отказаться от идеи продолжать…бороться дальше — среди них были раненые. И сейчас…сейчас здесь были не все. Сейчас их было…меньше. Сейчас с ними не было… -Мариан! — резко — в истерике почти что — вскрикнул Эдди, когда внезапно осознал, огянувшись по сторонам, опираясь на Беверли и Билла. которые осторожно выводили его, что…что кого-то не хватало. И тогда на кухне, когда они все нашли его — когда они лицом к лицу столкнулись с тварью-клоуном — ее не было с ними. Кажется, он только сейчас это понял. Тогда просто…не мог. Не мог обратить на то внимание, не мог заметить отсутствия самого важного для него человека — в силу своей довольно-таки приличной травмы, которая отдавала адским огнем и сейчас — после того, как Ричи с горем пополам вправил его вывернутую руку. Тогда от боли красная пелена застилала взор, и он просто не мог сфокусироваться на чем-то другом — да и можно было ли? Когда тебя окружают кричащие наперебой друзья, чьи лицо перекосило от страха и просто перед тобой возвышается мистический монстр-детоубийца, который явно походил из другой Вселенной и которого невозможно было победить. Думаю, нет. -Куда вы все идете?! — захлебываясь гневно-испуганным потоком слов кричал Эдди. — Куда?! Там же Мариан, Билл! Там же Мариан! Господи они ведь не оставят ее там, правда? Они же не бросят ее там… Они же не могут… Она же там осталась. Они же…они ее потеряли там, среди комнат с жутким желтым туманом, старыми холодильниками, откуда выползают клоуны, этим долбанным колодцем, из которого… Господи, этот монстр…он ведь…с таким же успехом может выбраться из своего убежища, может повторить все свои садистские эффектные выступления-номера — и тогда…тогда Мариан останется там одна. С ним. С этим монстром. И список пропавших детей пополнится еще одним ребенком. Льняноволосой голубоглазой девчонкой с солнечной улыбкой, которой он не успел так многого сказать.

Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Все останется в этой Вселенной, все вращается в этой Вселенной - Возвращается к нам, запуская круги на воде. Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно...

Последнее, что он помнил, перед тем как провалиться сквозь раскрытую пасть дома с колодцем в заброшенную кухню, где пережил самые жуткие минуты своего существования, был ее голос. Он помнил, как она кричала в попытке проломить дверь, помнил звук ее ударов — как отчаянно она колотилась — наверняка до порезов, до болезненных кровоточащих ран, как самоотвержено билась до конца, не оставляя надежды и не сдаваясь. Боже… Билл и Беверли с трудом усадили его на велосипед, оставленный у крыльца дома с колодцем. Эдди без конца причитал и возмущался и все порывался встать. Наверное, пребывание внутри дома с колодцем реально творит чудеса. Потому что прежний Эдди — тот, который еще час назад вошел в этот гребанный дом, первым делом потребовал бы доставить себя к врачу и наверняка еще месяц бы не показывался на люди, тщательно занимаясь лечением своей травмы. Даже если бы Эдди получил впоследствии запоминающегося на всю жизнь похода в дом с колодцем малейшую царапину — он и тогда заперся бы в доме и еще не скоро высунул бы оттуда свой нос — в общем, бежал бы отсюда со всех ног. Но явно бы не порывался вернуться туда обратно за девушкой. За голубоглазой девушкой, которая больше всего на свете хотела спасти пропавших детей. За голубоглазой равнодушной и черствой девушкой, которая чуть не погибла за жизнь других детей — и которая с очень большой вероятностью может так закончить, если они сейчас же не спасут ее. Может, может сейчас ее там эта тварь… Как его… Ну уж нет. Мариан он этому ублюдку не отдаст. Сам умрет — но ее не отдаст. Эдди решительно подскочил и уже намеревался было броситься назад в дом, как Ричи пригвоздил его к месту, тяжело дыша и зло бросив: -Да сиди уже, герой-любовник. Ты на сегодня находился. Тозиер многозначительно переглянулся с Биллом Денбро. Подростки вышли из дома — все, так или иначе, в целости и сохранности. Они вышли живыми, и это уже казалось непохой альтернативой. По сравнению с тем, что могло бы быть… Билл обвел взглядом вышедших. Казалось, подростки дрожали все. Синхронно. Как от ночного кошмара. Как после жуткого-жуткого сновидения, который казался как никогда реальным и который больше всего на свете хочешь забыть. Больше всего суеты сейчас было вокруг Бэллы Андертон. Стэнли, все еще держа девушку в своих руках, давал ей всевозможные ценные указания, тихо, но уверенно приказывая ей, как обходится с собственным ранением. Беверли мгновенно подлетела к лучшей подруге и принялась за помощь. Ей нужно было срочно помочь. Общими усилиями Неудачники дружной гурьбой где-то откопали какое-то подобие повязки — точнее, кто-то безумно щедрый пожертвовал частью своей футболки для девушки, вернее для ее раны. И благодаря Стэнли, который поразительно четко и спокойно действовал в таких ситуациях — точно такие кровоточащие раны были для него обыденнным делом и он на автомате мог оказать необходимую помощь. Никто из Неудачников, конечно же, не знал, что Стэнли волей-неволей вынужден был учиться оказывать самому себе лечение, особенно когда дело касалось всяких ран, ссадин и кровотечений в худшем случае. После всевозможных конфликтов с отцом такие…отметины на теле вовсе не считались редкостью — вошли, можно сказать, в привычку. Но одно дело — накладывать повязку самому глубокой ночью, когда этого никто не видит и самому терпеть боль, к которой он давно привык — и совсем другое — хрупкой девушке, которую он не смог защитить и которая мучительно хмурила брови и тихо стонала, доверчиво прижимаясь к нему. Это он должен был быть на ее месте. Это его должна была долбануть эта тварь. А он…ничего не смог сделать. Ничего. Лишь жалко простоял рядом. После тугой повязки к лицу девушки даже кровь прилила и ей явно стало лучше. Майк вместе с Беном и Беверли копошились вокруг Бэллы и Стэнли, все расспрашивая, чем помочь и что еще нужно для первой помощи. Бэлла, к которой вернулась способность говорить после пережитого боевого шока, смущенно улыбалась и все краснела от такого внимания к себе, ласково отмахиваясь от заботы друзей. Стэнли намертво прижимал ее к себе — девушка ловила руками его шею и повисла на парне, спрятав лицо на его плече и судорожно вдыхая-выдыхая воздух ему в шею, чувствуя тянущее ощущение внизу живота и странный трепет от такой его внезапно-вынужденной близости. Он держал ее за лопатки, намертво обнимая, отказываясь опускать. Руки парня дрожали, будто он пережил сильнейший в мире шок — по сути, так оно, в общем, и было. Он чуть было сам не умер, когда увидел, как она с окровавленным животом припадает к стене и безжизненно сползает вниз. Бэлла улыбнулась про себя — даже тогда, в минуты адской боли, которая прошлась по телу, девушка чувствовала тепло его рук, слышала его голос — мягкий, бархатный, но тревожный тогда, как никогда раньше. Господи, если бы он только знал, как сильно она его любила. И потом, когда она на секунду или же дольше отключилась, когда темнота затягивала ее все больше и больше, возле уха девушка явственно слышала приказы парня, который запрещал ей закрывать глаза — и она покорно сражалсь. И сейчас — во время ее перевязки — Стэнли определенно умеет делать повязку, но поводом для его обучения послужила, как она могла догадаться, очень печальная череда эпизодов-стычек с отцом, о которых парень предпочел бы забыть — девушка буквально чувствовала энергию Уриса, которая словно предавалась ей сквозь его руки, его прикосновения к ней, к ее ране, его безграничная забота о ней. Нет правда, она почувствовала странный прилив сил, который никаким научным обьяснением никак нельзя было описать — точно Стэнли передал ей часть своего тепла, часть своей жизни, чтобы она дышала, чтобы она смогла оправиться от раны, чтобы спасти ее. Ада стояла в сторонке от всех и видела, что Мариан рядом нет. И еще никогда она не ощущала такой ужасающей пустоты — такого страха за свою язвительную хамоватую сестру, которая, возможно, больше никогда не вернется — не выйдет из того дома. И сейчас Ада Кейн отдала бы все на свете, лишь бы дверь отворилась и из нее выплыла бы Мариан со своей коронной ядовитой узмылкой своим королевским неспешным шагом и выдала бы какие-то обидные колкие слова. Что-угодно… Девушка зажмурилась и, сложив руки в молитвенном жесте, прижала их к лицу… Что-угодо… Но пусть она выйдет. Ведь… Ведь Ада даже не знает какого это — без Мариан. Она же не сможет жить без нее. Да, Узерли была ядовитой, непредсказуемой, местами эгоисткой и хамкой, но она была для Ады родным человеком. И если она не выйдет…то Ада просто не будет знать, что ей делать дальше…не сможет вообще что-то делать дальше. Девушка перевела взгляд заплаканных покрасневших изумрудных глаз на дверь, точно гипнотизируя, умоляя открыться и выпустить Мариан. Умоляя в последний раз небо сжалиться и спасти ее сестру. Билл Денбро перевел дыхание и лишь встретился взглядом с Ричи Тоизером, который, упершись руками в колени, выматерился и понимающе кивнул, показав другу неприличный жест. Ричи выдавил нервный смешок и, обведя взглядом окружающих Неудачников и задержав черные глаза на лице своей снежинки, которая испуганно дрожала, в панике в страхе, но не за себя — за Мариан, и смотрела на него потерянным взглядом опухших изможденных глаз, которые очерчивала растекшаяся тушь, тихо вздохнул. Ну что ж. Похоже, сегодняшняя херня одним походом в дом для наркоманов не закончится. Остальные Неудачники сфокусировали взгляд на этих двоих — Ричи и Билл были единственными, кто более-менее сохранились после похода, кто реально мог — физически и психически, наверное, морально войти туда снова. Неудачники смотрели на этих двоих так, будто от них зависела судьба, будущее мира, возможность наступления завтра. От них и зависело теперь — судьба одного человека так точно. Ричи наигранно засвистел и обратился непосредственно к Денбро: -Ну что ты так смотришь на меня, Билли? Поднимай свою задницу — нам с тобой сегодня в героев играть, — Билл тихо улыбнулся — незаметно приподнял уголки губ в улыбке, ни на йоту не разочаровавшись в своем друге — последовал за Ричи, который бодренько поплелся в сторону дома. Парни оглянулись на остальных — и Ричи, окинув развернувшуюся перед ним сцену, даже иронично фыркнул — похоже, у него дежавю. Что-то такое он уже сегодня видел. Билл и Ричи, обменявшись многозначительными взглядами, ринулись вперед — снова в огонь дома с колодцем, начав круг — игру на выживание заново. Ричи даже успел одарить Мариан самыми красноречивыми ругательствами, которые знал, и клятвенно пообещал очень нежно размазать ее по стенке, когда они ее отыщут, от большой любви. Ну нельзя было обойтись без самодеятельности и не отходить от них?! Билл лишь тихо улыбнулся — он знал, что Ричи не оставит Мариан. Что именно они пойдут за ней. Такой круговорот дружбы…наверное…поддержки есть в этом мире… Тогда она добровольно пошла с ними, сознательно подвергая свою жизнь опасности, а теперь они пойдут за ней — и вернут. Чего бы это не стоило. Но в ту секунду, когда Денбро и Тозиер собрались было войти внутрь, массивная дверь отворилась — точнее, дом словно раскрыл пасть — как будто изнутри выпуская…содержимое. Дверь жалобно скрипнула и с глухим стоном, который сопровождался словно…тряской, как будто дом с колодцем трясло — от злости, от нежелания…отпускать свою жертву — оттуда преспокойно вышла — выплыла Мариан Узерли, и дверь мирно закрылась за ней. Ричи и Билл даже рты открыли от удивления. Мариан, казалось, и вовсе не пребывала в шоке. Она была все та же — спокойная, уравновешенная, хладнокровная — вот только задумчивая чересчур, как будто апатична — как будто в ступоре находилась. Она осторожно сошла вниз и поравнялась с Билом и Ричи. — Узерли, — злостно прошипел Ричи, к которому первым вернулся дар речи. — Ты…ты какого хрена черти где шлялась? Ты где пропала? Мы тут с ума чуть все дружной толпой не двинулись! Ты где была?! — он угрожающе приблизился к Мариан, выдыхая из носа пар. Девушка, которую немного шатало — как от морской болезни — подняла на него затуманенные голубые глаза и просто виновато почти что ответила: -Я…я гуляла, — Ричи думал, что ему послышалось. Та Мариан Узерли, которая вошла в этот дом, непременно послала бы его в одно место в ответ на такую его реплику. Но такой тихий, покорный, спокойный ответ этой всегда боевой, решительной, сумасшедшей в своем бесстрашии и рискованности девушки просто обескуражил его. Она прошла вперед — к остальным, и Ричи пораженно пропустил ее вперед. Круто. Ну и где их Узерли? Мариан прошлась по всем уставшим, пустым, вдумчивым взглядом, и внезапно ее глаза остановились на Стэнли. И что-то в них изменилось. Блеклая пелена сна рассеялась — никто из тех, кто окружал ее, не заметил, как желтоватые огоньки в глубинах синевы рассеялись, а привычная лазурь заполнила ее глубокие глаза. Мариан окинула парня с головы до пят и перестала дышать. Он стоял перед ней — живой, реальный.Будто и не было того грозного пророчества. Предупреждения… Господи. -Стэнли, — прошептала девушка неслышно — как тогда, в мире Зазеркалья, когда узнала его в лице самоубицы…