Княжна.

— Что? — крикнула старая аптекарша, чьё пунцовое лицо, просунутое в небольшое окошко, на мгновение показалось перед Леви. — Что говоришь?! Горло болит?       Леви устало кивнул. В другой раз он бы — да не дай бог, а сегодня, во-первых, самому захотелось пройтись, а во-вторых, заболевшая Зоэ — это та ещё головная боль.       В Тросте вся система медицины имела весьма странную схему, от которой голова кругом шла у всех. У Легиона, безусловно, был свой набор лекарств, но раз в неделю он проверялся: отчёты, сводки, документация. И вот спаси Роза, если эти бюрократы не найдут в итоговой схеме этих чертовых таблеток. Раньше Леви лишь усмехался, слушая причудливые байки о важности совпадения данных, но вот, пережив пару собраний, на которых Майка аж трясло из-за каких-то бинтов, он даже спорить перестал. Если в начале месяца было десять пачек бинтов, то в конце тоже должно быть десять, ну или прошу объяснить, куда проебали.       Утром Ханджи проснулась от дикой головной боли. Впрочем, это не помешало сей даме тут же заявиться к капралу в комнату. С важным видом бросив на тумбу свёрнутую купюру, она упёрла руки в бока. — У меня столько дел, что болеть я вообще не могу. Понимаешь, вообще?       Леви мальчиком на побегушках, упаси господь, не был никогда. А вот другом был. Он даже не возмущался: Ханджи щурилась сильнее, чем обычно, шмыгала красным носом и говорила тише обычного — потрясающе. Вначале он подумал, сколько времени уйдёт, пока верный Моблит вернётся со своего небольшого задания, потом о том, как могут сглупить солдаты, посланные за лекарством, а после вздохнул и взял деньги. — Будешь должна.       Полукруглая аптека таилась на углу двух улиц — словно дома образовали косяк птиц, прижимаясь друг к другу каменными боками. Длинные окна были прикрыты плотными чёрными занавесами, кое-где свисали крупные розоватые цветы. Такая же розовая дверь с вырезанным на ней посохом Асклепия и крохотным колокольчиком под самым козырьком. Леви толкнул дверь рукой, колокольчик звякнул, из стеклянной витрины показалось одутловатое лицо аптекарши. — Так, что там болит у вашей несчастной? — снова поинтересовалась она, чавкая мясистым языком. — Голова, — вздох. — Настойку ромашки и шалфея пила? — Вряд ли.       Леви опустил руки на небольшую стойку и стал лениво поглядывать на коробки с разными склянками, баночками, в которых пузырились цветные жидкости. — А чабрец нюхала? — протянула баба, впиваясь в капрала нетерпеливым взглядом. — Младой члавек, у меня, знаете ли, рабочий день идёт, а пока вы тут телитесь, я ничего делать не могу! Решайте быстрее, что вам надо. — Просто дайте что-нибудь от головной боли.       Он уже устал и ругаться не было ни малейшего желания. Сейчас только девять утра и нутром ощущал, что дальше день вряд ли станет милосерднее. Хотелось вернуться в уют родного кабинета, скинуть запылённый из-за этого ужасного ветра пиджак, открыть книгу… Он блуждал среди строк старых страниц последние две недели и, пока от него особо-то ничего не требовали, отказываться от этого досуга не собирался. — Ладно, — она смачно хлопнула ладонями по столу. — Будет вам.       Отошла. Через пару минут из кладовой раздался смачный грохот, писклявая ругань, покашливание, загремели банки. Леви отошёл чуть в сторону, поправил закатанные рукава рубашки. В плотном стекле витрины своё отражение он нашёл слегка мутным и расплывчатым, а за ним — толстокожие банки с какими-то порошками и серые мешки с травами.       Дверь скрипнула, колокольчик звякнул. Раздался хриплый старческий кашель, и кто-то, шаркая потёртыми ботинками, вошёл в аптеку. — Душенька моя, есть что-то от храпа? А то я совсем уже замучил свою жёнушку… Ой.       Старик застыл, замечая, что торговки нет, а в помещении только один невысокий молодой человек, равнодушно рассматривающий полку с травами. — П-простите, простите.       Он нервно засмеялся, прижав к сухим губам смятый платок. — Вечно забываю, что не один, это всё старость… Когда был молод, ожидал всюду толпу, красивых барышень, приятелей. А теперь… везде один. Хорошо хоть моя дорогая всегда дома, всегда рядышком.       Леви не был любителем старческой болтовни, но мужчина был весьма ухожено одет, его борода аккуратно пострижена, да и пах он неплохим одеколоном. В целом, он, скорее, напоминал учителя в отставке: старый, но довольно строгий костюм-тройка, шёлковый платок вместо галстука чуть расслаблен, несмотря на стоящий в углу стул, даже не присел, густые волосы убраны назад, из кармана торчат душки золотистых очков. Вернув платок в чуть оттопыренный карман потёртых брюк, старик приблизился к Леви. — О, — лёгкая улыбка показала два медных зуба. — Я знаю вас, сэр. Вы же тот самый… — Наверное, да, — спешно отмахнулся Леви. — Не любите обсуждать собственные заслуги?       Леви незаметно дёрнул плечом. — Что ж, сэр, — усмехнулся старик. — Я вас прекрасно понимаю. Сам когда-то служил в полиции и был, кажется, неплохим воякой. Правда, получил ранение — весьма глупое и досадное, и ушёл в отставку. После пришлось посвятить себя науке.       Это было уже чуть интересно. Леви повернул голову и внимательно посмотрел на мужчину. Рост и осанка у того были, вопреки возрасту, идеальные, глаза бледно-голубые, почти бесцветные, покрыты поволокой, но смотрят так, что, кажется, вгрызаются в нутро. — И что же вы изучали? — Сомневаюсь, что это будет интересно столь прославленному человеку, как вы. Но припоминаю свою шальную гордость от того, что я был одним из первопроходцев в этой деятельности… Знаете ли, я двадцать лет изучал символы и знаки.       Леви показалось, что аптека как-то странно вздрогнула, и весь этот мир, запертый между двух улиц, среди баночек и мешочков с травами, заблестел и закружился прям в его голове. — А вам не составит труда немного пообщаться со мной? Скажем так: сейчас у меня есть кое-что, способное заинтересовать вас, как учёного. — Ну… даже не знаю.       Дверка кладовой распахнулась, и аптекарша, ещё более красная и потная, чем ранее, выползла к ним, покачивая в руке флакончик с чем-то приторно-розовым. — Роза и мята, — объявила она. — Может, и сгодится. — Вы натыкались на язык, который никто до вас не видел? — торопливо произнёс Леви. — Нечто совершенно новое, живое? У меня есть книга, написанная на таком языке, и в ней есть заметки. К счастью, их-то я прочитать могу, но не всё. Мне очень нужна чья-то помощь.       Старик крепко сжал губы. Было видно, как сильно он хотел снова приступить к работе и ощутить нервное стремление к чужому вниманию, но с другой стороны — уж слишком давно ему мешал кашель и хотелось поскорее вернуться домой к своей старушке. — Это важно. — Хорошо, — вздох, сморщенные пальцы достали из кармана платок. — Пойдёмте, дорогой, покажите мне своё сокровище.

***

      Сегодня папенька пригласил дорогую Алису Филерман, чтобы она позанималась со мной на пианино. Мой прежний учитель — профессор Куртов — к сожалению, недавно скончался, да и уроки с ним не принесли особых результатов. Алиса прекрасный музыкант и очень одарённый учитель, но, боюсь, и ей не удастся помочь мне. Моя несчастная левая нога никак не достаёт до педали, как бы я ни старалась, какие бы туфли не обувала. Фрау Тельза сердобольно предлагает мне скрипку, но, помилуйте: как я смогу так долго стоять, не опираясь? Всё это выглядит таким диким кошмарным сном, что я просто хочу его скорейшего завершения. Надеюсь, Алиса Филерман сразу же найдёт меня ничтожной. — Невероятно, — восхищённо произнёс старик, поднимая вверх голову.       Они сидели в небольшой библиотеке Легиона. Они: старик, Леви, чуть-чуть оклемавшаяся Зоэ, Моблит, заботливо не отходящий от неё, Армин и дежурившая у самых дверей Саша. Старик несколько минут молча листал книгу, и когда все уже устали ждать, он тяжело вздохнул и хлопнул себя по изрешечённому морщинами лбу. — Вы были правы, юноша, я никогда не видел ничего подобного! Да, я прекрасно понимаю записи, сделанные от руки, но вот этот текст… — он чуть покрутил книгу. — Мне и буквы незнакомы! — Но это ведь не может быть другим языком? — спокойно спросила Ханджи. — Я имею в виду, — тут же добавила она, поймав на себе заинтересованные взгляды. — Если это, правда, другой язык, то, выходит, мы можем столкнуться с другой цивилизацией. — О, — поморщился Моблит. — Я бы так не думал. Помните историю Харна Тора? — Кого-кого? — выкрикнула Саша, заглядывая внутрь. — Вы про сказочника Харна? Я читала у него историю о гусыне и солдате, отличная книжка! — Харн Тор, — тихо начал Армин, опускаясь на краешек дивана. — Был очень известным сборщиком фольклора и писателем. Он провёл много лет в поисках интересных легенд и в итоге сложил из них целые книги. Одна из его работ — «О языке и слове» — говорит, что когда-то в мире могло быть очень много народов, и все они общались на разных языках. Если полагаться на теорию Харна, то мы вполне можем сейчас наткнуться на один из тех языков. — Браво, молодой человек, — хохотнул старик. — Я рад, что такие молодые мальчики, как вы, столь осведомлены, но… поймите меня верно: Харн Тор был, прежде всего, сказочником. Как и упоминала ваша прекрасная приятельница: у него есть удивительная сказка о гусыне и солдате. Вот как сейчас помню:       Жила-была старая гусыня.       Детей у неё не было, а гусята, которых она воспитывала в родном пруду по молодости, уже выросли и улетели к далёким берегам. У гусыни была белая грудка и красивый чёрный ободочек вокруг шеи. За этот ободочек многие избегали её и считали проклятой. Даже другие гуси никак не могли поладить с ней из-за этой «чёрной петли».       С годами гусыня перестала горевать и приняла себя. Она часто кружила над гладью пруда и по-настоящему любовалась своим отражением. «Ну и что, что у меня нет семьи, — думала она, — зато я здорова и до сих пор могу летать много и долго».       Однажды на пруд, когда там, кроме гусыни, никого не было, пришёл молодой солдат. Несмотря на молодость, он был уже на нескольких войнах и потерял левый глаз. Солдат был когда-то очень красив, но теперь, повидав ужасы смертей, стал хмур и сер.       Солдат опустился к воде, чтобы умыться, и увидел в зеленоватой глади своё отражение. Прошло уже много времени с тех пор, как он брился и хорошенько прочёсывал свои выгоревшие на солнце волосы. Ему было неприятно смотреть на своё столь быстро постаревшее лицо, и солдат со всей силы ударил кулаком по воде.       Гусыня, заметив это, испугалась. Но она была, правда, мудрой птицей и видела тоже много войн. Она подошла к солдату и прижалась головой к его ногам. — Куда ты идёшь? — спросила она. — Никуда, — ответил солдат. — Я просто хожу. — Если ты никуда не идёшь, значит, ты стоишь. — Значит, стою.       Гусыня предложила солдату остаться. Он засмеялся и сказал, что не птица и не сможет жить возле пруда. И тогда гусыня ответила: — Лучше жить у пруда, чем стоять и злиться на то, что пруд показал тебе твоё лицо.       Тогда солдат перестал смеяться. Он снова подошёл к воде, умылся и хорошенько промыл голову. Когда пыль и грязь стёрлись с его лица, оказалось, что он всё так же хорош. — Иди дальше, — сказала гусыня. — Знаю, где-то ты обязательно найдёшь тех, кто захочет, чтобы ты к ним шёл. — Прекрасная сказка! — воодушевлённо закивала Саша, прислоняясь боком к дверному косяку. — Правда, отец всегда добавлял: »…и спустя два года гусыня снова увидела на пруду того солдата, был он чист и ухожен, а на пальце его блестело кольцо…» — У этой сказки несколько окончаний, — махнул рукой старик. — Кто-то любит даже детей приписывать. И вообще, я слышал версию, где он забрал гусыню с собой. Но это вообще глупость… — О чём сказка? — сухо поинтересовался Леви, откидываясь назад. — Ты не понял? — усмехнулась Ханджи. — Ну конечно. Гусыня, у которой ничего не было, жила на пруду и наслаждалась этим. Она была вполне счастлива, несмотря на свои дефекты. А солдат, который был молод и хорош, потерял цель в жизни, потому что не знал, что ему делать. Гусыня напомнила ему, что надо просто найти то, что будет вдохновлять жить, и спустя время он нашёл. Да, итоги сказки разные, но суть-то одна: сколько бы ты не пережил, пробуй выбираться из этого дерьма. — Как, блять, это относится к книгам? — спросил Леви. — А мы разве не Харна Тора обсуждали? — хихикнул Моблит. — Да-да, — закивал старик. — Я хотел сказать, что этот человек, прежде всего, сказочник, а уж потом — человек от науки. Его «Язык и слово» — это сборник старых слухов… Книжка, над которой смеялись все учёные мужи Сины. — Учёные мужи Сины до сих пор смеются над тем, что женщины носят оружие, — вкрадчиво выпалила Ханджи. — Так что, поверьте, это не самые авторитетные люди. Что думаете лично вы: есть ли шанс, что эта книга написана одним из тех языков?       Старик задумчиво почесал серебристую бородку. — Но он невозможно мал. — Другие языки, народы, фольклор, — Леви едва не закатил глаза, — это всё, конечно, чудесно и даже интересно, но, вообще, может помочь мне понять эту книгу?       Ханджи чуть вскинула голову и встретилась взглядом с Моблитом, они одновременно качнули головой, будто молча что-то обсудив. — Леви, — начала она, размашисто хлопнув капрала по спине. — С каких пор ты так зациклен на книжке? Что, проникся? — Да не то чтобы, — поморщился капрал. — Просто…       Просто почему она выбрала именно эту книгу? Зачем писала на ней? Связаны ли её строки с содержанием книги? О чём думала, когда читала? Понравится ли ему? — Просто это исключительно в рамках нашей работы, — договорил Моблит, заглядывая в книгу через плечо старика. — А, извините, я тут заметил: страницы пронумерованы. Но вот вы листали, и я не заметил некоторых. Например, нет страницы номер 36. — Оу, — старик аж привстал. — Точно-точно. И 47, и 52. Да-да, вы совершенно правы, их кто-то вырвал. — Леви, — Зоэ внимательно посмотрела на капрала. — Ты уже замечал это? — Нет.       Ему резко не понравилось, что, даже изучив книгу, он упустил такой факт. Может, стоило больше смотреть, чем читать? Или же стать проще, замечая детали, а не раздумывать о всякой эфемерной глупости?       Что он вообще делал? Читал часами, перечитывал, искал в голове образы? Кто позволил ему заниматься подобной ерундой? Зачем? Почему он, боевой офицер, тратит так много времени на глупую книжонку?       Леви вдруг ощутил странное чувство отвращения и едва не сорвался, чтобы уйти, но старик вскинул вверх руку и медленно произнёс: — Вот тут, на сотой странице, этот человек пишет то, что мне, ей-богу, знакомо. Вы только послушайте:       Как же забавно и грустно понимать: смерть была бы избавлением от всего и даровала бы столько радости. Я не могу чувствовать ненависти к несчастной, но как бы хотелось, чтобы Лаврецкому и Лизе случилось быть вместе. Но судьба и в книгах непримиримо жестока, а что говорить о нашей жизни. Вот, например, когда папенька встретил мою мать…       Прежде Леви не читал ничего о её матери, и ему резко не понравилось то, что это прочтут другие. Он медленно прикрыл глаза, стараясь вслушиваться только в читаемые строчки.       …когда папенька встретил мою мать — урождённую Ядвигу Возняк, красавицу полячку, он влюбился в неё с первого взгляда. Даже посмотреть не успел — услышал, как она распевалась под сводами старого храма. Юная — матери не было и четырнадцати, в искусно сшитом небесно-голубом платье — она стояла посреди храма, приложив руки к груди. Её длинные чёрные волосы волнами ниспадали до самых колен, а белая кожа почти что светилась в полумраке. Он был ещё офицером и был послан в Польшу по особому заданию от жандармерии, к которой ныне папенька испытывает, разумеется, самые негативные и мрачные чувства. Но об этом позже… Когда он услышал её звонкий, чистый голос, то сразу же влюбился. Уж потом он увидел и длинные волосы, и красивое лицо, и взгляд, полный нежности, с которым она глядела на него до самой своей кончины. Отец забрал Ядвигу в Москву сразу же, отдав её отцу клятвенное обещание жениться на девушке немедленно. Так и сделал. Через неделю они обручились в церкви в Мещанской слободе. Они были по-настоящему счастливые. Мне часто рассказывали о тех трепетных знаках внимания, что оказывали друг другу родители. Они всегда были вместе, касались друг друга, смотрели так, что все прочие должны были степенно притупить взор… Наверное, где-то в душе мне бы тоже хотелось, чтобы и меня так любили. Но я знаю, чем закончится история, поэтому не желаю радовать себя ничтожными иллюзиями своей несчастной души. Моя маменька скончалась от ужасной болезни, когда мне было десять лет. До сих пор с ужасом и слезами вспоминаю, как она кричала от боли, а отец сходил с ума, не выпуская её руки. Да, они любили друг друга. Но она ушла, покинув нас, а он с тех пор весь покрыт вуалью такой печали, что мне кажется — в ту ночь господь забрал двоих. Нет, книги правдивы в своей бесконечной печали. Нет счастливой и большой любви. А такие, как я, не должны терзать себя надеждами, ибо…       Старик вдруг умолк и резко поднял голову. — Я не хотел читать так долго. Простите. Эта юная леди так очаровательно пишет. Какая грустная история… Ах. Вообще, я говорил, что мне это знакомо. Выше она писала, что некая пара не может быть вместе, потому что жена этого мужчины отчего-то оказалась жива. Так вот, моя дорогая супруга тоже часто рассказывала мне про одну книгу, и кто знает, откуда она её взяла, но там почти то же самое: молодая дева не может быть счастлива, ибо её возлюбленный оказывается женат, но почему-то скрывает свою благоверную в собственном доме. Правда, она оказывается безумной, но… — Ваша жена хорошо помнит эту книгу? — быстро спросил Леви. — О, да, конечно. Она очень любит её. — И что мы ждём? — резко подскочила Зоэ, и стёкла её очков вспыхнули в свете свечей. — Надеюсь, она не будет против поздних гостей?

***

— Хах! Ну и задачку ты мне подкинул, Костас.       Она была совершенно другой. В отличие от своего супруга, женщина оказалась довольно полной, невысокой. Она еле заметно хромала на правую ногу и сильно щурилась, вглядываясь в лица. На ней было простое серое платье, украшенное крупным белым воротником из кружева, и массивные серьги, которые то и дело путались в седых волосах. Сами же волосы женщина распустила, спокойно уложив локоны на чуть сутулых плечах.       Дверь пришедшим, несмотря на довольно позднее время, она открыла сразу. У мужа ничего не спросила, терпеливо выслушала всю историю, а затем добродушно разлила чай по тонким фарфоровым чашкам. — Признаться честно, у нас давно не было гостей, готовых ломать головы над книгой. Когда я видела таких последний раз? О, дайте-ка подумать… Кажется, пять лет назад, когда ты, дорогой, ещё преподавал. Точно, и вот здесь, — она указала пальцем на кресло, в котором сидел Армин. — Прям вот здесь сидел тот красавчик, Клод Дюрбен, до сих пор помню его смазливое лицо. — Ваш муж сказал, что вы знаете одну книгу… — торопливо напомнил Леви, поднимая со звенящего блюдца чашку. — О муже, что скрывал свою супругу. Вы можете рассказать нам? — Ох, разумеется. Но… — она взмахнула руками и быстро прошла на кухню. — Но позвольте вначале угостить вас свежим печеньем? Я испекла его накануне. Очень надеюсь, что не переборщила с сахаром… — Печенье чудесное, — сказала Зоэ, лишь взяв выпечку в руки. — Но книга… — Честно признаться, я даже не знаю, как она называется. Услышала как-то… Вот и запомнила. — Прошу вас, — вздохнул Леви. — К делу. — Да-да, конечно. Это история о несчастной сироте, что волею судьбы попала в дом к богатому, но весьма мрачному человеку. После многих переживаний они, к моей радости, влюбляются друг в друга, но оказывается, что он женат, а его законная жена всё это время была спрятана в этом же доме. — Вот видите! — многозначительно повысил голос старик. — Явное сходство с той книгой. — Погодите, — Армин чуть приподнялся в своём глубоком кресле. — Вы читали эту книгу, или вам кто-то рассказал? — Увы, рассказал, — вздохнула пожилая дама. — И при этом очень давно. Но я была так тронута, так тронута… — Ясно, — задумчиво кивнула Ханджи. — Но вам знакомы имена… — она посмотрела на Леви, ожидая помощи. — Лаврецкий. Это всё, что мы выяснили о персонажах. — Н-нет, — качнула головой старушка. — Там совершенно точно были другие имена.       Леви устало вздохнул. Он с самого начала чувствовал, что это была крайне глупая идея. С начала — с того момента, когда решил взять в руки книгу. Чем дальше они искали, тем бессмысленнее был поиск. Люди привносили свои истории, опутывали его, стирали грани между правдой и вымыслом. Они превращали даже потенциально возможную истину в домысел. Может, однажды придёт тот, кто расскажет ему, что это за язык и про что говорит книга, но сейчас Леви запутывался лишь ещё больше.       Он медленно встал, поблагодарил хозяйку за чай — правда, неплохой — и двинулся к дверям, по пути замечая, как идеально лежат кружевные скатерти на столах и тумбах. У самых дверей его окликнул старик, снова доставший свой измученный платок. — Вы не найдёте автора книги, сэр. Таких историй, наверное, много. А знатоков языка очень мало. Харн Тор умер три года назад, и я не знаю никого, кто так же был помешан на слове. — И что вы предлагаете мне? — спросил Леви, искренне надеясь, что советом будет оставить это в покое.       Но старик лишь усмехнулся. — Ищите не то, что надо искать, а то, что вам хочется. Зачем вам книга, капрал Леви, если вас интересует только эта незнакомка? Ищите её, обязательно ищите её.