Иллюзия

«Муки Ада» — книга авторства писателя Акутагавы Рюноскэ.

      — Осаму, я настаиваю на том, чтобы ты не упрямился, словно малый ребёнок, а понял меня или хотя бы попытался, как настоящий взрослый человек. Я знаю, ты можешь, поэтому возьми себя в руки и выслушай.       Мори Огай, человек, привыкший приказывать, потому что в последнее время стремительно приближался к месту правой руки босса и даже без этого заведовал целым медицинским центром, впоследствии присоединённым к Портовой мафии, никогда никого не просил сделать одолжение. То, что сейчас сказал наставник, очень насторожило и даже испугало Дазая. Насколько всё должно быть серьёзно, чтобы заставить голос этого человека дрогнуть и пропустить интонацию растерянности?       — С сегодняшнего дня ты должен забыть имя Чуи. Я думал, что ты поиграешься со своей фантазией и успокоишься: такое бывает у детей, растущих в одиночестве, — однако это зашло слишком далеко. Подобного я даже предположить не мог, полагаясь на твою психическую устойчивость. – Огай покачал головой каким-то своим мыслям. – Но по моим меркам, ты всё же достаточно взрослый, чтобы приступить к службе раньше, чем это положено уставом, так что в следующем году я попрошу босса об этом. Для этого твоих навыков более чем достаточно, и подниматься по карьерной лестнице ты будешь намного скорее, чем любой твой сослуживец. Но взамен я настаиваю на одном — забудь о Чуе. Его не существует. Любая попытка цепляться за эту иллюзию может негативно влиять на твою психику, говорю тебе, как врач. Не стану вдаваться в подробности, но спроси, если не веришь.       — Я отказываюсь, — лицо Дазая, поначалу хмурящееся, неожиданно разгладилось. — Забыть друга — значит предать его. Даже если бы его и вправду не существовало, я постарался бы изо всех сил сохранить его образ в каком-нибудь дневнике или альбоме, чтобы не вышло такого предательства, на которое вы меня уговариваете. Но Чуя абсолютно точно реален, и предать настоящего человека я тем более не хочу.       Мори тяжело вздохнул и прикрыл глаза, по привычке спрятав руки в карманах белого больничного халата. Дазая буквально встряхнуло, отчего он до боли вцепился в подлокотники кресла, на котором сидел. Наставник так делал, только если совсем разозлился…       — Ты же знаешь, что твоё упрямство не доведёт до добра, — вкрадчиво начал Огай, медленно приближаясь. — Может быть, в этот раз за одну фразу тебе ничего и не будет, но не забывай о том, что злоупотреблять подобными речами не следует. И в мафии тебе пригодилось бы умение не высовываться, когда отразить возможную атаку нечем.       Осаму вжал голову в плечи и зажмурился, как вдруг ощутил на щеке прикосновение металла. Скальпель аккуратно прошёлся через подбородок к другой стороне лица, а потом медленно спустился к шее. Прибор якобы случайно задевал за края бинтов, оттягивая их и усиливая давление то с одной, то с другой стороны на обе сонные артерии, и особенно задержался в месте щитовидной железы.       Хоть Дазай и слыл непробиваемым и был для Мори лучшим учеником в эмоциональном плане: не устраивал истерик при пытках, не плакал над смертями, не вёл бесконечных бесед о несправедливости жизни, — только вот втайне дико переживал по поводу всего, что происходило вокруг него, и любая такая взволнованность вызывала душащее ощущение внизу шеи. Сказывалась не лучшая наследственность с проблемами щитовидной железы. Поэтому скальпель бывал частым гостем именно в этой области. Параллельно с ним уже сзади пальцами оттягивался нижний бинт, что вызывало совершенно неприятное чувство удушья, из-за которого приходилось резко вдыхать воздух в подсознательном страхе, что этого больше не получится сделать.       Правда, во время таких махинаций Дазай не открывал глаза — это было неконтролируемое моральное качество, которое просто не давало раскрыть ужас, застывший в глазах. Как бы неподвижно Осаму ни сидел, он боялся действий Мори, как ничего более в своей жизни. Может, конечно, в уголках подсознания и оставались так сразу не возникающие в памяти детали, но происходящее сейчас оставалось истинным кошмаром.       Неожиданно Огай схватил его за забинтованное левое запястье.       — Чего скривился? — заметил наставник переменившееся выражение лица. — Неужели опять?       Прячущие руку повязки легко разошлись под, судя по всему, уже ножом, умело проведённым у самой кожи, однако совершенно не задевшим её. Взгляду Мори открылась почти белоснежная рука с частыми коричневыми, белыми и тёмно-красными полосами разной длины, а на запястье красовались яркие, ещё не зажившие болячки совсем свежих ран.       — Изволь ответить на мой вопрос.       Дазай молча кивнул, продолжая жмуриться, и только резко и шумно вдохнул, когда канцелярский нож царапнул кожу рядом с одной из красных полос.       — Вот так ты это делаешь, да? Ну как, нравится?! — наставник распалялся, что пугало Осаму всё больше.       Нож вошёл в кожу глубже совсем рядом с веной, в самом чувствительном месте запястья. Затем оставил новую рану чуть сбоку. И ещё, и ещё. Рука покрывалась полосами с выступающей мелкими каплями кровью и начала неистово ныть, хотя Дазай подобного не чувствовал, когда резал себя сам. Это сейчас чувства обострены от эффекта неожиданности в виде чужих действий, не своих, или прежде жгучий морок ненависти к себе сжирал столько физических ощущений?       Как правило, страдала левая сторона. Не хотелось, чтобы кто-то хоть единожды увидел, как ему тяжело писать на занятиях, ведь часто, будучи в невменяемом состоянии, Осаму наносил себе слишком глубокие раны, после чего от боли и слабости не мог даже сжать кулак. С правой начиналось, а на левой заканчивалось — когда та уже горела и из-за стоящих на глазах слёз казалась сплошным красным полотном.       — Как ты не понимаешь, насколько своими накрученными суицидальными глупостями и детскими фантазиями пятнаешь мою репутацию, — шипение Мори чуть ли не оглушило. — Ученик врача — сам больной, шизофреник, просто вслушайся в это! Непоправимый позор. Так что прекращай или болтай о своих галлюцинациях только с госпожой Озаки; она единственная, кто тебе верит, почём зря, я считаю. А про изрезанные запястья сил моих нет больше говорить.       Вдруг Огай поднялся и направился к шкафчику над столом. Дазай всё так же не открывал глаза, однако определил направление движения наставника по потоку воздуха и крадущимся шагам. Запахло аптечкой. Новый ветерок и шуршание совсем рядом оповестили о том, что Мори присел на корточки перед воспитанником и открыл новую упаковку бинтов.       Когда по руке осторожно прошлись ватой, смоченной в перекиси водорода, все раны, в том числе уже зажившие болячки, дико защипало до такой степени, что Осаму начал тихо поскуливать, почти прокусил губу и всем телом дёрнулся. Он буквально ощущал на себе заинтересованный взгляд врача, которому больше подходила характеристика садиста; тот повторил процедуру, вызвав такую же реакцию. Через пару минут запястье уже было забинтовано, а края повязки уходили далеко вверх по руке; наверное, даже из-под короткого рукава футболки их не будет видно.       В полной мере Дазай «очнулся» только через несколько минут после ухода наставника. Смерил пустым взглядом новый бинт, осторожно ощупал низ шеи, в два шага преодолел расстояние от кресла до кровати и упал на мягкое покрывало, почти мгновенно проваливаясь в сон, успевая подумать, разве что, о том, на какие жертвы идёт ради Чуи.       Как же легко удалось отделаться в этот раз.

***

      — Сколько мы с тобой уже знакомы, а ты всё так же ходишь с забинтованными руками, — беспокойно заметил Чуя. — Тебе нравится белоснежная кожа, и поэтому ты не хочешь загорать? Или тебе не разрешают, потому что ты член семьи, которая всё ещё придерживается старых традиций?       Дазай даже рассмеялся от наивности предположения.       — Нет, не поэтому. Просто я не люблю себя.       — В смысле? — рыжеволосый мальчишка недоуменно уставился на него, перестав заплетать светлую траву около своих ботинок в косички. — Мне мама постоянно говорит, что себя нужно любить в первую очередь, иначе будешь всю жизнь бегать в поисках чужого внимания и никакого счастья не сыщешь. Кто тебя полюбит, если ты сам не можешь показать, как тебя любить?       — В точку, — Осаму грустно улыбнулся и прикрыл глаза. — Меня не за что любить.       — Не перегибай. У тебя кожа белая, как будто аристократическая, мне ещё не доводилось такой видеть. Только у новорождённых. — Чуя повернулся к другу и стал внимательно осматривать его в поисках чего-нибудь ещё. — И глаза у тебя… Хм, не знаю даже. Есть в них что-то такое необычное, но мне сложно сказать, что именно. Просто ни у кого из моих знакомых нет подобного странного взгляда… Слушай, пусть мы с тобой не так давно дружим, но я полностью уверен, что тебя есть, за что любить. Неужели нет таких людей, которые проявляют к тебе заботу?       — Сестрица, может быть, — задумался Дазай. — Она часто делает для меня приятные вещи. Есть ещё наставник, но я не уверен, что он меня любит.       От мысли, что Огай любит его, Осаму едва не захохотал. Пусть Элис свою любит, а ему такого, извольте, не надо.       — Ну вот видишь, — Чуя лучезарно улыбнулся; его рыжие волосы, кажется, были лучшим обрамлением для такой светлой эмоции. — Иногда и одного близкого человека достаточно. И вообще, если хочешь, я тоже буду любить тебя. Если это правда нужно. Не хочу, чтобы ты ненавидел себя, — мальчишка непроизвольно бросил взгляд на забинтованные руки друга. — Не страдай, пожалуйста, а мы будем тебя любить, чтобы ты был уверен, что совсем не так ужасен, как кажешься самому себе.       — Любовь слепа и закрывает людям глаза на самые страшные злодеяния, — скривил губы Дазай, отводя взгляд. — А хотя, знаешь, люби меня. Так сильно, чтобы я точно понимал, что не один в этом мире и не все люди на планете считают меня совершенным злом. И чаще говори мне об этом.       — Это сделает тебя счастливым?       — Наверное, да.       — Тогда, — друг снова улыбнулся и уверенно произнёс: — Я люблю тебя. Ты замечательный человек.       Однако через пару секунд Чуя, не сдержавшись, нахмурился и приподнял шляпу, чтобы почесать затылок. Так друг постарался скрыть от Дазая не совсем уместную эмоцию, но тот всё равно заметил её. «У него в голове не укладывается, как образованный, окружённый заботой и кучей нужных и не очень вещей ребёнок из богатого дома может быть так несчастен», — понял Осаму. Огорчение на его лице не укрылось и от Чуи.       — В общем, дорогой мой печальный и надуманно одинокий друг, я люблю тебя. И ты не один. У тебя всегда есть твоя сестрица и я.

***

      — Оса-а-аму, — тихо звали в тишине комнаты.       Из окна доносилось стрекотание сверчков. Судя по тому, что фонарный свет, радующийся раздвинутым занавескам, не бил в закрытые глаза, отбой уже дали.       — Сестрица? — наконец сориентировался Осаму. — Что ты здесь делаешь?       — Прости, что вот так врываюсь среди ночи. Я очень волновалась, вышедший от тебя господин Мори был готов рвать и метать и даже не стал разговаривать со мной. Как ты?       — Спасибо, уже всё хорошо, — воспитанник взял руку Озаки и прижал к груди. — Чувствуешь, как сердце бьётся? Это оно тебя и Чую любит.       — Я тоже люблю тебя. — Дазай был уверен, что девушка улыбнулась в темноту. — Отдыхай тогда. Спокойной ночи, всё будет хорошо.       «Я люблю тебя. И ты не один. У тебя всегда есть твоя сестрица и я».