Иллюзия

«Свет, ветер и мечты» — произведение писателя Накаджимы Ацуши.

      Было холодно, словно из распахнутых по всему помещению окон тянуло ночным сквозняком, пахнущим спящей загородной природой вперемешку с ароматом какой-то еды. Кухня это, столовая, полуночная закусочная? Вокруг абсолютно темно, не разобрать; остаётся надеяться только на слух и обоняние.       Дазай не впервые видел этот сон, но ясности это не прибавляло. Только с каждым разом приходило всё большее убеждение, что происходящее — не генерация его больной фантазии, а чей-то чужой кошмар. И возможно, даже кошмар наяву. Осаму барахтался в зыбком непонимании, пока независимо от себя вздрагивал из-за любого звука, забивался в угол, кажется, за каким-то большим ящиком и сумбурно нашёптывал что-то на языке, похожем на узкоместный английский диалект.       Иногда Дазай в теле несчастного и перепуганного, но, вроде, небольшого человека неслышно подбирался к неаккуратной светлой дощатой двери, через прорехи в которой глаза после полной темноты резало глухим светом, идущим снизу. Второй этаж, чердак? Было душно, но в то же время отовсюду продолжало тянуть сквозняком; голые ступни вмиг отзывались ощущением, близким к оледенению, а руки опоясывали мурашки.       Откуда-то Осаму знал, что там, за дверью, крутая винтовая лестница. И оттуда могла прийти опасность, от мысли о которой маленького человека передёргивало, заставляя жмуриться и отчаянно мотать головой либо даже пятиться в сторону, скрываясь не пойми от чего в темноте. Изредка, на миг, в луче неприятного освещения прямо перед лицом мелькали тёмные, отливающие по краям каким-то рыжим пряди, которые человек не спешил убирать, словно жалко думал о том, что они способны побыть хоть небольшим укрытием.

***

      Сегодня Дазаю вновь пришлось проснуться незадолго до общего подъёма, и время до сигнала из-за двери он предпочёл посвятить разбору странного сна. Утро выдалось пасмурным; сквозь забытые с вечера раздвинутыми занавески комнату наполняла унылая серость. Хотелось зарыться поглубже в одеяло, спрятаться в подушке и застрять во временной петле этого момента, бездумно глядя в окно. Впрочем, Осаму так и поступил.       Только подумать было о чём. Герой сна Дазаю принципиально не нравился и даже заслужил его неприязненное отношение. Любая человеческая слабость, согласно воспитанию Мори, не имеет оправдания, даже если это сон. А человек в ночном видении показался Осаму истинным дураком; всё это время он только прятался не пойми от чего, трясся, словно выгнанный голым в метель, ещё и молился вдобавок. Но так ни разу и не вышел лицом к лицу к своей опасности, не встретился с ней напрямую — лишь косвенно, в собственных спутанных мыслях, приправленных первородным человеческим страхом. Пока Дазай не разобрался в причинах такого поведения, он отказывался понимать и тем более оправдывать героя сна.       Пусть Осаму не был человеком верующим, в этом плане он старался проявлять лояльность к другим; наученный наставником, он держал в голове установку: занимайся, чем хочешь, пока это не мешает работе. Веруй, сколько душе угодно, но не позволяй этому выходить за рамки разумного. А в данной ситуации, по мнению паренька с будущим грозного мафиози, эта вера как раз-таки не вписывалась ни в какие рамки, даже самые общие. Человек упорно не принимал никаких действий по физической борьбе со своим ужасом, по устранению проблемы, а лишь абсурдно молился, будто это могло помочь ему. Успокоить — вполне, в этом Осаму ни капли не сомневался, но с подобными вещами — раз можно — нужно же что-то делать!       Безрезультатная, молчаливая злость продолжала пылать мрачным огнём до той поры, пока Дазаю в голову не закралась мысль, что маленьким рыжеволосым человеком из снов может быть Чуя. В силу ещё несколько мечтательного подросткового возраста Осаму идея была привлекательно похожа на правду: кто не мечтал влезть в чужую голову и подсмотреть пару спрятанных от чужих глаз секретиков? И образ мыслей, и отсылки к внешности, и даже юркая походка, напоминающая беличью, казались близкими наивному, доверчивому мальчишке, коим и являлся друг. Только вот происходящие кошмары оказалось непросто представить в реальной жизни: чего может так панически страшиться этот весёлый и простой ребёнок, который, кажется, и не видел в жизни никакой жестокости. Или видел? И так умело прячет это?       Осаму был уже готов поверить в безумную для него теорию, пока не наткнулся на одну принципиальную несостыковку. Здесь, на глухой окраине города, в ближайшей школе — насколько мог судить Осаму, именно туда был устроен Чуя — английский наверняка преподавали средне; откуда друг мог владеть языком локально и настолько точно, как услышал Дазай, оставалось загадкой. На языковых уроках в обычных школах никто не учит молитвы… Неужели друг вправду скрывает что-то непередаваемо важное? Или всё-таки у Дазая развивается настоящая паранойя с его склонностью к анализу и сопоставлениям? Может, всё, что он видел, действительно обычная подсознательно сгенерированная картинка?       В любом случае, в голове быстрее ветра зародилась идея для проверки возникшего подозрения. И возможность провернуть маленький эксперимент с наивным и доверчивым мальчишкой уже нарисовалась.       Мори за завтраком не было. Свою любимую Элис он, разумеется, прихватил с собой. Зато в столовой Дазая уже ждала сестрица Коё, пребывающая в рассеянно-усталом настроении, что несколько обеспокоило Осаму. Девушка, не сразу обратив на воспитанника внимание, медленно кивнула ему и жестом обратилась к охраннику на входе с просьбой покинуть комнату.       — Доброе утро. Присаживайся, мы можем начинать завтрак одни. Господин Мори отлучился на полдня в штаб — там снова какие-то проблемы с боссом; кажется, его крайне беспокоит преданность некоторых членов верхушки мафии.       — Нервозность босса начинает вызывать не то что вопросы, а настоящие подозрения. Это только я так думаю, или Мори умалчивает, насколько психическое состояние главы нестабильно?       Дазай внимательно присматривался к Коё, которая только бросила на догадливого воспитанника короткий взгляд и ничего толком не ответила, пробормотала только нечто вроде: «На то он и доверенное лицо, чтобы хранить подобные тайны».       Некоторое время завтракали молча, пока наконец Осаму не стала душить мысль о разговоре про сон. Думалось, что рассудительная сестрица непременно разберётся в путанице его мыслей.       Рассказывал он недолго. По внимательному и проницательному взгляду собеседницы сразу было понятно, что она знакома с подобным явлением, поэтому некоторых подробностей можно и избежать.       — Первое, что приходит на ум… — подала голос Озаки по окончании рассказа. — Возможно, тебя терзают потаённые страхи, в которых ты сам не можешь разобраться. Они мрачными тенями скапливаются в твоей душе, отодвигаемые далеко-далеко в течение дня, и вырываются из подсознания лишь с приходом неконтролируемых снов. Ты не обретёшь ясность, пока не разберёшься с внутренней бурей наяву; тебе нужно понять природу ужаса, засевшего глубоко внутри, и в какой-то момент постараться отпустить его.       — Но если никакого страха внутри меня нет? — осторожно высказался Дазай. — Могут ли подобные сны означать… что-то другое?       Сестрица Коё мягко усмехнулась.       — Ты думаешь, это какие-то послания свыше?       — Я смею предполагать, что это чьи-то кошмары. Причём, происходящие с человеком не во снах. Я вижу их не позже двух-трёх часов ночи, хотя обычные страшные сны всегда приходили ко мне разве что под утро.       Собеседница посерьёзнела. Однако по её виду сразу стало понятно, что она поняла, к чему клонит воспитанник, но сама такую версию не рассматривает. И вряд ли вообще поверит в неё.       — И чьими, ты думаешь, глазами ты смотришь на мир в своих снах?       — Некоторые факты, которые я сопоставил после пробуждения, наводят меня на мысль, что это может быть Чуя.       Озаки молчала. Дазай, признаться, и сам уже несколько пожалел, что завёл этот разговор, — уж больно по-детски нереалистично он звучал. И даже испугался, что сестрица Коё, подобно Мори, отвернётся от него со своей верой в существование Чуи. Да и сейчас наверняка не может подобрать осторожных слов, чтобы разуверить собеседника в его больных соображениях.       — Мы можем не говорить на эту тему, если…       — Прости, Осаму, — перебила его Озаки. — Я просто слишком задумалась над тем, что ты сказал. Всё в порядке, не стоит молчать, если тебе хочется поговорить о том, что тебя сильно тревожит. Помнишь ведь?       Воспитанник кивнул, хотя недоверчивые мысли всё ещё не покидали его.       — Раньше никогда не думала, что такое бывает в реальной жизни, а не только в художественной литературе, — задумчиво протянула сестрица Коё, потирая большим пальцем ручку своей чашки с утренним кофе. Дазай подметил этот нервный жест и лишь уверился в своих догадках. — Существуют такие люди, соулмейты, предназначенные друг другу судьбой. Когда ты рождаешься, тебе уже назначен свой человек, твоя родственная душа. В книгах это описывается по-разному: узнать соулмейта можно по каким-то меткам, или особым ощущениям при прикосновениях, или даже путешествиям по чужим снам. Далеко не всегда получается сразу определить, кто тот самый человек, и встретить его тоже крайне непросто. Иногда это происходит даже под старость.       — Судьба — штука несправедливая. Кто бы сомневался, — вклинился Дазай. Теория не показалась ему реализуемой, но заинтересовала подростковый ум.       — Соглашусь с тобой, — мягко улыбнулась Озаки. — Иногда так случается, что человек умирает до встречи со своей родственной душой. Как страшно и одиноко становится, когда каким-то образом узнаёшь, что никогда не сможешь обрести тепло от присутствия в жизни того самого человека…       Коё замолчала. Осаму не посмел прервать воцарившуюся тишину: кажется, девушке было, о чём подумать. Её светлое лицо, несмотря на завидное самообладание, приняло такое расстроенное и разочарованное выражение, будто на её глазах только что разбилась хрустальная ваза всех её надежд и искренних мечтаний. Правильно говорят, что красиво рассуждать о личных трагедиях могут только романтики и, в общем-то, уверенные страдальцы.       — Если ты правда уверен в том, что видишь в своих снах жизнь Чуи «от первого лица», постарайся непременно узнать, правда ли это. Намекни ему как-нибудь, обязательно спроси; мало ли, вдруг и правда окажется, что все твои кошмары происходят наяву, но с другим человеком.       Дазай просиял.       — Спасибо. Спасибо огромное, — затараторил он.       Его поняли. Его поддержали. Даже если все эти слова — бесстыдная ложь, Осаму был бесконечно благодарен за неё; озвученные мысли сестрицы были близки к его собственным, и Дазая ничто не успокоило бы сейчас так, как состоявшийся простой разговор. Ведь в нём получилось озвучить все тревожные предположения, которые мучили на протяжении долгого времени. А ещё — получить прекрасный совет. Теперь всё точно разрешится!       После поспешного, но подкреплённого радостными эмоциями ухода Осаму в комнату, Коё ещё долго сидела за столом. Одна мысль не оставляла её: если Дазай и вправду видит сны из жизни Чуи, то все сомнения по поводу иллюзорности друга отпадают. Потому что даже в мире, где живут одарённые магическими способностями люди, не существует такого явления, как ментальная связь — во всяком случае, в том виде, в каком описал её воспитанник мафии. И этот мальчик Чуя — только в голове Дазая.       Подошедший охранник встревоженно поинтересовался самочувствием. Девушка подняла на него взгляд, после чего уставилась куда-то перед собой.       — Простите, госпожа Озаки, вы в порядке? — настойчиво повторил мужчина в чёрном, слегка наклоняясь к ней.       — Да-да, всё… хорошо, да. — Сестрица Коё с нажимом протёрла виски, стараясь немного привести себя в чувство. — Попросите для меня бокал вина, пожалуйста. Я слегка… расстроена, да… Попросите в кухне.       Охранник недоверчиво выпрямился, но поспешил исполнить просьбу и вышел из столовой. Девушка наконец-то осталась одна, не сверлимая в спину взглядом неусыпного надзирателя; она тяжело вздохнула и закрыла лицо руками с аккуратным маникюром.       Бедный, бедный мальчик. Ещё немного, и одиночество буквально выжжет его изнутри, раз способно порождать настолько реальные и оттого жуткие фантазии, в которых ребёнок, несмотря на своё феноменальное мышление, ни капли не сомневается. Окружающие его люди не верят в существование единственного друга — и обиженное подсознание судорожно генерирует подробности внешности и биографии, которые должны уверить всех и каждого в их реальности. Если они с Мори не признают существование пресловутого Чуи сейчас, дальше шизофрения Осаму совсем выйдет из-под контроля.       Коё было страшно за Дазая. Как же убийственно страдают дети, обречённые на жизнь в мафии.

***

      Первым делом после завтрака Дазай, заприметивший тотальное отсутствие Мори во всех сферах жизни особняка, предупредил заместителя Огая о том, что отправляется на долгожданную и одобренную наставником прогулку с другом Чуей.       — Господин Дазай, — заместитель неожиданно остановил его у самого выхода. — Сегодня присутствие с вами телохранителя обязательно, это беспрекословное распоряжение господина Мори.       Осаму проворчал что-то протестующее, но человек в чёрном был серьёзен и, кажется, неумолим.       — Вас уже ждут у ворот. Не рискуйте жизнью и не заводите подозрительных знакомств. Это ради вашей же безопасности.       — Да знаю, знаю.       И Дазай в манере Чуи, единственного, но позитивно влияющего на него лучшего друга, расслабленно улыбнулся, чуть приподнимая плечи, — подобный милый жест заставил едва заметно дрогнуть морщинки вокруг глаз заместителя, который тоже улыбнулся про себя. Ведь дети, даже будучи преемниками самых страшных мафиози, остаются детьми.       На лужайке за территорией дома было тепло и очень сухо. Испепеляющее солнце сожгло до мёртвой желтизны верхушки самых высоких травинок, изранило нежные июньские цветы и принялось кусать деревья. Дожди в этом году неприятно задерживались. Жара наступала; уже сейчас, в десять часов утра, она неумолимо была на подходе — её приход предвещало ослепительное горячее солнце, достигшее только трети небосвода, но обжигающее не хуже полуденного. Дазай поспешил нырнуть в тень невысоких деревьев на краю рощицы, тут и там пронизанной белыми лучами.       Дальше путь петлял вдоль опушки, несколько раз изворачиваясь настолько сильно, что Осаму решал не обходить выступы леса в луг, а пересекать их изнутри. Здесь была узенькая, едва заметная тропка; кто и зачем её протоптал — оставалось загадкой.       После одного из поворотов лес убегал почти по прямой куда-то вбок. С этого места взгляду открывался мирный загородный вид: вдалеке слева блестела спокойная светлая гладь моря, а справа, на расстоянии порядка сотни шагов, начинались частные, но достаточно бедные дома: старые, деревянные, с заборами из металлической сетки либо высокого частокола. Если идти через это поселение, вскоре наткнёшься на широкую каменную дорогу, после которой начинаются такие же убитые временем трёх-, четырёхэтажные бараки. Где-то на той границе, судя по рассказам, жил Чуя. И там же кончалась уже совсем не величественная Йокогама.       — Господин Дазай, — неожиданно обратился к Осаму телохранитель, и тот остановился, лениво оборачиваясь. — Вы собираетесь посетить город? Если да, то вынужден огорчить вас: господин Мори отдал распоряжение воздержаться от прогулок по данному району в его отсутствие. Сегодня, к сожалению, как раз такой случай.       — Но вы же понимаете, что иначе я могу не встретиться с Чуей сегодня? — Дазай несколько опешил. Вот, значит, как наставник решил «поиграть» с ним. Жестоко, жестоко. — Четверг не входит в наш график прогулок, а значит, Чуя вряд ли выйдет из города, потому что будет просто не в курсе моего прихода.       — Понимаю и поддерживаю ваше искреннее желание встретиться с другом, — уже в начале вежливого отказа телохранителя Осаму устало вздохнул. — Но я не имею права ослушаться приказа. Да и подвергать вас опасности…       — Ладно-ладно, я по-онял, — Дазай не выдержал и перебил сопровождающего. — Останемся здесь и полежим на холме в надежде на чудо.       Было чертовски обидно: Осаму очень хотелось увидеться с рыжеволосым лучиком света, который при одном только своём появлении завсегда поднимал настроение. Расстройство скрутилось в груди и мыслях в тёмный комок, ухудшая и без того практически убитое душевное состояние. На пару мгновений даже неконтролируемо захотелось умереть. Только вот пока Дазай находится под присмотром телохранителя, у него это вряд ли выйдет.       Воспитанник мафии, демонстративно насупившись, плюхнулся в траву, краем глаза поглядывая на сопровождающего; тот, подстелив пиджак и расстегнув пару верхних пуговиц рабочей рубашки, неловко присел и достал из кармана небольшую книжечку. Очевидно было, что он не до конца углубляется в чтение, а посматривает на Дазая, поднимая взгляд на каждое его движение.       Осаму лёг. Для тёмной рабочей одежды, наверное, сегодня слишком жарко, ведь даже ему в шортах и футболке слишком уж тепло. Дазаю не нравилась жара, да и лето, в принципе, тоже; он больше симпатизировал весне: апрелю и маю, времени цветения сакуры и рождения множества новых жизней. В этот период всё вокруг оживает, распускается и зацветает — чем не рай на земле? И в это время удивительным образом отступает душевная тяжесть и кажется, что можно жить… А лето — явный перебор. Нет в нём ничего завораживающего.       Осаму скучающим движением ослабил бинты на щеке, а вскоре и вовсе стянул марлевую повязку с лица, освобождая уставший глаз от тканевого плена. В расширенный от долгой темноты зрачок ударил ослепительный дневной свет, заставляя жмуриться на одну сторону. С непривычки оказалось тяжело уравновесить зрение, поэтому Дазай пока что прикрыл глаза и попытался вслушаться в окружающий его мир.

***

      — Если хорошо постараться, — сказал Чуя. — То можно слиться с природой, почувствовать и услышать каждое её движение, каждый шелест и вздох.       Мальчик мягко обнял ближайший древесный ствол, вызывая скептическое недоумение Осаму.       — И что же тебе говорит это… Это дерево?       — Ива, — уточнил друг. — Это ива. И она… — Чуя поднял голову и недолго послушал шелест её листьев. — Она говорит, что здесь давно не было детей, поэтому ей радостно увидеть нас с тобой.       Дазай фыркнул; для полной схожести с каким-нибудь ежом ему не хватало разве что колючек, но и те имелись — в его характере.       — Ты это сейчас придумал.       — Неправда! — Чуя вздрогнул, словно задели его не словом, а движением; пришлось даже поправить съехавшую шляпу. — Ты не веришь мне, потому что сам никогда не слушал природу. Попробуй как-нибудь. Получится не сразу, но я уверен, что если ты действительно захочешь пообщаться с миром, то он ответит тебе.       — С чего он должен ответить такому чудовищу как я?       Друг посерьёзнел.       — В который раз повторяю, что ты не чудовище. Ты обыкновенный дурак, вот правда. Хватит прибедняться и отворачиваться от всего и вся, закрываться в своих переживаниях, игнорировать радости жизни. Раскинься на этой свежей зелёной траве, вдохни прекрасный загородный запах влажного ветра, мчащегося с океана, и улыбнись прекрасному моменту, когда ни одна человеческая забота не тревожит тебя.

***

      Воспитанник мафии пролежал в траве минуты две, пока не понял окончательно, что начинает засыпать. Единственное, что он почувствовал — вернее сказать, заранее знал, — так это сидящего в семи шагах позади телохранителя. Дазай фыркнул и принялся задумчиво ковырять краешек бинта на левой руке, пока сам бессмысленным взглядом прожигал тёмно-зелёную листву, раскинувшуюся наверху.       Не получается. Нет в нём того романтизма, что переполняет Чую. Да, редкие рощицы этих мест, полуиссушенные луга, сухое, поросшее высокой травой побережье залива — всё это было красивым, Осаму сказал бы даже живописным, однако больше добавить и нечего. Монотонный шум листвы или шуршание мелких волн успокаивали нервный слух, готовый уловить вражеское приближение в любую секунду, но эти звуки не цепляли душу и воображение Дазая, как бы это произошло в литературе. И Осаму порой начинал чувствовать себя обделённым такими прекрасными ощущениями.       Он резко сел; немного закружилась голова, и края картинки перед глазами запестрели мелкими жёлтыми и оранжевыми пятнышками. Не дано, так не дано, не так уж и много он теряет. Вся эта романтизация мира только отвлекает во время серьёзных заданий.       С Чуей в этот день встретиться так и не удалось. Ещё не обладающий завидным терпением, как у его телохранителя, Дазай огорчённо побрёл домой уже в начале четвёртого часа ожидания. Солнце палило с самой середины безукоризненно чистого небосвода, и Осаму проклял тот миг, когда в середине января всей душой желал скорейшее наступление тепла. Жизнь словно не знает понятия «равновесие», и из-за этого она чертовски несправедлива.       А ещё Дазай безумно захотел научиться читать людей так, чтобы предугадывать их дальнейшие действия.       По возвращении основательно перегревшийся на июньской дневной жаре Осаму рассеянно пересёк сад и растворился в полумраке общих коридоров по направлению своего чердака. Сопровождающий, сосредоточенно следивший за настроением подопечного, поспешил в кабинет Огая — о его появлении свидетельствовала возникшая у дома машина и копошащийся рядом со внутренним гаражом личный водитель. Нужно было отчитаться о выходе Дазая за пределы особняка и поделиться некоторыми наблюдениями, особенно — касающихся разговоров о Чуе.       Однако Мори встретил его серьёзным, несколько озлобленным взглядом: бросил, что крайне занят, потребовал не беспокоить его. На попытку телохранителя уточнить, что именно он хотел донести, наставник Осаму только отрезал:       — Прогулка как прогулка. Все они у Дазая одинаковы. Не стоит отвлекать меня от важной работы, если мальчику ничего не угрожало и не угрожает.       Извечный спутник Осаму глубоко извинился и поспешил удалиться.