Иллюзия

«На закате дней» — произведение писателя Дадзая Осаму.

      Даже после того, как Дазая строжайше отчитали за пренебрежение требованием наставника доложить обстановку с места происшествия — за подопечного это сделал телохранитель, — Осаму был настроен решительно, чтобы оспорить все возможные запреты старших и уйти на весь день к Чуе. Но Мори, как бы странно это ни было с его стороны, никак не прокомментировал сухую отчётную фразу воспитанника, что тот собирается по личным делам. Только перед самым его уходом выглянул из кабинета и убедился, что Дазай пошёл не один.       После завтрака Осаму утащил с кухни определённую порцию оставшейся сытной еды. Работнице кухни, уже наслышанной о ночном инциденте в бедных кварталах, он сказал прямо, что собирается поделиться с пострадавшими. Столкнувшийся поначалу с недовольством, Дазай сообщил, что готов в пользу этих людей отказаться от обеда и ужина, если вопрос сохранности пищи настолько принципиален. Манипуляция завершилась успешно. Еду бы всё равно не стали подавать второй раз, и Осаму это знал.       И почему только Чуя такой упёртый? Как бы впечатлились господин Мори и сестрица Коё, завидев его на пороге — живого, осязаемого, реального… Не способность, не шпиона — обыкновенного несчастного мальчишку. Кстати о мальчишках… Пусть такой исход и заденет чувство собственной значимости Осаму, но, с рациональной стороны, Дазай бы с облегчением выдохнул, узнай он, что Накахару приютила какая-нибудь из семей его местных друзей. Не бросят же они ребёнка в беде вот так хладнокровно, верно? В тесноте, да не в обиде, как говорится; кто-то вообще поднимает на ноги и десяток детей, бытуя в бедности — а уж одного смышлёного и трудолюбивого мальчишку, тем более с полезной в хозяйстве способностью, куда-нибудь приткнуть можно… Лишь бы Чуя пошёл к ним.       Но у рыжеволосого товарища были какие-то странные тараканьи свистопляски в мозгу — других слов Осаму при всём старании подобрать не смог. Чую он обнаружил в соседской беседке напротив пепелища — никого, впрочем, на развалинах не оказалось. Мальчишка дремал на скамейке спиной к дороге, чтобы не быть замеченным прохожими; с ночи он ни в чём не изменился, только лицо посерело по сравнению с обычным и под глазами пролегли лиловые тени — переутомление, недосып и стресс. Телохранителя Дазай отправил патрулировать округу, а сам опустился на корточки перед другом и принялся тормошить его. И в этот раз при пробуждении непонятных дарителей тёмной немилости тот уже не звал.       — Как ты? — спросил наконец Осаму, едва дождавшись, пока Чуя проморгается и придёт в полное сознание.       — Честно — дурацкий вопрос, — скривился тот. На фоне возвращения в разрушенный мир, полный ныне тотальной жести, недовольство подпитывалось неожиданным пробуждением. Совершенно бесцеремонный тип этот Дазай… — Плохо, как-как.       — Я тебе поесть принёс, — улавливая совершенным образом упадническое настроение собеседника, Осаму сунулся в пакет. — К сожалению, не слишком много, на пару-тройку раз — больше просто не дали.       Некоторое время Накахара хмурился, ещё не до конца вклинившись в реальность и пытаясь переварить сказанное. И лучше всего на мыслительный процесс подействовал открытый контейнер с рисом и рыбой, на который друг отреагировал распахнутыми глазами.       — Ешь, — взял инициативу в свои руки Дазай и вместе с контейнером вручил ему приборы. — Вот тут ещё дораяки.       И за еду Чуя принялся с особой жадностью — Осаму даже стало не по себе. Вечно задиристый, но при этом совершенно не злой друг казался практически жалким. Дазаю не понравилась такая характеристика этого человека, но справедливости ради на языке крутилось именно это слово.       — Полиция так и не приехала? — не выдержал Осаму, заприметив, когда еда в контейнере стала подходить к концу. Хотелось надеяться, что Накахара насытился этим.       — Была тут за полчаса до тебя.       У Дазая дрогнула рука с термокружкой, которую он собирался протянуть Чуе.       — А что полиция сделает? Почесали затылки, посидели у соседей да уехали, — заметил его реакцию Накахара.       — А ты?       — А что я? Знал, что утром наверняка наведаются хотя бы в рамках патруля, поэтому сидел подальше и не высовывался.       Кружку Осаму таки отдал, хотя и не нашёлся, что сказать — не смог выбрать один вопрос из тысяч, крутящихся в мыслях. Некоторое время молчали; Накахара как раз напился чая, буркнул что-то вроде: «Прикольный», — и пересмотрел, что ещё принёс ему друг.       — И почему ты не пошёл к соседям? Они бы дали тебе кров — хотя бы на ближайшее время.       Чуя как-то потупился.       — Они знают, что у меня есть способность. Мне и подумать страшно, какие у них станутся лица, узнай они, что выжил лишь я. Почему не помог — спросят они. — Друг тяжело вздохнул. — Почему не бросился в дом и не сгорел с семьёй в попытках спасти?       Осаму уже открыл рот и глотнул воздуха, чтобы возразить, но Накахара продолжил:       — Они осудят. Осудят так, что лучше мне вовсе сыграть представление о своей смерти.       — Как вообще можно осудить человека за инстинкт самосохранения? — возмутился было Дазай, а следом невольно прикусил язык. Он ведь осудил бы. Но это специфика его работы — слабые должны умереть, жалкие — быть убитыми. Только вот сейчас речь не о мафии и разборках с лицами, знавшими, на что идут. — Ладно ты от моей помощи отказался, но соседи!       — В последнее время у нас испортились отношения со многими в округе, — Чуя совсем раскис и даже отпустил палочки, оставляя их грустно лежать в контейнере. — Из-за отца, в основном. Мама всегда защищала его, поэтому к ней тоже стали хуже относиться. Куда уж мне.       — Это безумие. Из-за такой глупости жить на улице и ставить на себе жизненный крест? Ты же не серьёзно. — Дазай хотел убедительно заглянуть в глаза другу, но тот, словно нарочно, отвернулся. — Чуя, не говори ерунды.       — Спасибо за еду.       — Я завтра принесу ещё.       Друг не ответил. Но и возражать не стал — это Осаму даже, грубо говоря, порадовало, ведь радоваться, умей Дазай делать это в принципе, в текущей ситуации было сложно. Воспитанник мафии некоторое время думал о своём, как вдруг заметил сильную перемену в лице Чуи, но ничего спросить не успел.       — Это ведь я сказал брату зажечь наверху лампу.       — Что? Какую лампу?       — Из-за которой всё загорелось, — бесцветным голосом выдавил из себя Накахара.       Что сказать, Дазай снова не нашёлся. Как минимум, он не знал, что на самом деле произошло до и во время катастрофы. А максимум — расспрашивать о деталях сейчас казалось не лучшей идеей. Да, Чуя мог бы всё разложить по полочкам — наверное; но видеть его таким… убитым… честно, было неудобно. И заставлять мальчишку заново переживать тяжелейший вечер, ещё и в подробностях, слишком жестоко.       — Я загнал его в дом. Я сказал зажечь чёртову лампу. Я не помог маме, а брата в опасности спихнул на безответственного отца. Я потерял контроль над способностью в самый важный, самый ответственный момент, когда она могла не только спасти родных, но и не дать ситуации вообще дойти до этого невероятного уровня абсурдности. Все просто погибли, понимаешь? Из-за меня. Я убил их всех…       — Так, — резко прервал его Дазай, когда Чую начало ощутимо уносить в рассуждениях. И даже физически потряхивать — мальчишку заколотило мелкой дрожью, а кружка заходила ходуном в дёргающихся руках. — Начнём с того, что никого ты не убил, это несчастный случай, сложное стечение неудачных обстоятельств. Да, последствия некоторых твоих действий стали сопутствующими факторами, но не основной их причиной…       — Они все были бы живы, если бы не я с этой чёртовой лампой.       — Так, — ещё раз выдал Осаму на выдохе, но уже с заметной нервозностью. — Почему была опрокинута эта лампа? Случайно?       — Наверное. Видимо, у отца с братом случилась потасовка, ну и… Да, как ещё иначе они могли разлить керосин.       — Откуда у вас вообще дома керосин в таких количествах? Когда я прибежал, полыхал весь дом.       — Он стоял в бочке на чердаке. Использовался как раз для ламп. Брать сразу много всегда дешевле.       Дазай вовремя прикусил язык, когда едва не спросил про электричество. Откуда ему здесь быть…       — А потасовка… По какому поводу и какого характера?       — Отец был сильно пьян. Я тебе рассказывал недавно, — коротко бросил Накахара, отворачиваясь.       — Но при этом ты говорил, что брата в таких ситуациях никогда не трогали. Так что случилось?       — Я поэтому и не пошёл к ним, — со сдержанной злостью — видимо, чисто на себя — рыкнул Чуя. — Знал, что мелкому ничего не будет… Да и маме помощь нужна была… Больше. И всё равно, чёрт возьми, ничего не сделал, почему я…       — Остановись. — Дазай схватил друга за запястье, активно привлекая внимание. — Ты сейчас необоснованно на себя наговариваешь. И этим ничего изменить уже нельзя, так в чём смысл убиваться, виноват ли ты и в каком объёме? Повторюсь, неудачное стечение обстоятельств. Это тяжело, очень тяжело. Я даже представить не смогу, скорее всего, насколько. Но ты здесь, ты жив, и придётся смириться с произошедшим, а не пожирать себя изнутри ядовитым самокопанием — чем оно тебе поможет, скажи?       — Я должен был умереть вместе с ними. Или вместо мамы и брата — так было бы справедливее.       — Жизнь несправедливая штука, скажу тебе так. И вот ты здесь. И, судя по всему, придётся теперь жить за них.       — Да к чёрту такую…       — Думаю, и мама, и брат хотели бы, чтобы в текущем исходе ты продолжал жить. Возможно, даже отец…       «Радуйся, что жив ещё, и помалкивай, понял? Знал бы, что мой сын станет таким ничтожным, выбросил бы за борт ещё мелким».       — Да уж, хотел бы. Не то слово.       — Ты спишь здесь?       Пора было менять тему. Всё, что мог сказать в поддержку, Дазай сквозь неимоверные усилия другу озвучил. Перегибать палку с обсуждением произошедшего тоже опасно — как бы Чуя не свихнулся, особенно если брать во внимание, как глубоко он погружается в самообвинения. Сложно было со стороны сказать, насколько они беспочвенны, но даже если удастся переубедить мальчишку обманом, Осаму будет только спокойнее — нельзя, категорически нельзя давать Накахаре потонуть в отчаянии и боли.       — Через пару кварталов отсюда на одном старом участке есть хлев — там раньше каких-то животных держали, а сейчас туда вовсе никто не приезжает. Но дом чей-то, разве что неухоженный. Может, в дождь будет не сильно тепло, зато воды за шиворот не нальёт. Что ещё надо бездомным.       Дазай поджал губы.       — А мог бы согласиться на моё предложение. Оно всё так же актуально.       Но на это Чуя только помотал головой:       — Я должен остаться здесь.       — И что собираешься делать дальше?       — Не знаю, — раздражённо выдохнул друг и отвернулся. — Пока я просто чувствую, что должен остаться здесь. Хотя бы на некоторый срок — не могу я вот так всё бросить и уйти, понимаешь? Это мой дом, моя семья. Моё место в этом мире — куда я пойду?       — Здесь больше ничего нет, кроме твоей привязанности к груде обломков.       Накахара сердито уставился на него.       — Сиди тут хоть до конца месяца, да только что это изменит? Что дальше-то? Образование, работа? А чем ты будешь питаться, где спать зимой?       — Подумаю об этом, когда вопрос встанет ребром. Сейчас мне вообще сложно какие-то планы строить, пойми уже это наконец.       Осаму не сердцем, так умом понимал — мог принять — состояние друга, но в упор не хотел верить, что тот настолько безвылазно погряз в унынии, что не готов даже поразмыслить о себе завтрашнем. Или ненадолго, пока не выкарабкается из переживаний, отдать судьбу в руки более или менее доверенного человека. Как бы ни хотел Дазай оградить Чую от мафии, сейчас выбора много не оставалось, особенно когда Накахара упёрся, лишь бы, как он сказал, отыграть в глазах соседей спектакль о своей смерти.       — Пойдём с нами. Там тебя никто не знает и тем более не осудит.       Но Чуя оставался непреклонен, и захотелось дать ему затрещину.       — Я не хочу ничего больше слышать на эту тему.       Дазай прикрыл глаза, глубоко и тихо вздохнул — приглушил внутри геометрически растущую агрессию. Господин Мори её не одобряет. Стоит быть сдержаннее, если он не хочет попасть под меткий глаз недоброжелателей на первом же задании; контроль эмоций на месте, на которое готовит его наставник, играет роль бо́льшую, чем умение безупречно обращаться с оружием, подбирать правильные выражения со скрытой угрозой или обнулять боевые способности самоуверенных нападающих… Хотя антидар до возбуждённой дрожи в руках самого Дазая мог так бесить некоторых людей, привыкших завсегда полагаться исключительно на силу, что от него Осаму ни за какие другие навыки отказываться бы не стал. Разъедающая, испепеляющая разгорячённое нутро эмоция приносила ему как противнику не сравнимое ни с чем удовольствие.       Вот и Чуя — его личная тренировка.       — Хотя бы обещай, что всерьёз рассмотришь этот вариант.       Переживать Дазай себе не разрешил; эмоция была отрезана под давлением равнодушия и вдавлена ботинком в щербинистый пол внутреннего мира. Если и беспокоиться, то рационально — просто помнить, что он должен подсобить, насколько это возможно, человеку, который искренне ему доверяет. Но эмоции, а особенно их проявление, только мешают. Всегда-всегда-всегда.

***

      В кабинете Мори горел верхний свет — завсегда закрытая дверь оказалась распахнута, чему Дазай, едва пришедший в себя после сна, крайне удивился. Следующая за Осаму помощница сестрицы Коё мягко подтолкнула его вперёд.       — Лучше поспеши. Господин Мори сказал, что это очень срочно.       Дазай с нажимом потёр лицо, чтобы выглядеть как можно менее заспанным, и постучал в косяк двери, заглядывая в помещение.       Повсюду были разбросаны бумаги: они заполонили не только стол, но и диван с подоконником; открытые створки шкафов и ящики стола создавали ощущение хаотичной суеты, поэтому от увиденного Осаму замер на пороге. Он не был морально готов хоть когда-нибудь увидеть такой беспорядок в кабинете наставника.       — А, Осаму, — выглянул сбоку Мори; с той стороны за пробковой доской, усыпанной непонятными заметками, находился сейф. — Присядь, сейчас всё тебе расскажу.       Полный ощущения неловкости, Дазай занял единственное свободное от хаоса кресло и поджал замёрзшие ноги: из открытого в коридоре окна по полу тянул ледяной ночной воздух.       Приглушённо и измученно проскрежетал замок, после чего с тёмной папкой в руках наконец появился Огай. С трудом вместив её в доверху набитый портфель, мужчина защёлкнул кодовый замок и со вздохом присел за заваленный стол, поднимая глаза на воспитанника.       — Боссу стало хуже, — сразу начал Мори. — Ему оказали первую помощь, однако судя по тому, как мне описали состояние, у него появилась бредовая симптоматика. Теперь придётся быть поблизости с ним практически всё время, что означает наш с тобой переезд в штаб на постоянной основе.       — Мне обязательно ехать с вами? — поёжился Осаму. Холод начинал пробирать всё тело, хотя Дазай очень старался согреться, вжимаясь в спинку кресла. — Ради занятий и тренировок я могу и приезжать.       Мори положил подбородок на сложенные перед собой руки и прямо посмотрел на Дазая.       — Госпожа Озаки больше не будет появляться здесь, только один раз — приедет утром за вещами. А оставить тебя одного, несмотря на всех людей, живущих в этом доме, я не могу, — наставник понизил голос, а глаза его приобрели беспокойный блеск: — Сумасшествие босса означает неконтролируемую деятельность организации в целом и самоуправства отдельных личностей, и даже мне сложно представить, что может произойти в ближайшие недели.       «Похоже, мы вышли к самому краю пропасти», — тревожно подумалось Дазаю.       Огай бросил заплывающий усталостью взгляд на часы.       — Я попросил побыстрее приготовить для тебя завтрак; уж извини, что придётся сбить режим и поесть в три часа ночи. Выезжаем через сорок минут, собери вещи, потому что, чувствую, вернемся мы сюда нескоро.       «Если вообще вернёмся», — прочитал Осаму по глазам наставника.       — Так что давай, бегом, — наскоро поднялся Мори, возвращаясь к сборам. — Тебя позовут на завтрак, как только он будет готов.

***

      Осаму снова окинул свою комнату внимательным взглядом: не оставляло ощущение, будто воспитанник мафии забыл нечто важное…       Точно. Чуя.       Брошенный всем миром, отчаянно нуждающийся в поддержке, сейчас он останется совсем один. Дазай от бессилия сжал кулаки — повлиять на обстоятельства он ни капли не мог.       Подступающее отчаяние стало навевать мысли о смерти, но Осаму с усилием царапнул себя ногтем по ладони. Боль немного отрезвила.       «Чуя, обстоятельства, над которыми я, к великому сожалению, оказался не властен, вынудили меня неожиданно уехать. Когда вернусь — не знаю, совсем не знаю, произойдёт это нескоро. Но обещаю обязательно разыскать тебя, как только появится такая возможность. Не отчаивайся, ведь я буду беспокоиться о тебе каждую минуту и надеяться, что с тобой всё в порядке. Ты справишься, ты очень сильный человек. Пожалуйста, прости, что всё так получилось».       «For Nakahara Chuya» — раскосыми английскими буквами написал на сложенной в два раза бумажке Осаму, а ниже повторил имя на японском и добавил: «Рыжеволосому мальчику с голубыми глазами, невысокий рост. Если встретите его, передайте информацию о записке».       — Господин Дазай, — постучала в дверь помощница сестрицы Коё. — Завтрак готов. Отъезд через десять минут, сразу после. Выставите ваши вещи в коридор, чтобы их забрали в машину.       — Можно попросить вас об одной важной вещи? — Осаму резко обернулся на растерявшуюся девушку. — Вы знаете, где находятся бедные кварталы к северу отсюда, за перелеском?       — Я примерно знаю, как туда добраться, но с самим районом знакома очень плохо, — помощница нервно сцепила руки перед собой.       — Зайдите в комнату, пожалуйста, — попросил Дазай, отворачиваясь к столу в поисках какого-нибудь листа. — И закройте дверь. Сейчас я вам нарисую примерный план.       Девушка, неловко перебирая край передника, подошла ближе.       — Вот здесь находится пепелище недавно уничтоженного дома, — ткнул карандашом Дазай в участок на наскоро набросанной карте. — Через дорогу от него, у ворот соседей, есть беседка. Вам нужно будет оставить там записку, не на видном месте, конечно, но так, чтобы её можно было найти человеку, который решит посидеть внутри длительное время.       Помощница озадаченно и беспокойно всматривалась в картинку и всё сильнее сминала ткань.       — Сможете выполнить мою просьбу? Это очень и очень важно.       — В этом нет ничего запрещённого господином Мори?       — Нет. Но лучше не говорите ему об этом. Возьмите в сопровождение кого-нибудь из здешней охраны и сегодня-завтра обязательно сходите, только не рассказывайте больше никому, пожалуйста. Просто не хочу, чтобы об этом знали. И от этого зависит моральное благополучие одного ребёнка.       Аргумент попал в точку, и в глазах девушки загорелась некоторая уверенность.       — Хорошо, я сделаю это. Но вы тоже не говорите, что мне приходится помогать вам с такой авантюрой.       — Сердечно благодарю вас, — Дазай расплылся в улыбке. — Вы невероятно добрая и понимающая, спасибо.       Оба листка юркнули в непрозрачный карман штанов под передником.

***

      Занимался рассвет. Осаму неуверенным, медленным шагом просеменил к калитке и обернулся на дом. В незаметно светлеющей синеве воздуха проступал силуэт особняка, сонно моргающего желтоватыми окнами разбуженных комнат. Пустующий отныне чердак спал. По обе стороны от дорожки тихо шуршали влажные деревья и цветы, дремала садовая скамейка, застывшая из-за отсутствия ветра. Сырая прохлада быстро пробралась под одежду, и Дазай запахнул плащ, не двигаясь при этом с места, будучи не в силах оторвать взгляда от ставшего родным места. Кто знает, может быть, воспитанник мафии действительно сюда уже не вернётся.       — Господин Дазай, садитесь в машину, — позвал водитель, захлопывая багажник. — Мы отъезжаем.       Осаму закрыл глаза и рывком развернулся, ведь ждать его не будут. Теперь обратной дороги не было.