Никогда больше

Упорные тренировки шли полным ходом. Зейн даже сумел упросить упирающихся Найла и Гарри заглянуть на досуге в Морганский банк и перепроверить охрану и камеры, на случай, если они упустили что-то существенное во время предыдущих обходов. В одной из зон, прямо над кассой, обнаружилась незамеченная скрытая камера, которую они торжественно нанесли на пестрящую отметками карту, когда с триумфом вернулись с «диверсионной вылазки». Даже всезнающий Лиам отметил, что парни справились со своей работой весьма виртуозно, а Луи и вовсе крепко обнял каждого из них, предварительно растрепав им идеальные прически. Все было почти готово. Долгие часы планирования даром не прошли. Луи очень гордился проделанной работой — это было самое серьезное его дело, и он доверял членам своей группы, как себе; Лиам уверял, что они не сделали бы лучше, даже если бы им дали больше времени, потому что задумка была идеальна во всем; даже Зейн понимал, если все пойдет строго по плану, работа будет выполнена успешно. Оставалось только хорошенько отдохнуть перед делом, чтобы тело не было изнеможенным и не подвело в самый ответственный момент, например, во время погони. Хотя, если все пункты плана будут выполнены, как полагается, её вообще не должно было быть. Помогала медитация, хорошо действовала йога, расслабляло и чтение. Луи подолгу гладил кота, наслаждаясь его ленивым теплом и размеренным мурчаньем, Лиам говорил, что ходит в бассейн — вода успокаивала его и настраивала на правильные мысли. Зейн предпочитал просто гулять по пустынным улицам и рассматривать картины в музее искусств. Один раз, когда Малик долго-долго разглядывал картину Пикассо, к нему подошла смотрительница музея и неловко пошутила, уж не решил ли он украсть произведение искусства. Зейн улыбнулся рассеянно, неуклюже поправил волосы и безмятежно ответил: «Могу уверить Вас, я в жизни ничего не крал и не собираюсь». Внутренний таймер подсказывал, что до ограбления оставалось чуть больше суток. Когда небо стало неспешно менять свой свет, Зейн решил заглянуть на крышу заброшенного отеля. Сумерки всегда немного беспокоили его — он чувствовал себя птицей, которой необходимо стряхнуть пылинки с крыльев, показать уходящему солнцу каждое перо, позволить последним золотистым лучам погладить темную шевелюру. В глубине души Зейн мечтал о ливне, очищающем и вкусном — но о каком ливне шла речь посреди зимы? Конечно, у них и о снеге думать не приходится, но зима обычно проходила сухо, без намеков даже на слепой дождь, и эта исключением не стала. В старый, в любую погоду пахнущий осенью и воспоминаниями отель Зейн всегда заглядывал, когда хотел немного проветриться. Нигде в городе не было так прохладно и свежо — от улиц веяло сухостоем, парки душили духотой. Но крыша отеля, побитая трещинами и щелями, всегда была небольшим оазисом, дарящим прохладу разгоряченной коже и пылающему сердцу. Это место не пронзало грудь — оно было спокойствием. Не леденящим, но прохладным, как опускающаяся тень, дающая глазам небольшую фору перед тьмой. Стемнело. Зейн посильнее запахнулся в куртку и залез наверх по пожарной лестнице с облупившейся краской. Она раскачивалась, когда он делал рывок наверх, но не поскрипывала, а издавала странный, монотонный звук, напоминающий шепот большого колокола, когда его гладили по гладкой кромке ладонью. Наверное, лестница питала невольную слабость к этому проворному телу, потому что ни разу не подвела его, хотя держалась лишь на проржавевших от времени болтах. Зейн подтянулся наверх, перекинул ногу через бортик и встрепенулся, как молодой енот, в первый раз выбравшийся в город на охоту. На крышу еще осенью задуло немного старых, рассыпающихся листьев, мелких бумажных стаканчиков из под кофе и больше дюжины выцветших оберток от мороженого, поскрипывающих под ногами точно морозная корочка. Зейн расправил плечи и вдохнул полной грудью, чувствуя себя, как дома. Знакомый запах неуловимо изменился — к нему примешалось что-то еще, смутно волнующее и успокаивающее одновременно, как весенний ветер, несущий тепло с юга и семена цветов. Выглянув из-за вентиляционной шахты, размеренно гудящей сквозняком, Зейн внезапно обнаружил перед собой силуэт Лиама. Он бы не спутал его ни с кем: только Пейн мог так мечтательно рассматривать небо, будто возвысившись над всем городом, над каждым домом и его жителем, над верхушками деревьев и проезжей частью, залитой желтоватым светом фар, старым парком и каждым торговым центром с многоуровневой парковкой. Нарисовав мысленную линию от глаз Лиама до космической, далекой вышины, Зейн понял, что Пейн разглядывает созвездие лебедя, раскинувшего крылья высоко в небе. Малик с детства знал, что больше Лиаму нравится созвездие орла, но его можно было увидеть только летом. Сейчас в очаровывающем ночном пространстве царствовал лебедь, гордый, спокойный и ослепительный, и Лиам выглядел завороженным, словно чувствовал исходящую от него мудрую и непоколебимую силу. – Ты что тут делаешь? – спросил Зейн, медленно подходя к кромке. Его шаги звучали тихо, будто Малик ступал по лесной тропе. За поручни он не брался. От них пахло железом, и Зейн подумал, должно быть также сейчас пахнут и пальцы Лиама, если, конечно, его теплая кожа не пропиталась табаком слишком сильно. Собственный запах всегда казался Зейну детским, а Лиам уже во всем был мужчиной. Он выдыхал сигаретный дым так, словно его клубы всегда находились у него в легких. У Зейна никогда так не получалось. – На звезды смотрю, – сказал Лиам, повернувшись к нему. Он не вздрогнул, словно ждал, что Зейн придет сегодня проветриться. Лиам на крыше — будто легкая рука художника размашисто нарисовала его на знакомом пейзаже. Сейчас он выглядел почти как тогда, но вызывал немного другие чувства. Лишь потому что изменился уже Зейн, немного повзрослев, пусть не ментально, но физически точно. Раньше он не понимал настоящую природу своего волнения, истинный смысл проходящей по телу дрожи, причину странной, сладко-ноющей тоски, циркулирующей по телу. Но сейчас Зейн уже не был совсем наивным ребенком: он хотел чувствовать Лиама каждой клеточкой своей кожи, быть согретым между его ладонями и, пожалуй, немного измученным его тяжелым дыханием. От волнения конечности начали стынуть, и вместе с кровью вены заполнились тяжестью и желанием. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем он перестанет бороться с собой и бросится к Лиаму на шею, даже если потом очень сильно об этом пожалеет? Малик старался не считать секунды. – Почему именно здесь? – спросил Зейн, пытаясь потянуть время. У него на мгновение заложило уши, и собственный голос глухо прозвучал через плотную завесу тумана. Он не знал, что именно имеет в виду. Либо то, что в местной обсерватории на звезды смотреть куда удобнее, либо что-то иное, тесно связанное с ними. В прошлом. Или в настоящем. – Здесь мне хорошо, – просто ответил Лиам. Его широкая рука небрежно поправила волосы, и Зейн невольно повторил его движение, словно опаздывающее на несколько секунд зеркало. Пейн обвел старую крышу глазами, прежде чем перевел взгляд на него, карамельный, ласковый, уместно теплый, знакомый до золотистых искр на языке. – Ты часто тут бываешь? Зейн сглотнул. Отсюда было слышно редкое громыхание грузовика, шорох бесчисленных смятых бумажек, подгоняемых ветром, свист сквозняка, проникающего в щели забитых ставней. Сюда доносился влажный запах мха, ползущего по стенам других заброшенных зданий, пыльный аромат асфальта и сухих, истрепанных крыльев насекомых, а также тонкие, почти рассеявшиеся нотки дыма с завода на другом конце города. Через несколько минут здесь станет совсем темно, как если бы тьма решила поглотить город и начать именно с этого места. Он не знал бы об этом, если бы не приходил на крышу так часто. – Нет. – А я постоянно, – сказал Лиам, чуть-чуть склонив голову. Зейн чувствовал неизбежность. Чувствовал, что не сможет по-настоящему накричать на Лиама, если у него появится такая возможность. Не сможет и дать пощечину, не сможет даже плюнуть ему под ноги. Все, чего ему хотелось, было иного толка — он хотел, чтобы оно начиналось, как ненависть, но оно начиналось, как любовь. Возможно, созвездие орла было совсем не про них. Возможно, про них было именно созвездие лебедя — верное, далекое, родное и ослепительное. Зейн часто наблюдал за ним из окна своей квартиры, очерчивая пальцем невидимые линии. Ему хотелось верить, что Лиам у себя дома делал тоже самое. Тогда у них было бы хоть что-то общее, только на двоих, несмотря на расставание. Малик грустно поднял глаза и глубоко вздохнул. Что-то свежее было сегодня в воздухе, дразнящее ноздри, как зеленые верхушки деревьев. Это был лиственный запах, не хвойный. Тонкий, словно хирургическая нить, знакомый, как звон пуговиц в жестяной коробке для рукоделия, принадлежащей матери. Они сделали шаг навстречу одновременно и почти столкнулись, Зейну пришлось чуть-чуть поднять голову, чтобы посмотреть Лиаму в глаза, пока не стало совсем темно, и воробушек-сердце покорно опустился лапками на тернии, обхватывая колючки пальцами. Напрасно отец обучал его терпению — сидеть в засаде совсем не то, что стоять перед тем, кого выбрало его трепещущее в колючих оковах сердце. Зейн с детства знал: это будет Лиам. Он не мог полюбить кого-то другого, если рядом был лучший из всех. Спокойный, улыбчивый, восхитительно находчивый. Он не был таким для других людей. Спокойствие они принимали за излишнюю стеснительность, солнечную улыбку — за высокомерную ухмылку. Окружающие могли найти антипод всему, но Зейн был на два шага впереди. У него было нежное слово даже для крошечных бликов на радужке любимых глаз. – Почему? – спросил Зейн, качнув головой, как упрямый ребенок. – Это ведь просто дурацкая крыша, разве нет? Нашел бы место получше... Лиам улыбнулся одной стороной губ, другая сторона была все также печально опущена вниз, так устало и искренне. Его лицо — смесь нежности и тоски — не давало Зейну покоя. Реберные кости хорошо пропитались безвременником — отравляют всегда самые красивые цветы. Самое болезненное дыхание — следствие самой большой и сильной любви. Самый первый порыв всегда самый искренний. Когда Зейн впервые увидел Лиама после долгой разлуки, он хотел поцеловать его, сдавить в своих объятиях, прошептать на ухо, как сильно он скучал. В этом заключалась правда. – Это не дурацкая крыша, – негромко, но уверенно возразил Лиам. Он казался Зейну немного усталым и слишком взрослым, не таким взрослым, как другие члены семьи. У Лиама все получалось иначе. Он будто пережил что-то такое, о чем другие не имели ни малейшего понятия, хотя у каждого в их семье была своя мучительная история, заставляющая биться в агонии. – Здесь я поцеловал тебя в первый раз, – сказал Пейн. На мгновение Малик потерял возможность дышать. Значит, он все-таки помнил. – Места лучше не будет, – твердо добавил Лиам. – Боже, как будто для тебя это имеет значение, – сорвалось у Зейна с губ. Они пылали точно летние пожары в Юте. Большинство пожаров потушить невозможно. Они умирают сами, пожирая все на своем пути, и на их месте остаются огромные выжженные пустыри — болезненные следы безжалостного, голодного пламени. Лиам, сам того не понимая, зажег искру лишь однажды, и она не потухла до сих пор, оберегаемая от ветра заботливой ладонью. Её хватило бы, чтобы сжечь весь мир. – А, если я скажу, что имеет? – Лиам не сводил тяжелого взгляда с его горящих губ. Так горела не только летняя Юта, содрогающаяся от пожаров каждый год. Так сгорали и метеоры, когда Земля звала их в свои смертельные объятия. Зейн уже дрожал. – Я тебе не поверю, – слишком быстро сказал он, пытаясь быть таким же убийственно спокойным. – Я уже верил тебе однажды, а потом ты смылся. – Я бы не смылся, если бы мог, – проговорил Лиам и зачем-то провел языком по губам. Наверное, он тоже пылал, но как-то совсем иначе. Его пламя было сухим и потрескивающим, как в жаровне. – Я ни за что бы от тебя не смылся, – произнес он тихим голосом, напоминающим молодой полумесяц, затерявшийся в облаках. Тот самый тон, которым он обыкновенно делился с Зейном чем-то сокровенным, когда они были детьми, и то, чего Малик в тайне опасался больше всего, — он верил каждому ему слову, когда Лиам говорил с ним так. Там, глубоко на дне, под свинцовой толщей воды, лежала жемчужина его доверия, перламутровая, идеально круглая, точно чарующий лунный диск. Он знал, что не сможет отступать назад вечно, и чувствовал — Лиам вернется к нему, обязательно, как возвращаются в порт корабли. По-другому и быть не могло. – И что тебе помешало? – спросил Зейн. Он надеялся, что спросил высокомерно, надменно, презрительно или как бы между прочим, лишь бы только Лиам подумал, что ему все равно, но это было почти отчаянно и болезненно, потому что Малик спрашивал себя об этом каждый день, и вопрос слишком остро отточился на его языке. – Крутые тусовки с новыми друзьями вскружили голову? Это, пожалуй, он мог бы ему простить — в конце-концов, они в каком-то смысле все еще были детьми, и им свойственно совершать ошибки. Может, в начале Лиам хотел ему сказать, но время шло, и становилось все труднее. Синдром просроченной в библиотеке книги: Зейну было знакомо это чувство. Он до сих пор не вернул роман «Мэр Кэстербриджа», взятый еще в старшей школе. Да, это бы все объяснило. Может, они бы даже посмеялись над произошедшим за бутылкой скотча. Лишь бы Лиам не сказал, что выбрал другого. – Нет, нет, конечно, нет... – Лиам хотел что-то произнести, но его язык нелепо споткнулся о невидимую, но весьма ощутимую преграду, непреодолимый воздушный поток, столб ветра — поцелуй Зефира. Он тяжело вздохнул и покачал головой, видимо, борясь со своими мыслями, топчущимися в голове. – Ты не поймешь этого, – наконец, проговорил он. – Что я не пойму? – вырвалось у Зейна уже без страха, что Лиам прочитает что-то по его интонациям или серебрящемуся в лунном свете лицу. Лиам по-прежнему во всем был для него исключением — глупо думать, что это поменяется только потому что Пейн решил исчезнуть из его жизни, позабыв попрощаться. – Думаешь, так тяжело будет принять, что ты предпочел другую компанию, когда понял, что я... что ты мне... что я тебя... Лиам не дал ему болезненно задохнуться, не дал произнести эту фразу, хотя, должно быть, мечтал услышать её целиком. Он опередил его, сократил расстояние между ними решительно, с силой схватил за плечи, до боли, но боли приятной, и Зейн вдруг снова понял — вот сейчас, сейчас это произойдет. Второй лучший момент в жизни. Это было по-другому. Более горячо и правильно, более жадно и торопливо, словно они пытались утолить вековую жажду друг другом, но только больше изнывали и плавились, и становилось все жарче и жарче, как если бы они находились посреди ритуального костра. Зейн разгорался, тая в руках, по которым так сильно соскучился. Не было ни крыши, ни порывов ветра, ни опускающейся темноты — были только они: голодные, неистовые, опьяненные друг другом, будто терновым джином. Теперь их поцелуй напоминал раскаленную поверхность солнца, жадные до касаний руки стали лианами обвойника, бархатные губы — ядовитым омежником. Любовь оказывалась смертельной, если слишком долго ждала. Зейн не мог от него оторваться, не мог перестать гладить лицо Лиама — оно было прохладным под кончиками его пальцев — любимое, славное, родное, чуть суховатое, обветренное, но самое лучшее и желанное на свете. Малик сжимал его между своих ладоней, и ему хотелось, чтобы пальцы, кисти, руки до самых плеч растворились в лице Пейна, лишь бы не пришлось больше расставаться и прекращать это жаркое бедствие. Он все равно подарил ему признание через поцелуй, торопливый, волнительный, сладкий, превращающий его тело в пепелище. Волнительный язык скользил по его раскрытым губам, проникал глубоко в рот, Зейн почти стонал от разрывающих его чувств, от возбуждения, заполнившего тело. Он толкнул Лиама бедрами, с ослепляющим счастьем понимая, что Пейн такой же твердый, как и он сам. Лучше этого чувства не было. Они не просто хотели друг друга — они жаждали и могли бы переспать прямо здесь, на старой крыше, не разрывая поцелуй ни на секунду: Зейн отнял руку Лиама со своей талии и опустил на свой твердеющий член, почти требовательно толкаясь в его ладонь. Ему было нужно чувствовать Лиама сейчас, как угодно, слишком уж долго он ждал. Пейн сжал его сильно, лизнул в губы, почти зарычал, понимая, что не может отстраниться даже на полдюйма, и снова притянул Малика поближе за горячую, влажную шею. В этот момент ничего вокруг не существовало: ни ограбления, ни босса, даже расставание, боль и обида растаяли в темноте, но было чувство — полыхающее, заполняющее, разрывающее, сильное, как первый солнечный луч после штормовой ночи. Слегка прикусывая губы Лиама, Зейн чуть-чуть обмяк под его руками. Сын босса больше не мог стоять и больше не мог терпеть — непомерно долго он представлял это мгновение, сгорая от желания. Малик надеялся, что Пейн поймет его, и он понял, с сожалением отрываясь от его влюбленного рта, но не отстраняясь слишком сильно, как будто боялся, что Зейн рассыплется, если он отпустит его хотя бы на долю секунды. Наверное, Земля ускорила свое вращение — уж очень сильно кружилась голова. – Я тебя тоже люблю. Сильнее всего на свете, – жарко шепнул Лиам ему в губы, и Зейна пронзила такая вспышка счастья, что он чуть не рухнул на пол, если бы не руки Лиама, поддерживающие его теперь бережно, а не жадно, но все равно правильно и желанно. Пейн сокрушенно покачал головой, будто не веря, что все происходит взаправду. – Боже, как же я мечтал об этом, – озвучил он мысли Малика до боли счастливым голосом. – Люблю тебя, Зейн, очень люблю. Люблю, люблю, люблю, – повторил Лиам несколько раз, но этого все равно было мало. Не для Зейна — ему хватило бы одного раза — для него самого. Он мягко поцеловал его в кончик носа, и Малик глупо улыбнулся, жалея, что в сумраке Пейн не видит его счастья. – Прости меня, прости, я так скучал по тебе, очень, очень скучал... – Это ты меня прости, – перебил Зейн, прижимаясь к его лбу своим лбом. Он не отпустил бы его сейчас, даже если бы это было смертельно. – Прости за каждое слово, Лиам, прости меня, прости, – Лиам невесомо коснулся его губ, на мгновение прерывая поток мыслей Зейна. – Я люблю тебя, я всегда тебя любил. Он так скучал. Зейн даже не мог представить, насколько сильно скучал на самом деле, все время сдерживая свои чувства и убеждая себя, что все пройдет. Ему казалось, что он умирает, но сейчас, в эту минуту, Малик умирал по-настоящему. Как будто, чем ближе Лиам был к нему, тем сильнее чувствовалась разлука, которую Зейн еле-еле пережил, каждый день разрываясь на куски. Он даже не мог унять дрожь своих пальцев. – Знаю, – выдохнул Лиам. У него в горле застрял ощутимый ком, и Зейн почувствовал в его голосе слезы. Он не мог терпеть его боль, и нежно погладил по щеке, пытаясь хоть как-то облегчить Пейну страдания, равносильные его собственным. В это мгновение он чувствовал — равносильные, такие же жгучие и изнуряющие. – И я тебя всегда, каждую секунду. Как же я боялся, что ты меня больше не любишь, – Лиам зарылся пальцами в его волосы, хаотично целуя ему лицо. – Когда ты отказался от ужина, это было ужасно. Грудная клетка чуть не взорвалась. Малик болезненно выдохнул ему в губы, с отчаяньем заглатывая теплый воздух, согретый дыханием Пейна. Его ресницы стали влажными и тяжелыми, будто на них повисли гири. – Прости меня, прости, – повторил Зейн, не надеясь, что Лиам простит. Но Пейн не выпускал его из рук, продолжая прижимать к себе крепко-крепко, и Малик посмел надеяться, что Лиам не держит на него большого зла. – Я такой дурак, я тебя совсем не заслуживаю, – с горечью проговорил он. – Я злился только на себя, – ответил Лиам, целуя его в уголок губ. Теперь они тыкались друг друга в темноте, как слепые котята, но это было приятно и тепло. Зейн бы ни на что не променял эти невинные касания, только бы Лиам оставался рядом с ним. – Жаль, мы не можем поехать ко мне, я живу с соседом. Сердце описало несколько хаотичных кульбитов, точно падающий с обрыва фургон, а потом заколотилось так сильно, что Лиам наверняка почувствовал его биение, потому что все тело Зейна вдруг превратилось в бесконечный, неистовый пульс, живой, как нейросеть. У Зейна дрожали губы, но дрожали сладко, от предвкушения и счастья. Лиам тоже его хотел. – Можно ко мне, я живу... отдельно, – шепотом предложил Зейн. Ему казалось, их мир рухнет, если он потревожит эту ночную тишину. – Тут недалеко. – Боюсь, что не выдержу, слишком долго ждал, – тихо ответил Лиам, целуя его за ухом. Похоже, он тоже боялся, что все это померкнет, как мираж, если они прорежут тишь слишком громкими звуками. Зейн еле слышно рассмеялся очень близко с его лицом, и Лиам не мог не улыбнуться этому нежному звуку, от которого между ребер расцветал розовый куст. – Веди. Им пришлось ненадолго отпустить друг друга, когда они спускались по лестнице — она гудела сильнее обычного, великодушно выдерживая сразу двоих. Но сразу после того, как ноги Зейна легко шаркнули по сухому асфальту, Лиам нащупал его руку в сумраке, и они побежали по улице, поближе к свету проезжей части, чтобы увидеть: они на самом деле вместе, широко улыбаются, как глупые подростки, охмелевшие своей любовью. Улыбка Лиама казалась Зейну красивее, чем когда-либо. До съемной квартиры добрались быстро, так и не отпустив друг друга из рук. В свое время Зейн специально выбрал для себя местечко поближе к тому самому отелю, чтобы видеть его крышу из окна по вечерам, когда на душе было грустно и тоскливо. Удивительно, как он ни разу не заметил там Лиама — наверное, Пейн всегда стоял с другой стороны, у самого края, задумчиво разглядывая ночное небо. Удивительно, но они не пересеклись ни разу, несмотря на то, что их обоих тянуло туда, как магнитом. Нащупав в кармане ключи с брелоком-бэтменом, Зейн распахнул перед Лиамом дверь и, чуть смущаясь, пропустил внутрь — Пейн резко схватил его за локоть, втащил внутрь, в свои уютные, почти домашние объятия, и как-то очень счастливо выдохнул. Малик снова рассмеялся, чувствуя, как в животе и легких бегают искорки, и поцеловал Лиама в подбородок. Ему давно не было так хорошо. Хотелось танцевать. В жизни Зейна еще ни разу не было медленных танцев — он всегда рассчитывал, что это будет с Лиамом, но к тому моменту они уже не общались, и Малик пропустил свой выпускной. Отец, к счастью, не настаивал на его посещении — семья важнее, и лучше не тратить время на светские мероприятия, если, в любом случае, город держится на тебе. Пейн словно почувствовал его настроение, слегка покачивая Малика из стороны в сторону и подпевая импровизированной в голове мелодии. У них неплохо получалось для первого раза — танец медленно вел их к спальне. Квартира Зейна была небольшой, но вполне удобной: только крошечная кухня с размеренно гудящим холодильником и старой, местами проржавевшей плитой; вполне удобная ванная с белым кафелем; темная прихожая, заставленная коробками с мелким барахлом и масками для завтрашнего дела, и сравнительно уютная спальня с огромным окном на всю стену, дверь в которую была распахнута настежь. Зейну нужно было только место, чтобы переночевать. Приглашать кого-то к себе Малик не собирался. – Я боялся, что у тебя кто-то есть, – проговорил Лиам, аккуратно подталкивая Зейна к кровати. От волнения у него сильно остыли руки. Он попытался согреть ладони трением, чтобы Зейну не были неприятны его прикосновения, но Малик успел мягко, но настойчиво поймать его руки в свои и осторожно поцеловать, чуть-чуть согревая своим дыханием. Пейн улыбнулся и навис сверху, с ласковым вниманием разглядывая его лицо. Теперь он поглаживал внутреннюю сторону бедра Зейна, и это было так хорошо, что Малик мог бы кончить только от этого. – Я тоже боялся этого, очень сильно, – с волнением в голосе признал Зейн и снова потянулся к Лиаму за поцелуем. Ему казалось, время повернулось вспять, и они снова до утра утонут в ласке и поцелуях, но на этот раз все пошло более верным путем — Лиам расставил ноги Зейна и аккуратно пристроился между ними, прежде чем они занялись друг другом, снова опьяненные теплом и одурманивающей близостью. Зейн думал, что ему будет очень больно, но Лиам был слишком нежным, чрезмерно аккуратным и бесконечно ласковым с ним, как будто Малика сотворили из тончайшего горного хрусталя. Руки Пейна были везде: нежно гладили колени и бедра, ласкали изнывающий, крепко стоящий член, и его губы были везде — Лиам сцеловывал с его рта короткие вздохи, слизывал горячие капли пота с лица и шеи, прижимаясь к его забитой татуировками груди своей влажной грудью. Он переплел их пальцы так крепко, что они слиплись друг с другом, и, нет, Зейну не было больно. Он лишь чувствовал себя живым. И самую малость распятым. Чувствовать Лиама, двигающегося глубоко внутри, было бесконечно приятно. Зейн мог бы сказать, что это лучшее чувство на свете, не только потому что ему не с чем было сравнить. Он знал, что Лиам лучше всех, он был счастлив — самозабвенно и безгранично — что выдержал до его возвращения и позволил овладеть собой на смятых, слегка затертых простынях. Он кончал с осознанием того, что дождался именно своего мужчину, и его вздох сладко впечатался в губы Пейна. Лиам мягко поцеловал его в висок и, напоследок проведя горячим языком от ушка до ключицы, опустился рядом с Зейном, блаженно выдыхая. Он был весь взмокший и немного уставший, но рассеянная, безмятежная и абсолютно глупая улыбка на его лице говорила, что Лиам тоже бесконечно счастлив и приятно опустошен. И он никак не мог стереть с лица это радостное выражение. Их обоих клонило в сон, сил не было даже на ванную, комната по-прежнему немного дрожала, и Зейн позволил себе расслабиться, закинув на Лиама только руку. Ему хотелось обниматься, но жара не позволяла это сделать. Пейн лишь накрыл его ладонь своей — им обоим было душно и хотелось немного остыть. Когда комната остудилась, и прохлада легко пощекотала кожу, они забрались под одеяло, тесно прижимаясь друг к другу и переплетаясь ногами. Посреди ночи, уже в полудреме, Зейн вдруг почувствовал, как спружинила и едва слышно скрипнула кровать. Это заставило его вспомнить, что сегодня он спал не один. Открыв глаза, Зейн увидел, как Лиам тихо перемещается по комнате, собирая свои вещи. Осознание оказалось настолько очевидным, что Зейн даже не смог швырнуть в него будильником, чтобы сбить с ног. – Опять решил сбежать? – приподнимаясь на локте, поинтересовался Зейн. Лиам вздрогнул и обернулся, продолжая держать в руках свои вещи. Представшая глазам картина завораживала. Зейн не отказал себе в удовольствии полюбоваться на Пейна (который, кажется, собирался снова исчезнуть), несмотря на то, что постепенно начинал приходить в ярость. – Нет, я просто... – Лиам странно развел руками и сделал неуверенный шаг к кровати. – Мне надо отлить. – А ботинки зачем? – с искренним весельем поинтересовался Зейн, склонив голову на бок. Вид сконфуженного Лиама на самом деле его забавлял, но Зейн прекрасно понимал — это просто зачатки истерики, которые вот-вот выльются в настоящий скандал. Пейн глупо посмотрел на вещи в своих руках и неуверенно бросил их на пол, стараясь выглядеть невозмутимо. Малик чуть не расхохотался. – Э-э... Привычка, – нашелся Лиам. – Ну, так иди в ванную и возвращайся обратно, – ласково сказал Зейн, гостеприимно приподнимая одеяло. Лиам все еще переминался с ноги на ногу, будто пытаясь что-то решить для себя. – Или ты не собирался возвращаться? – спросил Малик уже сухо и зло. У него лопнуло терпение. Покачав головой, Лиам зашлепал босыми ногами по полу и опустился на кровать. – Кажется, мне расхотелось, – пробормотал он, пытаясь забраться под одеяло, но встретил внезапную преграду. За окном послышался протяжный вой сирены и отдаленное громыхание мусоровоза, держащего курс в спальные районы. В другой ситуации Зейн обязательно счел бы это знаком, имеющим отношение к завтрашнему делу, и попытался бы его истолковать, но мысли в очередной раз выветрились до одной, как и всегда, когда Лиам оказывался рядом. Как и всегда, когда Лиам поступал, как Лиам. Зейн сел, откинувшись на подушки, пытаясь понять, как он мог позволить Лиаму прикоснуться к себе, если Пейн даже не объяснился. Как он мог пустить Пейна в квартиру, если он не пускал туда даже друзей, которые заслужили доверие? Неужели верить в чувства Лиама, ничем не подтвержденные, ему хотелось больше, чем пускать в свою жизнь людей, которые на самом деле хотели там находиться? – Да уж, конечно, – протянул Зейн, толкнув приблизившегося Лиама в грудь. – Господи, как я мог снова тебе поверить? – спросил он, не надеясь получить ответ. В его голосе звучало неприкрытое отчаяние — ни к чему скрывать свою боль, Пейн и так знает, что он влюблен в него с детства — а Лиам смотрел на него почти умоляюще. – Знаешь, лучше уходи, – твердо сказал Зейн, отвернувшись. – И на дело завтра можешь тоже не приходить. – Зейн, прошу, не нужно так, – Лиам протянул руку к его лицу и попытался заставить посмотреть на себя, но Зейн с силой ударил его по руке. Удар все равно прошел по касательной, и Малик сжался от злости на самого себя — даже сейчас он не хотел причинять ему боль, несмотря на то, что Пейн снова ранил его. У него дрожали губы. – Я не хотел, чтобы до этого дошло. О, конечно, он не хотел, чтобы дошло до выяснения отношений. Этого Лиам всегда избегал. Перепихнуться перед делом, чтобы расслабиться — это здорово, а вот остаться до утра намного ниже достоинства Лиама Пейна. Может, он даже не собирался с ним трахаться. Может быть, Лиам собирался выебать кого-то другого сегодня ночью, но потом встретил Зейна на крыше, и решил, что на один вечер и такой вариант сгодится. Неудачник, конечно, но все-таки сын босса, так что «гол в ворота соперника» будет засчитан. Зейн еле подавил усмешку, горько-злую и болезненную, рвущуюся из самой груди. Как он мог быть таким глупцом и сразу не заметить, что Лиам просто играл с ним? Вспомнил старую сентиментальную историю, добавил немного обаяния, надавил на жалость своей сводящей с ума ухмылочкой, и вот Зейн сам привел его в свою квартиру, сам лег перед ним, буквально упросив с ним переспать. Ну и унижение! Стараясь не смотреть на Лиама, Зейн проверил свои щеки — они были горячими от стыда и ярости, но, главное, сухими. Это хорошо. Его слез этот проходимец точно никогда не увидит. Главное, выставить Пейна из квартиры раньше, чем случится истерика — Малик чувствовал, как она подступает к нему, и он не мог вырваться из её липких лап, потому что Лиам снова сделал это. Он ранил его в самое сердце и сделал это просто так, походя. Ему это ничего не стоило. – Если хочешь идти, можешь уходить, – повторил Зейн. По крайней мере, теперь у них был равный счет. В прошлый раз бросил Лиам, в этот раз это собирался сделать Зейн. – Я тебя не держу, – Малик нашел в себе силы повернуть к Пейну лицо. Лиам выглядел расстроенным и качал головой, кусая губы. – Если ты стыдишься меня или считаешь это ниже твоего достоинства, проваливай снова, – заявил Зейн. – Не заплачу. – Я никогда не хотел уходить! – воскликнул Лиам, опуская руки на его горячие щеки. Зейна разрывало от того, как это было приятно и больно. Он не заметил, что жмется к его руке, как щенок, ищущий ласки. Пейн приблизил к нему свое лицо. – Я никогда не стыдился тебя, – сказал он уже тише. – Я тебя любил, всегда любил, Зейн. Зейн попытался рвануть это чувство, как старый пластырь, но оно намертво прилипло к коже, всасываясь под эпителий. Он снова это сказал, и Зейн ничего не мог поделать с глупым сердцебиением, с неуместной надеждой, с желанием снова быть прижатым к его широкой, размеренно поднимающейся и опускающейся груди. Это напоминало ту самую боль, о которой он мечтал, покрывая открытку поцелуями. – Так что же ты ушел? – с болью спросил Зейн, не в силах сорвать его ладони со своего лица. У него уже повлажнели глаза, и он боялся, что Лиам первый узнает о его слезах, когда они потекут — увидит и почувствует своими руками. – Я ушел, потому что это было неправильно, – ответил Лиам, скользнув руками по его плечам и тяжело выдохнул, будто сдаваясь. – У нас были бы неприятности, Зейн. У тебя были бы неприятности. Я этого не хотел. Единственное, о чем мог думать Зейн в эту минуту — Лиам зашел слишком далеко со своей ложью. Лучше бы он просто сказал, что не любит его, не пытаясь пощадить его чувства. Или что ему не нужны отношения. Или что ему нужны отношения, но не с Зейном, а с кем-то другим. Малик должен был это принять, в любом случае — в конце-концов, они были прежде всего друзьями. И Зейн обязательно отпустил бы Лиама — к другому или к другим — пожелал бы ему удачи, дал бы совет на будущее, он бы принял любой его выбор, только бы Пейн был честен. Но не из дружбы, а из-за любви. Зейн бы никогда не заставил его принять свои чувства и никогда бы не был обузой. Он просто хотел знать правду, ему казалось — это не слишком большая цена за преданность. – Неправильно? – спросил Зейн, задыхаясь. Ему хотелось назвать Лиама лжецом и трусом, но слова почему-то спотыкались и не срывались с губ. Он не мог, только не Лиама, к которому он хотел прижаться даже сейчас. – Неприятности? Посмотри на Гарри и Найла, что-то не похоже, чтобы у них были неприятности! – почти крикнул Малик. – Да потому что они — это не мы! – с внезапным нажимом ответил Лиам. Зейн замер и тяжело перевел дыхание — Лиам никогда на него не кричал. Кажется, Пейн и сам это почувствовал, потому что скривился и виновато закусил губу. – Ты будущий босс, у тебя должна быть безупречная репутация, – произнес он, обсасывая каждое слово. – Оборванец вроде меня загубил бы твое будущее на корню. Малик чуть его не ударил. Как он смел звать себя оборванцем, даже в этой ситуации, когда явно был не прав? Как он мог недооценивать себя, когда его ценили все, каждый человек в семье? Зачем Лиам говорил эти мерзкие вещи, о которых Зейн никогда не задумывался, в которых бы ни разу его не упрекнул? Лиам не смотрел ему в глаза и молчал, явно жалея о том, что сказал. У Зейна закрались нехорошие подозрение. – Ты не мог этого сделать, – вырвалось у Зейна. Лиам продолжал молчать. – Ты ведь не поэтому ушел, правда? – Лиам не отвечал, будто не слышал его слов. – Совсем из ума выжил? – с нажимом спросил Малик. – Лиам, черт тебя возьми! – Может и выжил, – бросил Пейн и тяжело вздохнул, прикрыв лицо рукой. У него тяжело вздувались ноздри. – Рядом с тобой должен быть человек достойный. А я... я был таким слабым, что вряд ли бы стал капо. Вы принадлежите семье несколько поколений, а мой отец вступил в нее незадолго до моего рождения, – проговорил он, и Зейн различил румянец на его щеках даже в полумраке спальни. Лиам все еще не смотрел в его сторону, будто говорил сам с собой. Наверное, так ему было легче. Зейн тоже старался не смотреть на отца, когда приходилось отчитываться. – Он всегда говорил мне: «Хорошо, что ты дружишь с сыном босса. Но у него своя дорога, а у тебя своя. Он будет руководить семьей, а ты останешься здесь. И это тоже хорошо — есть люди большого полета, а есть те, кто летает ниже. Каждый исполняет свою функцию, для семьи важны все члены. В доме важна крыша, но важен и фундамент». Я фундамент, понимаешь? – спросил Лиам, внезапно повернувшись к Зейну лицом, и его глаза были странно распахнуты, будто он видел его в первый раз. Малик покачал головой, но Пейн словно не замечал этого, продолжая говорить. – Но мы... мы были детьми, и я не задумывался всерьез над его словами, пока мы не перешли черту. Я был счастлив, когда понял, что ты тоже любишь меня, но я ведь не идиот, – Лиам грустно усмехнулся и зачем-то коснулся рукой своих губ, медленно очерчивая их контур. Зейн зачем-то сделал тоже самое. Он чувствовал их первый поцелуй. – Нам бы просто не позволили быть вместе. Я не хотел быть якорем, который тянет тебя вниз, не хотел, чтобы тебе пришлось покрывать меня и мое... происхождение. Не хотел, чтобы тебя считали избалованным ребенком, который захотел какого-то отщепенца и теперь упорно тащит его за собой с риском для будущего семьи, – объяснил Пейн, и его голос на несколько мгновений стал ужасным, болезненным и разбитым, будто осознание собственной несовершенности причиняло страшную боль. Зейн машинально прикрыл губы рукой, чувствуя, как в глазах становится мокро. – Я лежал тогда весь день и думал, как сделать так, чтобы тебе не пришлось волочить меня за собой, чтобы наши отношения не ударили по твоей репутации, чтобы ты стал боссом, и никто не сказал тебе слова поперек, и... – Лиам замолк. На этот раз стало совсем тихо. Ни громыхания грузовика, едущего по улице, ни одинокого пения соловья, грустно чирикающего в ночи, ни привычной ругани соседей за стеной. Тишина казалась плотной, всеобъемлющей, как воздух, и тяжеловесной, точно многопудовая фура с подшипниками. Зейну она казалась липкой и неуместной, как будто кто-то перевернул над ними бочку с паутиной. – И что? – уточнил Зейн нетерпеливо. У него сдавали нервы. Лиам грустно улыбнулся и устало растер затылок. Зейн мельком подумал — как же он, должно быть, изматывался, регулярно выезжая на дела без опоздания, собирая деньги с должников, разбираясь с мелкими группировками, каждый день тренируясь и успевая еще общаться с крутыми парнями, которые часто устраивали опасные развлечения. Не согласишься — потеряешь свой статус, а этого Пейн себе никогда не позволял. И теперь Малик знал причину. – Я решил начать практиковаться, – ответил Лиам, отрываясь от своих мыслей. – И прийти к тебе снова, когда мою кандидатуру одобрят босс, подручный и советник. Зейн молчал. У него в голове не укладывалось, как Лиам мог подумать об этом уже в четырнадцать и принять настолько серьезное решение, которое могло навсегда отвратить их друг от друга. Он сам не задумывался об этом до сих пор, пока Лиам не сказал ему прямо. Пока его дело не было с треском провалено, Зейн даже не представлял себе, что кто-то посмотрит его сторону косо или попрекнет общением с кем-то из новых, мало зарекомендовавших себя членов семьи. Лишь когда отец в первый раз объяснил ему, что он может потерять кресло босса не сегодня-завтра, а его дружба с кучкой ребят из тех, кому не доверяют серьезные задания, очень беспокоит советника, до Зейна начало доходить — положение его семьи не вечно. Они вполне могли оказаться в низах, среди мало уважаемых доходяг, исполняющих мелкие поручения. Вот тогда Зейн зачесался, но было без толку. Он старался изо всех сил, но совершал все больше глупых, непростительных ошибок, которые не оставались незамеченными в семье. Зейн думал, что отец не доверяет ему, что Лиам глумится над его проблемами и метит в преемники босса, что он — позор для семьи, и это выбивало почву из под ног. Он стал таким неудачником — возможно, всегда им был — а Лиам все равно любил его. До сих пор. И, наверное, Лиам любил его даже больше, чем сам Зейн любил Лиама, если смог покинуть так надолго для того, чтобы стать самым лучшим вариантом для него, хотя Малик совсем этого не заслуживал. – И как? – наконец, спросил Зейн, пытаясь скрыть свое смущение. – Получил одобрение? – Самое важное нет, – ответил Лиам, погладив Зейна по щеке. Малик не сдержался и коснулся губами его раскрытой ладони. – Мне важно, чтобы меня принял ты, – Лиам слабо улыбнулся и коснулся его кончиком носа. – Я пытался привлечь твое внимание. Чтобы ты заметил, как я изменился, – странно засмеявшись, проговорил он. Зейн коснулся рукой его подбородка и повел ладонью вниз, пытаясь успокоить. – И каким стал... осведомленным. Мне пришлось попросить твоего отца, чтобы он добавил меня в твою команду, – признался он. Зейн ласково щелкнул его по лбу и слегка погладил по волосам, как обычно делал в детстве, чтобы немного успокоить Лиама, если на него находило какое-то странное волнение. Все считали, что это Малик заводила в их шалостях, но чаще всего именно Пейн втягивал его в истории. Но Зейн ни разу его не выдал, радуясь, что у них появляется все больше тайн на двоих. Болезненная тяжесть отпустила и кубарем покатилась с лестницы. Зейн чувствовал себя таким мягким, словно его худое тело состояло из желе, но он все-таки смог обвить Лиама руками, и Пейн осторожно упал на простыни, продолжая удерживать Малика в объятиях. Они ворочались так несколько минут, представляя собой ком из нежности и любви, разрастающийся с каждой секундой все сильнее и сильнее. – Почему ты мне ничего не сказал? – спросил Зейн, целуя Лиама в щеку. – Я ведь места себе не находил. – Ты бы меня не отпустил, – погрустнев, проговорил Лиам. – Ты сказал бы, что любишь меня и таким, и я не смог бы сопротивляться. Прости меня, Зейн, – попросил он снова. – Прости. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Чтобы ты ждал зря, ведь у меня могло не получиться. Я тебя никогда больше не оставлю, – пообещал он. Лучше слов найти было невозможно. Но Лиам всегда был таким — он находил нужные слова, он совершал нужные поступки. И, что немаловажное, он всегда делал это только из хороших побуждений, не обращая внимание мнение других. Даже когда Малик приходил в ярость, он знал, что делает это для него, и терпел, превозмогая боль. Это был неоценимый поступок. Зейн почти не сердился — конечно, Лиам не поступил бы иначе. Он не хотел, чтобы Зейн чувствовал себя виноватым из-за того, что ему приходилось работать втрое больше других, чтобы иметь относительно неплохую репутацию. Он не хотел, чтобы о Зейне думали, как о капризном ребенке, который предпочитает компанию недалеких новичков, вместо того, чтобы учиться быть боссом. Он не хотел, чтобы Зейн ждал его зря, ведь он мог оплошать и никогда не стать лучшим вариантом самого себя. Но Лиам никогда бы не оплошал, потому что он знал, для кого старается. Он хотел видеть восхищение в любимых глазах. И, когда Пейн мельком цеплял в толпе его внимательный взгляд, ему становилось хорошо. – Это я узнаю утром, – спокойно ответил Зейн, расслабленно опустив веки. Его снова начало клонить в сон. – Может, мне вообще это снится? Хороший сон, – пробормотал он, расплываясь в улыбке. – Чертовски хороший, – кивнул Лиам, прижимая Зейна еще ближе. Все его тело будто нашептывало: «Я люблю тебя», и Зейну нравилось это чувствовать. – Можем поспать еще немного. Время есть. Зейн сонно уткнулся ему в грудь. От Лиама пахло домом. Не этой квартирой, а настоящим домом — самим Лиамом, его любимым мужчиной, который делал для него невероятные вещи, даже если Зейн не просил. Рядом с ним все заботы отходили на второй план. И страхи, кроме самого главного — потерять его еще раз. Но Пейн сказал, что не оставит. И он всегда выполнял обещания, даже если сначала казалось, что это не так. – Что будет, если я не справлюсь? – засыпая, пробормотал Зейн. Лиам поцеловал его в макушку, и Зейн подумал, это и есть ответ. Он был на границе между сном и реальностью, и не мог из нее выбраться. И, похоже, не хотел. – У тебя все получится, – услышал Малик краем уха. – Но, что бы ни случилось, я поддержу тебя. И защищу перед всеми, – пообещал Пейн. Его рука заботливо поглаживала затылок Зейна. – Хотя ты мне и запретил. Зейн не смог ничего ответить, проваливаясь в сладкий и очень крепкий сон. Теперь он был спокоен. И счастлив.