Семь кругов Ада

«Жизнь прекрасна!» Часто ли вы просыпаетесь с этой мыслью? Я вот впервые! У меня обычно в репертуаре «Жизнь — говно!», «Я — говно!», «Все вокруг меня — говно!» или, что популярнее всего остального, «Будильник, падла, завались!». А тут такое наваждение в виде хорошего настроения. Самому не верится! И будильник, казалось, не мерзко пикал, а пел мне романтические серенады, и визжащая Эллити ну совсем не хотела в очередной раз посягнуть на безопасность моих несчастных яичек. Что вы! Она же моя дорогая сестричка, которая любит меня всем своим маленьким чёрным сердечком! Вон у неё и фотки мои хранятся в отдельной коробочке. Ну и что, что на них у меня выжжены глаза, а одна фотография приклеена к какой-то соломенной кукле, истыканной иголками с головы до ног? Это всё от большой и светлой сестринской любви, верно же? Эллити желает мне только лучшего! И даже нежно кинутое ею «придурок» в ответ на мой красивый уход от её удара ногой было произнесено с особой любовью. Промахнувшись, сестра угодила ногой в прорезь между батарейными секциями, где благополучно и застряла, порадовав меня этим утром не только комплиментами, но и смешным выражением лица! Какая же у меня классная жизнь! Я сполз с кровати, напевая под нос незатейливую мелодию, бодро прошествовал в ванную и уставился на своё отражение. Губы мои против воли расплылись в улыбке. Одно везение за другим! Увидь меня мама в том состоянии, в каком я прямо сейчас топтался в ванной, и мне конец. А окажись Эллити настолько умной, насколько она пыталась казаться, и мне конец в квадрате. Но мои ангелы-хранители сегодня не ленились! Спасибо, пернатая братва! Обещаю отплатить вам тем же! Я приподнял подбородок и сперва наклонил голову вправо, затем влево, пытаясь оценить масштабы катастрофы. Всю мою шею, ключицы и плечи украшали бордовые засосы и легко читающиеся следы от укусов. Спасибо, Ник, за интересный опыт. Но мог бы обойтись и без вот таких приколов. Вроде бы это я поимел Ника, но судя по моему виду и душевному состоянию, казалось, что поимели всё-таки именно меня. Меня трахнули задницей. Подобный эксцесс произойти мог только со мной. Хорошее настроение отошло на второй план. На первый вылезли противоречивые эмоции относительно прошлой ночи и выбора секс-партнёра. Этим утром мне всё ещё нравился Зуо, что являлось ничего себе какой проблемой. В связи с этим внутри меня запищало чувство вины. Да, я ничего не должен Шаркису и ничего ему не обещал. Я прекрасно это понимаю. Но что-то внутри противилось здравому смыслу, заставляя меня жалеть о произошедшем. Мне же было хорошо с Ником! Так чего жаловаться? Нику тоже было со мной хорошо. Правда, судя по тому, как легко нанит со мной переспал, хорошо ему было далеко не только со мной. Везёт же мне на любвеобильных партнёров! Или дело в том, что только очень любвеобильный человек и готов переспать с таким ущербным типом, как я? О том, какой я неудачник, думать сегодня не хотелось. Чтобы не портить это прекрасное утро, я наплевал на все фоновые переживания и сосредоточился на поиске средства, с помощью которого смог бы скрыть доказательства дурацкого подросткового секса. Я порылся в ящике под раковиной и между десятками маминых флакончиков и тюбиков отыскал небольшую аптечку. Обнаруженными пластырями я залепил себе шею и плечи. Маме никогда не пришло бы в голову, что за ними кроются засосы, ибо она давно вписала меня в клуб потенциальных вечных девственников. У меня даже брошюрка есть с красивым названием: «Отсутствие половой жизни — это не конец! Это начало конца!» Закончив с шеей, я уставился на многострадальные подушечки пальцев, которые накануне умудрился стереть в кровь. Во время тисканий с Ником я совершенно про них позабыл. Возбуждение было настолько сильным, что я не обращал никакого внимания на саднящую боль. Вчера. Зато сегодня она мне казалась в три раза сильнее, пусть и проявлялась лишь в момент, когда я к чему-нибудь прикасался. Не смертельно, но приятного мало. Я отклеил от подушечек старые пластыри, очень жалея, что в нашей аптечке не нашлись такие же липучки, какие на меня клеил Шаркис. С ними мои подушечки пальцев зажили бы за одну ночь. Но в нашем семейном арсенале имелись лишь обычные лейкопластыри. К тому же те, что были телесного цвета, ушли на мою шею и плечи. Для пальцев же остались разноцветные липучки Эллити. Ничего не поделать. Пришлось закрывать стёртые подушечки детскими рисунками: солнышками на голубом фоне, сердечками — на розовом, звёздочками — на зелёном. А что, неплохо смотрится! Сегодня я — последний предсмертный стон моды! Не надо, не завидуйте. Когда-нибудь и вы создадите свой уникальный стиль с помощью разноцветных пластырей и чувства собственной опупенности. Главное — верить в себя! — Кстати, теперь у меня есть доказательство того, что я актив! Имеется даже свидетель! — заявил я своему отражению, стараясь не лопнуть от гордости. — А толку-то? — пожало оно плечами мне в ответ. — То есть как это, толку-то?! Я теперь самоуверенный альфа-самец! Мужественный, брутальный, дерзкий! Моей уверенностью в себе можно двигать горы! Я изменился! Трансформировался! Гусеница превратилась в бабочку! — Ещё пару дней назад ты утверждал, что парни тебя абсолютно не интересуют. Теперь ты альфа-самец, по виду больше напоминающий суповой набор. Что дальше? — ухмыльнулось отражение, смотря на меня с неприятным снисхождением. Да, оно улыбалось. Да, серые глаза действительно казались счастливыми. И всё-таки парень по ту сторону стекла был чем-то недоволен. Вот только чем? Слышь, рожа из зазеркалья, ты не обосрешь моё настроение, понял?! Этот день великолепен, несмотря ни на что! Я прошмыгнул обратно в свою комнату, натянул на себя первую попавшуюся домашнюю серую футболку и ринулся на кухню завтракать. Мифи говорит, что по утрам есть не может. Сначала просыпается она, и только затем через пару часиков уже в стенах школы приходит в себя её желудок. У меня всё наоборот. Я ещё не разлепил веки, а мой желудок уже настроил все свои музыкальные инструменты и устраивает оркестровое выступление. Я ещё в грёзе, но его это не волнует, и сквозь тревожные сны с маньяками, кровью и болью влезает курица с ананасами, запечённая картошечка, помидоры с сыром. И вот в руке маньяка вместо ножа палка колбасы. Из окружающих меня трупов вместо крови вытекает сметана. А злой монстр оказывается из печенья. Вы скажете «клиника», я скажу «голод». Сегодня мне причудился большой кусок сыра, который охотился на перепела. И я пообещал себе во что бы то ни стало его заполучить. Не перепела, а сыр. Если потребуется, ценой своей жизни. С воинственным настроем я распахнул дверь на кухню и… замер в проёме. В такие моменты я начинаю осознавать, насколько я не понимаю женщин. И мужчин. Вообще, всех людей. И нелюдей тоже. Боже, я даже себя не понимаю. На кухне сидели мама и Эллити, успевшая высвободиться из батарейных оков. Мама закинула одну ногу на стол и в этот самый момент брила её лазерным эпилятором. — Помещения не перепутали? — осторожно спросил я, недоумённо переводя взгляд с эпилятора на маму и обратно. — Нет. А что такое? — как ни в чём не бывало улыбнулась мне мама. — Да ничего, кроме того, что ты бреешь ноги на кухне над столом, за которым я собирался завтракать, — пробормотал я, всё ещё прикидывая, это я такой душный, или ситуация действительно так себе. — И-и-и? Лазер не просто срезает волоски, он полностью их уничтожает! — поведала мне мама. — Вообще не полегчало. Это не гигиенично. И противно, — брезгливо поморщился я. — Сказал подросток, который меняет трусы только после того, как они становятся железобетонными, — невозмутимо парировала мама. — Причём тут мои трусы! Я же не ставлю их на обеденный стол! — я не более чистоплотен, чем среднестатистический парень восемнадцати лет. Мама явно утрировала, не желая менять место дислокации для чёртового бритья! — Ты не стесняйся, присаживайся, завтракай, — добавила мама, проигнорировав мои вопли. Она и не подумала выключить эпилятор или хотя бы спустить ногу на пол. Судя по её сосредоточенному выражению лица, на ноге она выбривала как минимум копию Моны Лизы. — Кажется, я потерял аппетит, — я изобразил, будто меня вот-вот стошнит. — Ты просто завидуешь, — решила вставить свои пять копеек Эллити. — Чему? — прищурился я. — Волосам! — воскликнула сестра, после чего разразилась жутковатым, истинно ведьмовским хохотом. Маленькое чудовище! — Кстати, да! — с радостью подхватила мама. — У тебя же гладкая, как попка младенца, не только попка, но и все остальные части тела, если мне память не изменяет? Я считаю, что это даже мило! У тебя нет ни единой причины комплексовать! — заявила мама таким тоном, будто у меня имелась целая тонна причин комплексовать! Что я, честно говоря, и делал! За что мне все эти физиологические напасти?! — У меня давно уже есть волосы! Везде! — возмутился я, топнув ногой. Да, волосы были светлые и больше походили на пушок. НО ОНИ ЖЕ БЫЛИ! — Милый, комплексовать — плохо, но врать себе — ещё хуже, — выдала мама с умным видом. Я от злости клацнул зубами, с грохотом уложил одну ногу на стол и ткнул пальцем на еле заметные волоски: — У меня тонна волос! Вот! Видите? Мама и Эллити переглянулись, а затем, не сговариваясь, расхохотались в голос. — У тебя волосы на ногах короче и светлее, чем у меня на руках! — простонала Эллити, стуча рукой по столу. Этому отродью в отличие от меня не досталась ни отцовская седина, ни голые ляжки! Почему кому-то всё, а кому-то ничего?! — Стоит ли радоваться тому, что в свои тринадцать ты волосатая, как Йети? — не остался я в долгу. Хотя волосатым, как Йети, хотел быть именно я! Где справедливость?! — Я не волосатая! — заверещала сестра. — Я волосатый! — заверещал я. — Заткнитесь оба! — заверещала мама. Где-то сверху раздался подозрительный треск. Кажется, повесился наш сосед, не выдержав такого накала страстей. Чувак, я так тебя понимаю! Я бы тоже сейчас с удовольствием повесился! Но сперва следовало победить сестру в споре про волосы! — Волосатая! Ты сама только что призналась! — торжествующе воскликнул я, не обратив внимание на мамину попытку утихомирить нас. — Небось косички африканские ночами заплетаешь, чтобы не запутаться, пока спишь. …как же я хочу африканские косички на ногах. Кто бы знал… — А ты… У тебя! Лысая писька! — завопила Эллити. Наступила мёртвая тишина. Даже мама офигевши воззрилась на Эллити. — Что ты подразумеваешь под писькой, милая? — задала она вопрос. — Ты имеешь в виду паховую зону или непосредственно мужской половой член? Мы правда обсуждаем это с утра пораньше?! — Половой член! — уверенно воскликнула Эллити. — На члене волосы не растут, — глухо пробормотал я, против воли представляя волосатый член. По телу побежали мурашки ужаса. Кажется, мы только что переступили все моральные нормы и правила. — То есть как это? — пришло время удивляться моей сестрице. — Возможно, у самцов Йети всё по-другому! Я в вашем виде не разбираюсь, — признался я, заставив сестру побагроветь от злости. — Запомни, дорогая, волосы у мужчин растут на паху и мошонке, — с интонацией матери-настоятельницы поправила сестру мама. — На стволе члена волосы если и появляются, то в очень небольшом количестве. — А мы можем этим прекрасным утром обойтись без бесед про волосатые стволы членов? — уточнил я на всякий случай. Вдруг фартанёт. — Всю жизнь мечтал обсуждать с младшей сестрой и матерью место сосредоточения лобковых волос у мужчин. — Мечты имеют неприятную тенденцию сбываться, — усмехнулась мама, возвращаясь к бритью ног. — От кого ещё ты узнаешь столь важную информацию? Твоё собственное тело не торопится радовать тебя признаками полового созревания. — Спасибо, что напомнила. А то как бы я без вас… — кисло фыркнул я, параллельно с тем размышляя, так ли мне хочется отведать сыра? Беседы о мошонках и волосах отбили у меня аппетит. И таки испортили настроение. В комнату я вернулся мрачный и задумчивый. Можно сколько угодно скандалить с мамой и сестрой относительно волос на моём щуплом теле, но это не отменяло того факта, что дамы семейства Фелини на мой счёт оставались чертовски правы. С минуту повалявшись на кровати, я не выдержал и взялся рыться в ящиках шкафа в поисках лупы. Следовало как можно скорее найти хотя бы один волос, чтобы ко мне вернулась утренняя уверенность в себе. Я альфа-самец. Не забываем об этом. Да, лысый. Это ничего не значит! Даже без волос на ногах и паху я полноценная ячейка общества! Лупа обнаружилась, а вот волосы — нет. Как я ни силился разглядеть их на подмышках или ниже пояса, я не обнаружил ничего, кроме еле различимого детского пушка. Ненавижу своё тупое тело! — Лупа? Ха. Меть выше, вооружайся микроскопом! — посоветовала мне Эллити, заглянув в мою комнату и застав меня за недостойным делом. — Одолжишь свой? Тот, через который каждое утро ты пытаешься разглядеть свои сиськи! — рявкнул я в ответ. — Тери… Baka! — воскликнула сестрица и скрылась за дверью. В последнее время она взяла моду ругаться на забытых языках. Какое-то новое поветрие среди младших классов. — Сама stupido! — буркнул я, оставляя в покое лупу и берясь одеваться в школу. Мой шкаф оказался так же девственно чист, как и днём ранее. Только не говорите, что мне снова придётся надевать то розовое убожество. Я не могу носить убожества. Я сам убожество. Мы сливаемся в жутковатую убожескую массу. — Ма-а-ам, — пришлось мне вновь плестись на кухню. — Моя одежда вернулась из химчистки? — Посмотри в коридоре в мусорных пакетах, — монотонно кинула мама. — Почему в мусорных? — возмутился я. — Кстати, сегодня повышенный ультрафиолет и дожди, так что одевайся соответствующе. Если, конечно, не хочешь лишиться волос ещё и на голове, — не обратив внимание на мой вопрос, посоветовала родительница. — Если дождь так эффективно уничтожает волосы, почему ты не ходишь в дождливые дни в короткой юбке? — фыркнул я. — А это мысль! — встрепенулась мама. — Я пошутил! — А я серьёзно! — Вместе с волосами у тебя с ног слезет ещё и кожа! — Думаешь? — мама постучала пальцем по подбородку, будто бы прикидывая варианты. — Что ж… идея всё равно имела право на существование, — улыбнулась она и вновь вооружилась эпилятором. Я же порылся в мусорных пакетах, выудил серые джинсы, футболку и толстовку с длинными рукавами и капюшоном и тут же всё это на себя натянул. Пресвятой винчестер! Как же я рад моим милым серым одежонкам! Вы посмеётесь, но в любимой одежде мне мгновенно стало легче дышать. Словно за спиной развернулись крылья. Да. В сером мне однозначно куда комфортнее. Я полюбовался на себя в зеркало, отметил, что великолепен как никогда, и вернулся на кухню уже в третий раз. Теперь я был полон решимости заполучить кусок сыра. Мамина концентрация на прополке ног должна была сыграть мне на руку. Я с невинным видом пробрался к холодильнику, открыл его… — Что ты там забыл? Завтрак на столе, — кинула мама, даже не посмотрев в мою сторону. На столе, значит? Вон та серая масса, размазанная по тарелке? — И что же это? — без особого энтузиазма поинтересовался я. — Новая каша быстрого приготовления. Попробуй! Очень вкусная! Не поймите меня неправильно, но такую гадость я есть не собираюсь! Проигнорировав заманчивое предложение мамы отведать синтетического дерьма, я потянулся к куску сыра. А он меня уже ждал и чуть ли не махал сырной лапкой! Ему только таблички не хватало: «Съешь меня». Хотя зачем ему табличка, когда и без неё я догадывался, что с ним делать. Явно не в задницу засовывать. Впрочем… Если Зуо нравятся подобные извращения, я бы, может, разок и засунул бы. Ну так… Чисто из любопытства. — Положи на место сыр и жри кашу, — пробасила мама, заставив меня вздрогнуть. — Эту дрянь… только после смерти! — заявил я. Альфа-самец! Взял и дерзко отказал! Горжусь собой! — Я не расслышала. Что ты только что сказал? — тихо, но угрожающе прошипела мама. — Я сказал… эм… можно мне сыра, дорогая матушка? — пискнул я, зная, что спорить с маман равносильно попыткам остановить голыми руками танк. Амплуа альфа-самца оказалось для меня непосильной ношей. Вот так сразу быть им целый день — неописуемая нагрузка на мои хрупкие колени и спину. Пожалуй, на сегодня альфасамцовости с меня хватит. — Нельзя, — рявкнула мама, заставив меня подпрыгнуть на месте. — Он куплен для определённого блюда. Не хочешь кашу, свободен! — кивнула она на дверь. — Ну и ладно! Не больно-то и хотелось! — Я со злости кинул ни в чём не повинный сыр в дальний угол холодильника и стремительно вышел из кухни. Я бы с радостью так же стремительно вышел и из квартиры, но, увы, погода к моим психам не располагала и требовала тщательной подготовки для того, чтобы явить себя свежему (или не очень) воздуху. Как и предупреждала маман, сегодня обещали повышенный ультрафиолет. Озоновый слой держался на честном слове. Попервой в такую погоду люди предпочитали прятаться по домам. Никто не желал схлопотать ожог третьей степени или повысить свои шансы на приобретение рака кожи. Но дней высокого ультрафиолета становилось всё больше, сидеть в четырёх стенах по полгода никого не устраивало. Следовало срочно что-то придумать. Этим чем-то стала разработка баллончиков с нанороботами, защищающими кожу от ультрафиолета и ядовитого дождя по совместительству. Содержимое баллончиков распыляли как на одежду, так и на открытые участки тела. В первое время разработка была слишком дорогой, потому пользовались ей лишь великие мира сего. Затем появилась тьма аналогов от подозрительно дешёвых до неприлично дорогих. Наша семья никогда не нуждалась в деньгах, но такие баллончики мама принципиально покупала лишь по красной цене. Я распылил содержимое баллончика на одежду, кисти рук, шею и лицо. Всё, на что лёг тончайший слой наномашин, приобрело блестящий налёт, как если бы я окунулся в чан с блёстками. Чем дешевле была защита, тем ослепительней ты блистал. Судя по тому, как переливалась ладонь, на которую я уставился, на мне только что угнездились самые дешёвые наномашины за всю историю человечества. Такой защитный слой в среднем держался около девяти часов, но навязчиво переливаться всеми цветами радуги я должен был прекратить минут через тридцать. Самое время нечаянно наткнуться на человека, которого я бы захотел ослепить. Накинув на голову капюшон, а глаза скрыв за тёмными стёклами солнечных очков, я вышел из квартиры, в глубине души надеясь на то, что сегодняшние занятия отменят из-за непогоды. Лишь выскользнув из лифта, я тут же прибавил шага на случай, если сестрица решит увязаться в школу вслед за мной. Мы предпочитали ходить в школу поодиночке, но иногда Эллити переклинивало, и она плелась за мной, на всю улицу оглашая, какой из темнеющих рядом переулков использовала бы для того, чтобы перерезать мне горло. Ох уж эта сестринская любовь. Я, естественно, отвечаю ей взаимностью, пусть не могу не заметить, что моя любовь к Эллити растёт пропорционально разделяющему нас расстоянию. То есть, чем сестрица от меня дальше, тем искренней мои чувства к ней. Погруженный в мысли о сестре, дешёвых наномашинах и сыре, который мне так и не удалось раздобыть, я случайно налетел на прохожего. Тихо ойкнув, я машинально бросил: «Извините», на которое получил сухое: «Смотри, куда прёшь». Я вздрогнул и поднял глаза на говорившего. Очень уж знакомым оказался его голос. Я уставился на парня в клетчатой рубашке, узких джинсах и с красными переливами на чёрных волосах. Ник скользнул по мне равнодушным взглядом и продолжил свой путь. Э-э-э… Не понял. Я на мгновение завис, пытаясь осознать жуткую действительность. Ник меня не проигнорировал. И это не тянуло на шутку. Всё обстояло во много крат хуже. Он. Просто. Не узнал меня. Не узнал… Я так и замер с раскрытым ртом и застрявшим в глотке недоумением. Неужели одежда может настолько изменить человека? Непостижимо, но факт. Я вернулся к своему невзрачному амплуа, и для большинства людей вновь превратился в невидимку. Для большинства, включая Ника. От такого осознания мне стало жутко не по себе. Как же я могу ему нравиться, если без розовой футболки перестаю для него существовать? Мне всегда казалось, что если ты что-то испытываешь к человеку, то отыщешь его и в толпе. И в серой одежде. И в чёртовых джунглях или пустыне. Такова мощь любви, о которой я периодически грезил со скуки. Либо так. Либо никак. Вот я бы Зуо нашёл, несмотря ни на что! По звуку голоса! По запаху! По мерзкому цыканью и душной атмосфере! Я не просто верю, я ЗНАЮ, что я бы нашёл его, потому что… он мне очень нравится. Ну и ещё потому, что Шаркиса в принципе несложно отыскать, так как толпа перед ним расступается, как вода перед Моисеем. Я думал окликнуть Ника, махнуть ему рукой или как-то ещё привлечь его внимание к моей незаметной персоне, но так ничего и не сделал. Зато настроение моё испортилось окончательно. Идти в школу резко расхотелось. Я развернулся на девяносто градусов и побрёл в противоположную от Ника сторону, стараясь заглушать мысли о том, что я для него — лишь одно лицо из многих. Я для всех — один из многих. А так хотелось хоть раз стать для кого-то особенным. К счастью, совсем неподалёку у меня имелось тайное место для нытья — унылая детская площадка, сооружённая явно ещё в прошлом веке (если не в позапрошлом). На ней не имелось ни стандартных для нынешних площадок гравитационных подушек, ни иных новомодных штучек, направленных на высокую безопасность для ребёнка. Детская площадка прожила не одну квартальную реконструкцию, а может, и Третью Мировую. Сейчас она красовалась на небольшом пустыре, с трёх сторон зажатым ковыряющими небо высотками. Не снесли площадку по той простой причине, что под ней располагался то ли какой-то коммуникационный узел, то ли канализационный, то ли что-то ещё в этом духе. Суть заключалась в том, что именно в этом месте строить что-то масштабное запрещалось, а не масштабное строить люди давно разучились, да и не видели в этом особой выгоды. К тому же нашлась горстка фанатичных горожан, увлекавшихся историей Тосама и яростно боровшихся за сохранение старины, к которой и причислялась эта детская площадка. Так что прямо в центре города можно было разыскать этот великолепный раритет, привет из прошлого, дух иной, чем наша, цивилизации, на которую насрать было всем кроме меня и горстки историков. Площадка занимала не более двадцати квадратных метров. На ней уместили две дряхлые лавочки, скрипучие качели, две лестницы, горку, песочницу и турники. Я уселся на мокрую лавочку (мокрую, потому что почти всю ночь шёл дождь) и уставился в лужу, что оказалась у меня под ногами. По моему отражению пробежали радужные переливы. — Ну, привет, — пробормотал я, уставившись в небо, а затем вернулся к созерцанию лужи. Отражение мне улыбнулось и ответило: «Привет». Вот только не надо вешать на меня ярлык психически нестабильного человека. Я здоров как конь с нервной системой из говна и палок. Но, согласитесь, иногда полезно поболтать с самим собой. Особенно если за полчаса до этого тебя не узнал парень, с которым вы накануне переспали. — Почему ты не пошёл в школу? — вопросило отражение. Я пожал плечами, избегая взгляда из зазеркалья. — Хрен знает. — А мне кажется, ты в курсе. — Думаешь? — Я растерянно почесал подбородок. — Дело в Нике? — Холодно. — В его заднице? — Ещё холоднее. — Я тоскую? — Горячо. — По Зуо? — Бинго. Прекрасно! Просто чудесно! Мне действительно хотелось увидеть Зуо, получить от него подзатыльник и покататься на его мотоцикле. Когда он был рядом, я всегда чувствовал на себе его внимательный взгляд. Да, полный гнева и презрения, но… Шаркис меня видел. — Не парься! Взбодрись! Ты же крут! — решило подбодрить меня моё отражение. — Вот именно! — кивнул я. — Круче варёных яиц! — И вы с Зуо были бы идеальной парой! — По-любому! — Наверняка в глубине души он от тебя без ума! — Хм… Вот здесь я слышу лёгкое преувеличение. Никогда никому не верьте! Даже ваше отражение соврёт вам, не моргнув и глазом! Я раздосадовано наступил на лужу, превращая своего лживого двойника из зазеркалья в сплошную радужную рябь. Болтать с ним исчезло всякое желание. Поднявшись с лавочки, я перебрался в песочницу и начал ковыряться в мокром песке. Обнаружив в нём маленькие разноцветные камушки и впав в детство, следующие двадцать минут я с нездоровым фанатизмом перерывал песочницу в поисках драгоценных булыжников размером с мой ноготок. Лишь после того как рядом со мной образовалась целая гора из камней, а сам я с головы до ног засыпался влажным песком, мой внутренний шахтёр удовлетворился. Пришло время внутреннего дизайнера. Разровняв песок перед собой и превратив его в достаточно гладкий холст, я начал создавать на нём картину, вдавливая в песочный фон заранее добытые камни. Душа требовала абстракции, сердце — реализма, задница — что-нибудь авангардное (она у меня такая претенциозная!), но камешки каким-то непостижимым образом сложились в сюрреалистичную фразу: «Я люблю Зуо». Как несмышлёный детсадовец, я какое-то время тупо пялился на крамольное сочетание слов, пуская слюни на картинки, которые мне подсовывало бурное воображение. Вот Зуо встречает меня с работы. На нём из одежды один лишь передник. Смущённо улыбаясь, он сообщает, что ужин готов, но, если захочу, я могу приступить сразу к десерту! А десерт, естественно, — это Шаркис. Я мерзко захихикал, представляя, какую позу сэмпай примет, предлагая мне себя, и какими будут его полные желания глаза. — Мама, а что с тем мальчиком? Он заболел? — донеслось до меня из реального мира. Очухавшись от своих фантазий, я обернулся на говорившего. — Не смотри на него! Видишь, он не в школе! Значит, прогульщик! — тихо выдохнула женщина, окидывая меня не самым добрым взглядом и уводя малыша лет шести подальше от древней детской площадки. Благо я сидел на корточках, потому женщине не удалось заметить мой стояк. Иначе мне кранты. Меня бы записали в извращуги и запретили приближаться к детским площадкам ближе, чем на сто метров. Довод о том, что на момент моего возбуждения поблизости не имелось детей, никого бы не убедил! Тем временем виноват во всём Шаркис! Нечего ходить перед моим носом в одном переднике! Тери, немедленно выброси из головы голого Зуо! До добра это не доведёт! Прислушавшись к собственному совету, я представил сэмпая в одежде. Халатик медсестры смотрелся на нём странно, но… мне понравилось. Белый чепчик с красным крестом хорошо сочетался с глазами Шаркиса. А его предложение сделать мне клизму оказалось весьма заманчивым… Я захихикал повторно, затем спохватился, что вновь веду себя странно. Не следует мечтать о несбыточном. Это расшатывает нервы и ставит меня в неловкое положение. Не буду же я самоудовлетворяться посреди площадки, верно? Посреди детской, мать вашу, площадки! Отвлекись, Тери! Хватит думать о Зуо! Лучше поразмышляем о Нике. О говнюке, который не узнал меня! Он что-то, кроме моего члена, запомнил? А член-то он мой запомнил? Он хотя бы помнит, что приходил ко мне прошлой ночью?! У-у-у, мерзкий нанит! Но о Нике, как бы он ни поджигал мой пердак одним лишь своим существованием, упорно не думалось. Мысли вновь и вновь утекали в сторону Зуо. Следовало срочно что-то с этим сделать, так что я забрался на горку и с визгливым «Уи-и-и!» скатился вниз. Мне понравилось, и я проделал то же самое действие ещё семь раз. Немногочисленные прохожие шарахались от площадки при каждом моём громогласном спуске. Вы удивитесь, но покатушки реально меня взбодрили. Не желая останавливаться на достигнутом, ещё одну дозу дофамина я решил получить на турнике. Я вцепился в него что есть мочи и попробовал подтянуться на руках. Где-то раздался натужный хруст. Либо это моё плечо, либо спина, либо любая другая часть тела, решившая в ответ на мои усилия, отвалиться от греха подальше. — Давай-давай-давай! Тери, ты сможешь! — зашептал я себе под нос, приподнимаясь на руках на пару сантиметров. Мышцы вспыхнули священным огнём, недоумевая, с чего это человек, никогда не поднимавший ничего тяжелее зубочистки, неожиданно решил, что способен поднять своё бренное тело весом в пятьдесят килограмм. — Давай же! — взвыл я, чувствуя, как от натуги к моему лицу приливает кровь, щёки начинают полыхать не хуже мышц, а по лбу ползут капельки пота. Ещё через тридцать секунд безрезультатных усилий я почувствовал, что скорее кого-нибудь рожу (например, собственную прямую кишку), чем исполню свой дерзкий план по поднятию моей щуплой туши. Потерпев поражение в битве с гравитацией, я обессиленно плюхнулся на землю и взялся прожигать турник взглядом. — Думаешь… победила меня… тупая железяка? Я тебе ещё… покажу! — пообещал я, пытаясь отдышаться. Больше к турнику я не подходил. На площадке нашлось ещё достаточно спортивно-развлекательных сооружений, благодаря которым я бы мог убить время (или себя). Я покатался на качелях, но при попытке сделать «солнышко» чуть не свернул себе шею. Затем я решил съехать с горки, стоя на ногах и удерживая равновесие, и чуть не свернул себе шею. Позже чуть не свернул себе шею я на лестницах, а потом ещё и на лавке. Решив, что на сегодня с моей шеи хватит, я вернулся к выложенному из камешков признанию Шаркису в любви. Что-то в этой фразе при её прочтении заставляло моё сердце биться чаще. Я люблю Зуо. Почему же сразу «люблю»? Не «Мне нравится Зуо», не «Меня волнует Зуо», а сраное «Я люблю…»? Откуда только взялось это уверенное «Люблю»? Будто я знаю, что такое любить и быть любимым. Скажу честно, не знаю. Но чувствую. И мне безумно хотелось произнести это словосочетание вслух. Не представляю, как можно любить кого-то годами и не признаваться в своих чувствах. Я влюблён без часа сутки, и мне срочно следует рассказать об этой оказии Шаркису! Немедленно! Если бы сэмпай прямо сейчас был здесь… — Насекомое? — послышалось внезапно за моей спиной. — Хули ты тут делаешь, скажи на милость? О, этот голос, эти слова, этот мат! Зуо! Любовь моя! 🦊 🦊 🦊 🦊 Ты стоишь под ледяным душем, кажется, целую вечность. Пытаясь освободить голову от лишних мыслей, но свежие воспоминания не дают тебе покоя. На пол душевой с твоих кулаков срываются капли крови. Смешиваясь с водой, они воронкой уплывают в грязный слив. Кровь не твоя. Так себе ночка. А ведь всё так хорошо начиналось. У тебя получилось наладить контакт с Лисом, да ещё и посмотреть на него в деле. Быть может, мальчишка с припиздью, но он охуительно хорош. Держать оборону сразу по восьми векторам — это нечто нереальное. Он вообще человек? Ты делаешь глубокий вдох и медленный выдох. Лис должен стать твоим. Такую мощь нельзя отдавать в чужие руки. И уж тем более нельзя оставлять без контроля. Остаётся понять, как мальчишка может сочетать в себе компьютерного гения и идиота. Это что-то за пределами разумного. Нет, постой… Компьютерного гения, идиота и кого-то ещё… Того, что ты мельком узрел в оружейной. Безумие в худшем его проявлении. И вся эта гремучая смесь — один чёртов человек. Как бы то ни было, ты хочешь его… заполучить. Невольно морщишься, чувствуя двойное дно в формулировании собственных мыслей. Бред. Глупо даже допускать мысль о том, что он может привлекать тебя физически. Это недоразумение вместо человека антисексуально само по себе. Надо быть тяжелобольным, чтобы глядеть на Фелини под таким углом. Проблема в том, что ты-то как раз тяжелобольной. После того отвратительного сексуального опыта в день твоего рождения ты рассматриваешь близость как неизбежное зло. Увы, мир держится на трёх столпах: власть, деньги и секс. И если что-то из этого тебе претит, общество тебя отбраковывает. В преступных же кругах один-единственный слух может разрушить твою репутацию до основания. Секс — часть работы, не более. Если тебе делают подарок в виде стройной блондинки, отказываться нельзя. Нельзя ограничиваться поцелуем. Нельзя просить её сделать вид, будто между вами что-то было, когда не было. Всё выплывет наружу. Сексуальная дисфункция? Слабость. Психологическая травма? Слабость. Просто не хочешь? О нет, так не бывает. Здоровый молодой мужчина никогда не откажется от секса. Откажется только бракованный, больной, неправильный, инвалид. Благо тело знает, что от него требуется, и ещё ни разу не подводило. Что же касается моральной составляющей… Её ты предпочтёшь оставить при себе. При всех этих переменных неожиданное желание выбивает тебя из колеи. Чтобы ты, да захотел с кем-то сблизиться? Дурость невероятная. А главное, с кем? С недоумком Лисом? Великолепный выбор, ничего не скажешь. Осознание томящего тебя вожделения даётся тебе с большим трудом. Ты не понимаешь его источника, причины, смысла, в конце-то концов. Может быть, ты сходишь с ума? На кой хрен тебе трахаться с этим полудурком?! Ну что за ребячество?! Эта мысль мешает спать. Эта мысль злит тебя. Эта мысль выводит тебя из равновесия. И тут, как специально, квартиру твою сотрясает входящий звонок. Один из информаторов решает, что эта ночь слишком хороша, чтобы тратить её на бесплотные грёзы. — Эбри Тод в нашем отеле, — вещает механический голос. — Он наверняка что-нибудь знает про недавнюю встречу боссов. Говорят, он скользкий тип. Вам это на руку. Получится подкупить. — Он один? — спрашиваешь ты, и голос по ту сторону звонка мнётся. — С дочерью. Ты не сразу понимаешь, почему в голосе собеседника появляется напряжение. Захватив с собой Глоу, который, как обычно, ошивается неподалёку от твоего дома, ты мчишь по указанному адресу. — Хватит пялиться, — рычишь ты в сторону Глоу, который не сводит с тебя зачарованного взгляда. Минуло два года с тех пор, как ты спас парню жизнь, а он всё никак не успокоится. Остаётся надеяться, что Глоу не соорудил алтарь в твою честь, хотя от него можно ожидать чего угодно. Ты предполагаешь, что мальчишке очень сложно оставаться психически здоровым, учитывая, через что ему пришлось пройти. Попасть в лапы Амурам, чтобы каждый день с утра и до самой ночи удовлетворять грязные желания на редкость омерзительных клиентов, само по себе звучит как психологическая смерть. Но Глоу везёт ещё меньше. Один из постоянных клиентов находит его достаточно очаровательным для того, чтобы в его компании не ограничиваться банальным сексом. Он выкупает парнишку у Амуров и последующие недели пытает новую игрушку забавы ради. Лишь когда покупателю кажется, что Глоу уже не спасти, он избавляется от парня, выбрасывая искалеченное тело в канаву на окраине города. Там ты Глоу и обнаруживаешь. Ты вытаскиваешь его из канавы, приносишь к себе домой и выхаживаешь парня. Не то чтобы ты когда-то был самаритянином, спасающим людей. Но так уж выходит, что ты на тот момент как раз ведёшь охоту на человека, который сотворил этот кошмар с Глоу. Этот ублюдок парой недель ранее убивает твоего близкого друга, и ты жаждешь мести. Но к этому типу не так-то легко подступиться. Глоу может стать источником полезной информации. При условии, что не пойдёт на корм червям, конечно же. Глоу выживает, набирается сил, но вместо того, чтобы помочь тебе словом, он предпочитает помогать делом. Оказывается, он бывший наёмник из Железа. Благодаря смазливой внешности, которую позже оценивает клиентура Амуров, он втирался в доверие к своим жертвам и сносил им одним выстрелом полголовы. Но последнее задание проходит не по плану. Глоу проваливает заказ, а Железо ошибок не прощает. В качестве наказания и, чтобы перекрыть хотя бы часть издержек, парня накачивают наркотиками и продают Амурам. Постоянно пребывая в затуманенном сознании, Глоу не способен дать отпор и сбежать. Но лишь он приходит в себя и стирает с лица земли и своего насильника, и всю его свиту, и чёртову наёмную охрану. Ценный кадр. Ещё бы не зацикливался на тебе, и цены бы ему не было. Вы с Глоу проникаете в номер Эбри Тода и застаёте картину, которая ещё не единожды привидится тебе в кошмарах. Он… Собственную дочь… Даже для прогнившего Тосама это уже слишком. Тебя лишь каким-то чудом не выворачивает наизнанку. Картина насилия задевает тебя сильнее, чем ты мог себе представить. Тебе стоит большого труда не наброситься на Тода в эту самую секунду. Но у тебя есть план, и ты скрупулёзно придерживаешься его, не позволяя лишним эмоциям помешать тебе осуществить задуманное. Наркотик, стирающий ближайшие воспоминания и тем самым дезориентирующий противника, приходится поделить на двоих. Ещё пару часов назад ты собирался сперва попробовать заключить с Эбри сделку, а уже затем, если бы Тод отказался от пряника, предложить ему кнут. Но теперь перед твоими глазами кровавая пелена. И ты делаешь то, что делаешь. — Сука! — шипишь ты и с психу ударяешь кулаком по настенной плитке. — Вот же сука! Какая же, мать его, сука! Сука-сука-сука! — каждое восклицание ты сопровождаешь новым ударом кулака. Твоя кровь мешается с кровью Эбри Тода. Плитка покрывается трещинами, а от очередного удара и вовсе отваливается, оголяя дыру в стене, которую прикрывала последние несколько лет. Сквозь отверстие на тебя смотрит слегка обескураженная соседка (та самая, что порой готовит тебе еду). Она медленно вытягивает изо рта зубную щётку, при этом одаривая тебя оценивающим взглядом с головы и до самых пят. — Эх… была бы я лет на сорок помоложе! — заявляет она с мечтательной улыбкой. Ты лишь раздражённо клацаешь зубами и в приступе тихого бешенства выскакиваешь из душевой кабины. Рухнув на постель, ты планируешь частично восполнить бессонную ночь, но несмотря на усталость сна ни в одном глазу. Измотанный чередой неприятных мыслей, ты выскакиваешь на улицу, садишься на мотоцикл, и следующие несколько часов бесцельно колесишь по Тосаму, пытаясь привести мысли в порядок. Ты как раз заворачиваешь в очередной квартал, когда периферическим зрением замечаешь серую фигуру на забытой всеми детской площадке. И, кажется, ты знаешь этого идиота. Паркуешься и ещё какое-то время наблюдаешь за клиническим придурком, который то катается с горки, то ковыряется в песочнице. Это вообще лечится? В конце концов, это тупорылое зрелище тебе наскучивает. Ты слезаешь с мотоцикла и направляешься прямиком к Фелини. — Насекомое? — на ходу прикуривая сигарету, окликаешь ты придурка. — Хули ты тут делаешь, скажи на милость?