Семь кругов Ада

Зачастую люди, рассуждавшие о невыносимой боли, на самом деле имели лишь отдалённое представление об озвученной ими теме. Они думали, что порез пальца — это невыносимо больно. Или ушиб колена. Или мигрень. Сломанный нос или вывихнутый сустав. И каждый раз эти люди одновременно и были правы, и страшно заблуждались. Болезненно ли всё перечисленное? Безусловно. Но невыносимо ли? Вот здесь и начинались споры. Оценка боли — вещь субъективная. Для Ника сломанная кость, головная боль или разрыв селезёнки казались детским лепетом. Боль от таких повреждений даже близко не приближалась к характеристике «невыносимая». То ли дело нынешнее состояние парня. Вот сейчас… В эту самую секунду… Ник познавал всю мощь «невыносимости», мечтая умереть, только бы прекратить этот ад. Когда Ника только приволокли в лабораторию отца, он, оставаясь в сознании, уже мучился от боли. Но как бы плохо ему ни было тогда, он точно знал, что дальше станет в разы хуже. Он переживал неудачу далеко не впервые. И далеко не впервые расплачивался за неё нервными клетками и сточенными зубами. Отец всегда рассуждал так: «Что тебя не убивает, то делает сильнее, а если это что-то всё же убило тебя, значит, ты слабак и заслужил мучительную смерть». В этом смысле Нику везло. Мучительной смерти он пока не познал. Лишь мучительную жизнь. Иногда ему казалось, что второе на самом деле куда хуже первого. Отец не любил называть свои эксперименты над сыном наказанием. Свои научные изыскания он нарекал не иначе как будущим спасением всего человечества. «Только вдумайся, человечество шагнёт вперёд благодаря этой технологии. Ты же станешь своего рода первооткрывателем! Нулевым пациентом!» Отец морочил Нику голову, ведь он, как и его сын, прекрасно знал, что «нулевым пациентом» обычно называли первого заразившегося пациента в популяции эпидемиологического исследования, а не великого героя, изменившего мир к лучшему. За благородными намерениями отец прятал заурядное любопытство. Первые наномашины отец ввёл в тело Ника, когда тому не исполнилось и семи лет. Сперва порции были маленькими, почти незначительными. Но со временем любопытство и жадность отца росли, а с ними росли и дозы. Учёному уже было мало просто рассматривать организм сына изнутри. Он желал его изменить. И тогда мужчина взялся за различного рода улучшения. Сугубо во благо Нику, конечно же. Конечно же, нет. Любое минимальное улучшение требовало платы. Ценой являлась та самая невыносимая боль: слепящая, лишающая голоса, искажающая восприятие реальности и проникающая в самую глубину подсознания. Телу требовалось адаптироваться к наномашинам. Телу следовало решить, объединиться с ними или дать бой и умереть. Пока что организм выбирал объединение. Но каждое удачное слияние могло стать последним. Что, если сегодня измотанное тело выберет войну? Лейкоциты ринутся в бой, признав в наномашинах самый страшный вирус из возможных. Они не смогут победить. Они падут, а тело будет уничтожено. Как было бы славно… «Если бы только не этот чёртов велосипед!» — неожиданно всплыла в голове Ника глупая мысль. Он знал, что таким образом лишь морочит себе голову. Что отец взялся бы проводить эксперименты над своим сыном в любом случае. Но мозг не желал в это верить. Он нашёл виновного и зациклился на нём. Велосипед. Чёртов блядский велосипед! Это он во всём виноват. С него Ник упал в свои семь лет и расплакался на весь двор. Помнится, мама нежно взяла его на руки и долго тихо напевала какую-то детскую песенку, успокаивая мальчика. Пока Ник сидел у неё на коленях, обнимал маму за шею и чувствовал запах ромашки, исходивший от её волос, он был искренне счастлив. Возможно, в последний раз в своей жизни. Отец разрушил идиллию, доведя маму до слёз. Увидев, как женщина успокаивает ребёнка, он накричал на неё, посчитав, что она своей мягкостью воспитывает слюнтяя, а не мужчину. В тот день отец привёл сына в лабораторию в первый раз, но далеко не в последний. Кто-то не мог забыть своего первого секса, а у Ника из головы никак не шли воспоминания о первой дозе наномашин. На тот момент она была совсем мизерной, но боль, которую она принесла ничего не подозревавшему ребёнку, оказалась выжигающей изнутри. Нику тогда с его бурной детской фантазией почудилось, что под кожей его роятся тысячи жуков и червей. Они будто бы попали в ловушку, оказавшуюся телом маленького мальчика, и пытались прогрызть себе путь наружу, дырявя его внутренние органы, поедая кости и мышечную ткань. Ужас, который в тот момент накрыл Ника, был не менее невыносим, чем физическая боль. Теперь, вспоминая тот первый раз, Дайси иногда задавался вопросом, а как он вообще всё это выдержал? Лёжа на холодном столе, выгибаясь от боли, скуля в засунутый в рот кляп и заливая всё вокруг кровью из носа, как он остался в своём уме? И остался ли? Парализованный болью семилетний мальчик всматривался в безликий серый потолок и впервые размышлял о смерти. О своей смерти. Смерти, которая бы закончила его страдания. После того как боль отступила, Нику следовало почувствовать облегчение, но всё, что он тогда познал — это холодную пустоту. Будто внутри него образовалась маленькая дырочка, через которую сквозил ледяной ветер. С возрастом отверстие увеличилось в размерах, а ветер, дующий из него, начал покрывать душу Ника ледяной коркой, лишая его возможности почувствовать вкус к жизни. Но всё это началось тогда. В чёртовы семь лет. В чёртовой лаборатории. Под надзором плюшевого зайца и фиолетового ослика, которых Ник считал друзьями, но после произошедшего больше ни разу не попытался с ними поиграть, потому что… Они смотрели и ничего не делали. Смотрели, как я мучаюсь, и не помогли! Ох уж этот наивный детский мозг. И ох уж этот безумно интересный детский организм, куда более гибкий, чем организм взрослого человека. Высокая адаптация Ника к внешним раздражителям дразнила любознательность отца. Учёному хотелось узнать, а что ещё сможет выдержать его сын. Пока сверстники учили алфавит и числа, Ник познавал боль во всём её многообразии и наномашины, которые эту боль причиняли. Диким любопытством, живущим в отце, заразился и сын. Походы в лабораторию со временем перестали пугать Ника. Смесь смирения и жажды познания толкали его добровольно двигаться навстречу тотальному самоуничтожению. Когда мама узнала, что творится в лаборатории на самом деле, она устроила страшный скандал. Она кричала и плакала, бросала в отца вещи и кидалась ему в колени. Мама умоляла оставить их ребёнка в покое, но для отца Ник перестал быть его отпрыском. Он превратился в дорогостоящий проект, закрыл бы который только круглый идиот. — Столько данных! Столько анализов! Столько работы, чёрт побери! И ты хочешь, чтобы всё это я пустил коту под хвост?! Мама не сразу сдалась. Ещё какое-то время она пыталась вразумить мужа. Она настаивала на том, что Нику следует чаще общаться с ровесниками, желала записать его в какой-нибудь кружок, найти ему любимое хобби. Мама до последнего пыталась дать Нику детство, которого отец его лишил. Но у неё так ничего и не вышло. Это стало её концом? Скорее всего… Ник упустил момент, когда всё это началось. Мама ослабла, похудела и стала более отстранённой. Она больше не пыталась достучаться до мужа или подарить свою любовь сыну. Она медленно угасала на глазах у своей семьи, но никто ничего не замечал, пока не стало слишком поздно. Очередная ночь стала для неё последней. Нет, она не умерла. Просто не проснулась. Впала в кому, как утверждали врачи. Но Ник им не верил. Нет. Мама не просыпалась, потому что не хотела видеть, во что он превращается. Лето сменяло весну, зима сменяла осень. Течение времени неумолимо двигалось дальше. И чем больше проходило лет, тем больше наномашин находили в теле Ника свой новый дом. Парень настолько привык к инъекциям, что начал воспринимать их будничной рутиной. Натренированный болевой порог повысился настолько, что Ник больше не кричал от боли. Он научился терпеть. Научился отвлекать мозг от неприятных ощущений. Научился жить вопреки болезненным спазмам в теле. Хороший навык для человека Железа. Ник приходил к матери каждый божий день и мог часами сидеть у её постели, ожидая, когда она откроет глаза. Иногда их встречи проходили в молчании, в иной раз Ник делился с мамой новостями, но только теми, которые бы её порадовали. Он рассказывал про школу, про новые кафешки, открывшиеся на соседней улице, и компьютерные игры, которые увлекли его в последнюю неделю. Ни слова о лабораториях, экспериментах и отце. Но ничего не помогало. Мама не просыпалась, лишь с каждым днём иссыхала всё больше. Эти жуткие метаморфозы не останавливали даже машины, поддерживавшие в ней жизнь. Десятки трубок, проводов, датчиков тянулись к её телу, но будто бы вытягивали из неё последние жизненные силы, а не придавали их. Ник смирился. Мамы больше нет. Она не очнётся. А все эти машины — лишь тяжёлый груз, не дававший её телу угаснуть. В таком случае все эти машины — лишь чёртов балласт. Женщину следовало отпустить, а не наблюдать за тем, как она из человека превращается в дышащую мумию. Однажды Ник предпринял попытку освободить маму от бремени жизни. Он проник в её комнату в желании выключить чёртовы машины, но ему помешали. Охрана скрутила его по рукам и ногам и доставила к отцу. Учёный выслушал доводы сына, даже кивнул в знак согласия, после чего запер сына в большом металлическом ящике на следующие три месяца. Ящик стоял прямиком в лаборатории. Каждый раз, когда Ник просил еды, сперва он получал дозу нано. Те месяцы стали настоящим испытанием на выдержку, но Ник выжил. Ник выстоял. Ник так просто не умрёт! В какой-то степени парень понимал желание отца продлевать жизнь маме, несмотря ни на что. Она буквально являлась единственным человеком, который искренне любил этого больного на голову учёного. Потерять такое сокровище — означало частично потерять себя самого. Но насильно привязывать её почти умершее тело к себе… Бессмысленно. Чем больше мама теряла человеческий облик, тем больше отец терял моральный. Его эксперименты с каждым разом становились все более дерзкими, всё чаще плюющими на само понятие научной этики. Иногда Ник видел в их доме неприкаянных детей, иногда бродяг, иногда просто посторонних субъектов. Кем они являлись и куда девались после, Ник не мог себе даже представить. Сам он тем временем рос. В нём просыпался один талант за другим, и пусть отец продолжал видеть в нём исключительно лабораторную крысу, другие люди из Железа разглядели его впечатляющий потенциал. Так Ник в свои малые годы вошёл в группировку под названием Железо. Так он взялся исполнять некоторые их поручения. Он окончательно внедрился в жизнь отца, так и не получив право на собственную. До недавнего времени Ника всё устраивало. Он плыл по течению, смиренно ожидая своего конца. И тут сквозь пелену слепого повиновения у него внезапно прорвалось желание. Что-то новенькое для человека, давно переставшего хотеть хоть что-то. И желание это было до детского простым. Нику понравился парень. И да, как бы глупо это ни звучало, но эта симпатия полностью перевернула его жизнь за считаные секунды. Больше плыть по течению Ник не желал. Он хотел заполучить Териала Фелини. Подумав о Тери, Ник распахнул глаза и упёрся взглядом в до боли знакомый серый потолок. — Очнулся-таки? Я было подумал, что на этот раз тебе конец, — послышался равнодушный голос отца. Я и сам успел так решить. — И не мечтай. Ник выдавил из себя злую ухмылку, осторожно принимая сидячее положение. Тело всё ещё гудело от встречи с кулаками Шаркиса. Больной ублюдок. Откуда в нём столько дури? Может, он тоже на нано? Да нет, вряд ли. — Ах, Ник, наконец-то ты пришёл в себя! Подойди ко мне! Дай мне ощутить тепло твоего тела! — раздался искажённый голос откуда-то снизу. Ник заглянул под стол. Как он и думал, голос принадлежал вечно озабоченной Эф. Её раскуроченные куски тела лежали под столом, словно мусор. Фиолетовые волосы искусственной девушки рассыпались по полу. Отец то и дело наступал на них, будто не замечая. — Думаю, сейчас тебе моё тепло не поможет. Тебе необходим ремонт, — нервно фыркнул Ник. — Неправда, — возразила Эф. Один её глаз был широко распахнут, другой — напротив, не открывался. Выглядела она нелепой сломанной куклой, коей, если подумать, и являлась. — Я хочу почувствовать тебя в себе всего целиком! — выдала Эф с придыханием. — Я хочу… — Помнится, я запретил тебе говорить пошлости, — раздался холодный голос отца. — Ещё слово, и я отформатирую твой жёсткий диск. — Если не пошлости, то что же ещё мне говорить? — возмутился андроид. — Тебе доступны все электронные библиотеки мира. Уверяю, если ты изучишь хотя бы один процент от выложенных в них материалов, ты убедишься, что тем для разговора масса, — настаивал на своём учёный. — Что случилось? — задал Ник вопрос, замечая, что не одна только Эф пребывает в полуразобранном состоянии. Весь состав Fünf Buchstaben выглядел так, будто прошёл войну и в ней проиграл. — Давно хотел их обновить. Наконец-то выдалась возможность, — пробормотал себе под нос мужчина, в этот самый момент копаясь в голове Эй. — Не отвлекайся, старик. Если снова закоротишь провода, клянусь, как только ко мне вернутся мои руки, я найду им применение! — пригрозила Эй. — Звучит страшно двусмысленно, — заметил Ник. — О да-а-а! — поддакнула Эф. — Заткнитесь! — рыкнула Эй, тряхнув гривой серебристых волос. — Возможно, я плохо расслышал сквозь боль, но, кажется, ты отправлял их за Зуо, — вспомнил Ник. Этот монстр ещё и с девочками разделался? Да что он за человек?! — Отправлял, — кивнул учёный. — Вот только не для того, чтобы убить его. Я лишь сделал вид, что желаю ему смерти. Так вжился в роль, что в какой-то момент даже поверил в это и возжелал его смерти. Но потом вновь передумал. В конце концов, было бы смешно, если бы я слил Инфу правдивую информацию. Пришлось придерживаться изначального плана. — Какого ещё плана? — Плана по сбору информации. Шаркис оказался куда более серьёзным противником, чем я думал. Следует тщательно его изучить. — Серьёзным — ещё мягко сказано. Если он справился с пятью андроидами А-класса, то… — Не глупи, — равнодушно отмахнулся учёный. — Он жив лишь потому, что я снизил возможности моих девочек до тридцати процентов от изначальных показателей. В ином случае они бы от Шаркиса и мокрого места не оставили. Отец в своём репертуаре. — Но зачем? — нахмурился Ник. — Зачем что? Зачем я пустил слух о том, что хочу убить мальчишку? Или зачем оставил его в живых? — прищурился отец. «Оставил в живых» — звучало так покровительственно и высокомерно. Кажется, даже получив свои игрушки в разобранном виде, отец продолжал недооценивать Шаркиса. Ха. — Слух я пустил, чтобы Шаркис сконцентрировался на собственном выживании и не заметил, что происходящее — лишь постановка для сбора информации. Что же касается причины оставить его в живых… Яказаки. — Босс Лавы? Он же в тюрьме. — Яказаки уже не первый год спит и видит, как бы поглотить Железо. «Разделять и властвовать» — устаревший девиз. Так он думает, — продолжал вещать отец, ковыряясь в голове Эй. — Мы сейчас в невыгодном положении. Нам нужны сильные союзники. Стоп, что? — Ты же приказал мне убить его! — Да. Но я ведь точно знал, что ты не справишься, — с усмешкой пожал учёный плечами. — Мне требовался повод, чтобы натравить на Шаркиса девочек, не вызвав лишних подозрений. Повод? Мои травмы, мои слёзы, моя боль — всё это, мать вашу, всего лишь жалкий повод? — И что? Ты удовлетворён? — процедил Ник сквозь зубы. — Был бы, если бы не этот мерзкий хакер. Он имеет некоторое представление о робототехнике. Весьма неприятная новость. Из-за него в том числе девочки вышли из строя быстрее, чем мне бы того хотелось, — горестно вздохнул мужчина. — С одной стороны, Лис кажется мне изумительно перспективным индивидом, но с другой — возможно, если мы уберём эту помеху с дороги, мы упростим себе жизнь. — Следовало приложить его головой об стену посильнее! — рассеялся по лаборатории электронный голос. Ник не понял, кто именно из андроидов сказал это. Ему было и неважно. Он в мгновение ока соскочил со стола, подошёл к отцу и поднял его над полом за грудки халата. — Ты же обещал, что он не пострадает! — рявкнул Ник. — Отпусти меня, — выдохнул мужчина холодно. До того беззаботное выражение лица сменилось сдерживаемым гневом. Ник против воли отпустил отца и отошёл от него на несколько шагов. — Он жив. Этого недостаточно? — спросил отец, будто издеваясь. — Если от удара головой он тут же растеряет все мозги, это исключительно его проблемы, — заявил он, вновь залезая в голову Эй. — Ах ты старый маразматик! — раздался оглушительный визг уже через секунду. Очень точная характеристика. — Не тот провод, — забормотал себе под нос мужчина, не обращая внимания на ругань, изрыгаемую ртом Эй. — Ник, милый, удели мне всего минутку, — послышалось сладострастное из-под стола. — Мне всего-то и нужно, что… — Эй! Пацан! Пс! — на фоне пошлостей Эф раздался новый голос. Ник обернулся и увидел на дальнем столе андроида ещё более разобранного, чем Эф или Эй. С её лица полностью убрали внешний слой, имитировавший человеческую кожу. Но даже без него Ник по одной только манере говорить сразу понял, кто из андроидов обращается к нему. — Хреново выглядишь, Ди, — улыбнулся он. — Кто бы говорил, — проворчал андроид. — Лучше скажи, не найдётся ли у тебя сигаретки? Ник молча вытащил из кармана джинсов изрядно потрёпанную пачку и отыскал в ней единственную уцелевшую сигарету. Парень прикурил и только после этого засунул сигарету между оголённых металлических зубов. Девушка (или скорее то, что от неё осталось) затянулась, отчего дым повалил из её ушей и щелей в районе затылка. По лаборатории расползся горьковатый запах жжёного табака. — Спасибо, мужик. На тебя всегда можно положиться, — поблагодарила Ди. — Что я говорил о курении? — послышалось ворчание учёного. — Кто затем будет отмывать смолу с твоих внутренних деталей, м? — Хватить кряхтеть. Заканчивай, — прилетело ему ответ от Эй. Ник не удержался и прыснул в кулак. — Кто-то хочет пустую оперативную память? — усмехнулся в ответ учёный, намекая на стирание всех воспоминаний андроида. Ник же почувствовал укол зависти. С этими игрушками, как бы они ни грубили своему создателю, Дайси-старший всегда оставался достаточно ласков. Скажи что-нибудь подобное Ник, и наказания избежать бы не удалось. Складывалось впечатление, что Брэд Дайси окончательно разочаровался в своём ребёнке и предпочёл создать себе кого посмекалистей. Ник понимал, что глупо ревновать отца к андроидам. По идее его вообще не должно было волновать мнение отца о нём самом, потому что ничего, кроме ненависти, этот человек не заслуживал. И тем не менее… — Ник, пожалуйста, прикрой меня, умоляю! — раздалось тихое хныканье Си. Ник пошёл на голос и за первым же поворотом наткнулся на голову, лежащую на полке между старым принтером и стопкой пожелтевших книг. — Извини, но, кроме головы, у тебя ничего не осталось, — смущённо пожал Ник плечами. — Ну и что? Я ведь обнажена! Прикрой мне уши! Они такие… вульгарные! Скорее! — взмолилась Си. — Вульгарные уши? Это что-то новенькое, — вздохнул Ник, собираясь проигнорировать просьбу андроида. Желания их часто балансировали на границе между адекватностью и откровенным бредом. — Хорошо, хотя бы закрой моё тело! Оно же выставлено на всеобщее обозрение! — продолжала стенать Си. — Тело? Какое из? — развёл Ник руками, буквально окружённый полусобранными телами — сменными запчастями Fünf Buchstaben. — Я… минуточку, — попросила девушка, нахмурив лоб. Она взялась вглядываться в идентичные тела. — То, что правее остальных, — наконец, выбрала она. — Хотя нет. Третье слева. Точно оно! — убеждённо заявила она. Ник тяжело вздохнул, но сдёрнул с полки пыльную тряпку и прикрыл ей выбранное Си тело. — Ты удовлетворена? — Нет! Я всё напутала! Это не моё тело! Моё в середине! Ник перевесил тряпку. — Или, погоди… всё же второе справа? Ник бросил тряпку на пол и демонстративно пошёл обратно к столу. Пусть ноет, сколько её душе угодно. — Тела надо не закрывать, а мыть! — вклинился в нарастающий гвалт новый голос. — Посмотрите, сколько на них пыли! — прошептала Би в ужасе. Ей повезло больше остальных. У этого андроида отсутствовали только ноги. Руки же, целые и невредимые, так и норовили дотянуться до предметов вокруг, чтобы их протереть или вычистить. — Дай мне это тело! — потребовала Би. — Я начищу его до блеска! — Этот дурдом когда-нибудь закончится? — задал Ник риторический вопрос, больше не обращая внимание на ругань Эй, фанатичное желание Би вычистить всю лабораторию, непрекращающееся хныканье Си, дымящую сигарету Ди и попытки соблазнить со стороны Эф. Он вышел из лаборатории и медленно выдохнул. Гомон утих, как только дверь встала на своё место. С желанной тишиной тут же пришло блевотное одиночество. Вечно мне что-то не нравится. Парень прошёл сквозь безвкусно оформленные залы, поднялся на второй этаж и заглянул в комнату матери. Из тихого полумрака раздавался лишь писк работающего оборудования. Кардиограмма рисовалась еле живой. Ник с заминкой, но зашёл в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. После выходки несколько лет назад, когда он попытался отключить систему жизнеобеспечения, заходить в эту комнату ему воспрещалось. Хорошо, что отец достаточно безалаберно решал бытовые проблемы, потому не догадался поставить охрану. Она была и не нужна… Во второй раз попытаться убить свою мать у Ника просто не хватило бы духа. Парень не стал подходить к кровати матери слишком близко. Он боялся увидеть, во что она превратилась за последние годы. Всё, что Ник мог, это стоять в нескольких метрах от полупрозрачного полога её постели и ловить плохо различимые очертания исхудавшего тела. Ему хотелось, чтобы в памяти мама его оставалась цветущей и пышущей жизнью, а не телом, дышащим исключительно благодаря машинам. Ник опустился на пол. Глаза защипало от неожиданно накативших слёз, но парень привычно заглушил рвущиеся наружу эмоции. — Привет, мам. Пришёл поделиться с тобой новостью, — проговорил он, натянуто улыбнувшись. — Кажется… кхм… кажется, мне кое-кто нравится. Знаю, неожиданно с моей стороны. Я и сам не до конца уместил эту информацию у себя в голове. Слишком всё это… неожиданно, — выдохнул он еле слышно. Он хотел было продолжить, но скрип двери заставил его вздрогнуть и умолкнуть. Ник оглянулся на дверь, ожидая увидеть вооружённую до зубов охрану отца, которая бы вышвырнула его наружу, но разглядел на пороге лишь тонкий силуэт прислуги. Горничную звали Ирмой. Ник редко с ней сталкивался, но искренне не понимал, почему с её внешними данными она выбрала тяжёлую работу прислуги. Да, ситуация у неё была непростой: Ирма тащила на себе немощную мать и троих младших братьев. Но, чёрт побери, такой красотке место на обложках глянцевых журналов, а не в тёмных комнатах поместья Дайси. Ник помнил день, когда Ирма пришла устраиваться на работу, потому что собеседование вышло крайне неловким. Отец каждого человека в свой дом отбирал самостоятельно. Он любил выводить гипотетических подчинённых на эмоции, любил провоцировать и манипулировать, любил использовать грязные приёмчики. Он всегда старался прощупать границы дозволенного. И было жутко наблюдать за тем, как хрупкая девушка, вынужденная закрыть глаза на свои мечты и устраиваться вытирать пыль за богачом, унижается перед больным ублюдком, намекающим на интимные услуги, в которых не нуждается. Нику тогда стало противно. А Ирма получила работу. Их общение, изначально сухое и робкое, спустя время медленно развилось в нечто, отдалённо напоминавшее дружбу. При этом Ник иногда чувствовал, что девушка слегка его остерегается. Будто бы она ждала, когда тема сексуального ублажения господ дома поднимется вновь, но словами уже не ограничится. Пришлось Ирме растолковать, что отцовская болтовня — сплошной блеф и только. — Никто и никогда в этом доме ни к чему тебя не принудит, — заверил Ник пугливую девушку. Ему показалось, что после этой фразы отношение Ирмы к нему изменилось, но он пока не мог понять, как именно. — Господин Дайси, — выдохнула девушка, поклонившись. — Может быть, вы чего-нибудь желаете? — Нет, — сухо бросил Ник, разворачиваясь обратно к матери. — Мне ничего не нужно, благодарю. Раздался шелест закрываемой двери, когда Дайси резко передумал: — Постой. Не могла бы ты… — Ник споткнулся. — Не могла бы ты составить мне компанию. Ненадолго. — Конечно, — кивнула Ирма, мягко улыбнувшись. Она тихо закрыла за собой дверь, подошла к Нику и, взяв с него пример, опустилась на пол в паре метров от парня. — Ты слышала меня? — чуть помолчав, задал Ник вопрос. — Прошу прощения. Я не хотела, но… — девушка склонила голову в знак извинения. — Ничего страшного, — поспешно заверил её Ник. — Скажи, Ирма, ты когда-нибудь влюблялась… иррационально? Девушка тихо рассмеялась. — А разве любовь не всегда такая? — Мне казалось, что влюбиться можно по определённым причинам. Но чувства, которые я переживаю сейчас, я не могу объяснить. Я не понимаю их корня, причины их возникновения. В голове то и дело вертится вопрос: «Почему?». Ты когда-нибудь сталкивалась с подобным? — О да… — протянула девушка, пряча глаза за длинной чёлкой. — Я очень хорошо понимаю, о чём вы говорите, — заверила она Ника. — И как ты справилась с этим состоянием? — поинтересовался Ник. Ирма подарила парню странный взгляд, прежде чем тихо выдохнула. — Никто не говорил, что я справилась. Ещё некоторое время они сидели в полной тишине, а затем Ирма тихо запела колыбельную, которую часто напевала своим младшим братьям, если те пребывали в дурном расположении духа. Не единожды пела она её и Нику. Приглушённый голос медленно растекался по комнате, превращая её в убежище для одного почти мёртвого человека и двух потерянных душ. 🦊 🦊 🦊 🦊 Этой ночью я не сомкнул глаз. Тело неумолимо ныло. Не спасли меня даже тёплые объятья Шаркиса. Лишь когда за окном начало светать, веки мои потяжелели, и я смог-таки провалиться в недолгую, болезненную дрёму. Лично мне показалось, что поспал я минут десять, но, когда я распахнул глаза, Зуо рядом не оказалось. Я приподнялся на постели и огляделся по сторонам, испытывая странный приступ паники. Очевидно же, что Зуо пошёл отлить. Или покурить. Или покурить, одновременно с тем отливая. Но первая мысль, возникшая у меня в голове, звучала как: «Он меня бросил!» Если бы у меня всё так не болело, бьюсь об заклад, я бы побежал рыскать в поисках сэмпая по всей чёртовой Улице Красного Тумана. Но в нынешнем состоянии всё, что я мог, это гипнотизировать стрелку древних часов, что висели напротив кровати и оглушительно тикали. Я насчитал двадцать три минуты и восемь секунд, прежде чем дверь в комнату распахнулась и на пороге появился Шаркис. Он выглядел слегка непривычно. Обычно-то сэмпай пытается вылизать себя с головы до ног. Но передо мной предстала растрёпанная версия Зуо. Шевелюра его напоминала гнездо. Верхняя пуговица на джинсах оказалась расстёгнута, а рубашка распахнута. Поразительно, но он выглядел одновременно и по-домашнему уютно, и дьявольски горячо. — А обещал держать на руках всю ночь, — заворчал я, чувствуя облегчение. Если меня и собирались бросить, то хотя бы не этим утром. — Ёб твою… — невольно воскликнул он, чуть не уронив из рук неприметную коробку. Неужели, я действительно его напугал? Слишком ты, Зуо, расслабил булки. Или, скорее, слишком уж сильно ты мНе довЕряеШь? — Совсем сдурел? — зашипел сэмпай, моментально перевоплощаясь в злобную змеюку. — Испугался? — обрадованно парировал я его вопрос своим. — Это тебе кара за то, что ты бросил меня. — Никто тебя не бросал, — процедил сэмпай сквозь зубы. — Я сделал это исключительно для тебя, — выдохнул он уже тише. В голосе его прочиталась смесь раздражения и… смущения? Ого. Вау. — Сделал что? — не понял я. Шаркис в ответ кивнул на коробку. — Надеюсь, это завтрак в постель? — предположил я, пусть коробка и не тянула на ланч-бокс. — Обед в могилу, — рыкнул Шаркис. Вот обязательно тебе постоянно быть таким противнючим, м? Тебе что, доплачивают за то, чтобы ты вёл себя, как говнюк? Если доплачивают, признавайся кто! Я бы тоже не отказался от халтурки. — На кой чёрт в могиле обед? Плюс смерти в том, что тебе больше не надо тратить время на приёмы пищи! — Ты можешь не срать мне в уши, по крайней мере, этим утром? — Могу. Но только ради тебя. — Слава яйцам, — фыркнул сэмпай, вытаскивая из коробки большую прозрачную банку с подозрительным нежно-розовом содержимым. — Этот крем мне дала Нэйс. Он снимает боль и ускоряет регенерацию тканей, — пояснил он. Получается, сэмпай заметил, как я мучаюсь, и с утра пораньше попёрся сонный и полуголый к Нэйс лишь для того, чтобы помочь мне? Я понимаю, что моё состояние — это его вина. Но столь неожиданная забота всё равно заставила меня невольно выдохнуть: — Офигеть. — Заткнись, — бросил в ответ Зуо, смущаясь сильнее прежнего. Эта эмоция на его лице смотрелась очень странно. Из-за неё он казался младше и… не знаю, не прозвучит ли это странно, но… трогательней? — И подползи ближе, — продолжил Шаркис раздавать распоряжения. Мальчишка, которого я имел удачу лицезреть мгновение назад, вновь спрятался за маской вечного раздражения. Я попытался подняться с постели и лишь каким-то чудом сдержал болезненный стон. Задница болела адски. Спасибо кое-кому. Ты не мог включить режим заботы десятью часами раньше? Если бы мы пользовались смазкой, уверен, мне бы было куда легче! Каким-то чудом я всё же уселся на постели и невольно поморщился. — Ближе, — продолжал рычать Зуо. Он уже открыл банку и погрузил средний и указательный пальцы в крем, по своей консистенции напоминавший взбитые сливки. — Легко сказать, — вздохнул я, еле-еле подползая к сэмпаю. — А сделать ещё проще, — поддакнул мне сэмпай и не думая облегчать мне задачу. При каждом движении я казался себе ужасно неповоротливой субстанцией, полной крови, мяса, костей и боли. В какой-то момент одеяло, в которое я всё это время кутался, сползло с меня само собой, и я понял, почему чувствую себя настолько измученным. По всему моему телу не хуже сыпи вились сотни синяков. Они мешались с засосами, укусами и царапинами, и усеивали всё моё тело сплошняком. Появились они благодаря пальцам одного полудурка, не умеющего контролировать свою силу! Ты во что меня превратил, демонюга! Судя по тому, как вытянулось лицо Шаркиса при виде моей бедной тушки, он тоже просёк, что слегка переборщил. — М-да… — выдал он сухо. «М-да»? Серьёзно? Это не «м-да», дурачок. Это «полный пиздец»! Я бы закричал об этом на весь дом Инфа, но решил не тратить и без того малые силы на бесполезные вопли. Зуо, чуть помедлив, подполз ко мне вместе с банкой крема. Начал он с моего лица. Жирная мазь охладила кожу в районе скулы, почти мгновенно сняв болевой синдром. Шаркис медленно перекочевал к моей шее, плечам, груди и рукам. Прикосновения сэмпая были наполнены только ему присущей сдержанной нежностью. В такие моменты ненароком в голову лезут мысли о том, что Шаркис не такое уж и чудовище, каким пытается казаться. Мазь быстро снимала один болевой очаг за другим, потому уже через несколько минут манипуляций сэмпая мне стало куда лучше. Обрадовавшись этому, я преждевременно расслабился, о чём уже через мгновение пожалел. — Эй! Полегче! — вскрикнул я от резкой боли в районе живота. Это Зуо нажал на один из особенно красочных синяков сильнее требуемого. — Прекрати на меня пялиться, — фыркнул сэмпай в ответ. — Почему? — Меня это бесит. — А может, смущает? Ответом мне стало ещё одно болезненное прикосновение. Я вздрогнул и прикусил язык. Потом взбесился, из-за того, что замолк, и вновь заговорил вопреки тактильным угрозам. — Можешь не отвечать. Я и так знаю, что ты смущён. — А я знаю, что, если ты не закроешь рот, я могу передумать лечить тебя, — холодно бросил Шаркис. — Ох уж эта любовь без прикрас, — буркнул я, не сомневаясь, что Зуо может исполнить свою угрозу. — О любви речи не шло, — парировал сэмпай. Вот же упрямый баран. Будет упираться до последнего. Нет ничего тупее, чем вРать самОму СебЕ. Ты на крЮчке. СмИрись. Руки Шаркиса продолжали спускаться ниже от синяка к синяку, пока я не почувствовал холод мази ниже поясницы. Ой… Вот мне даже любопытно, а как, собственно, ты собираешься… — Твою ж мать! — выпалил я. — Не мог предупредить?! Скользкие от мази пальцы скользнули внутрь меня. В первое мгновение мне показалось, что от неожиданно сильной боли я на хер отключусь, настолько ощущения оказались яркими. — Потерпи, — посоветовал мне Шаркис. Спасибо, блин, за совет! Пальцы протолкнулись глубже, и я невольно попробовал отползти от Зуо, чтобы закончить свои муки. Не тут-то было. Свободной рукой Шаркис схватил меня за бедро и притянул вплотную к себе. — Прекрати сопротивляться. Я делаю это ради твоего же блага, — заявил он. Головой-то я это понимаю, но, сука, как же больно! — Если бы пальцы ты использовал вчера, мне бы не пришлось терпеть такую боль сегодня! — зло выдохнул я. Моё настроение ухудшалось, чем сильнее становилась боль. Шаркиса не обрадовал камень, кинутый в его огород. — Отлично, — кинул он раздражённо, резко вытягивая из меня пальцы. — Раз такой умный, покажи-ка мне, что я должен был сделать вчера, — кинул он мне на грудь банку с кремом. Чего? Погодите. Я парень без комплексов, но немножечко всё же комплексую. На многую херню я подпишусь, не моргнув и глазом, но это… Растягивать себя на глазах у Шаркиса? Не уверен, что я готов к столь эксцентричному времяпрепровождению. — Не буду, — качнул я головой. — Делай, — выдохнул Зуо, прикуривая. Судя по его движениям, я жутко его разозлил. И кто меня только за язык тянул, спрашивается. Шаркис наверняка и без сопливых уведомлен, что постельные дела ему ещё изучать и изучать. Как и мне, собственно. Правда, моя неопытность пока ещё никого не калечила! — Я стесняюсь, — брякнул я, подтягивая колени к груди и пытаясь спрятать свою наготу за одеялом. — Кому-то из нас в любом случае придётся это сделать, — выговорил Шаркис, выдыхая сигаретный дым через нос. — Я ставлю на тебя. Это тебе надо тренироваться работать пальцами, — уверил я Зуо. — Под аккомпанемент твоего нытья? Спасибо, не голодный. Чёрт. Походу Шаркис обиделся. Если ты решил продемонстрировать мне тот факт, что ты умеешь чувствовать чувства, то почему бы не показать мне всеобъемлющую любовь, а не злость, раздражение и обидульки? Эти эмоции самые классные! Я сам хотел их показать одну за другой! Но Шаркис меня опередил, и теперь, если я тоже возьмусь фыркать и обижаться, он решит, что я его передразниваю. Нечестно! — Не обижайся на меня. На самом деле было классно. Ну… я про секс. Просто теперь моё тело жутко болит и поэтому… — замямлил я, пытаясь исправить ситуацию. — Раз болит, используй мазь, — кивнул Зуо на банку, всё ещё строя из себя недотрогу. Нет, обижаться нам друг на друга никак нельзя. Надо срочно мириться. Но как? Чуть поразмышляв, я медленно вылез из-под одеяла и пополз по кровати к Шаркису. Зуо явно заметил мои телодвижения периферическим зрением, но не сдвинулся с места. Более того, он никак не отреагировал, даже когда я голышом уселся ему на колени, развернувшись к нему лицом. Шаркис пытался делать вид, будто ничего особенного не происходит. Но то, с каким упрямством он отводил от меня глаза, давало мне понять, что лишь он повернулся бы ко мне, и его глаза обязательно тут же устремились бы вниз. Ха-ха-ха… Учитывая, какое у меня уродское тело… Шаркис, ты конченый извращенец. Я, как владелец данной плоти, исключительно одобряю такой девиантный вкус. Подождав, когда Зуо сделает очередную затяжку, я подался к нему и впился в его губы. На языке защипал терпкий привкус табака. Мгновение мне казалось, что Шаркис оттолкнёт меня. Быть может, так он сделать и хотел. Но эмоции взяли над ним верх. Сигарета полетела в пепельницу, а руки сэмпая оказались у меня на пояснице. Я вжался в Шаркиса сильнее и только теперь понял, почему Зуо бесился на самом деле. Просто у него встал. Даже любопытно, когда именно. Когда он пропихнул в меня пальцы или ещё раньше, когда взялся лицезреть россыпь синяков на моём бедном теле? А ты уверен, что сейчас следует думать об этом, а не о том, что стояк Шаркиса сквозь джинсы упирается в твой раздолбанный в мясо зад? — Пог… оди! — взялся я вставлять обрывки слов между глубокими требовательными поцелуями. — Оста… новись! — пытался я достучаться до Зуо. — Я же сказал, стой! — воскликнул я, резко отпрянув от Шаркиса и для выразительности ударив его в грудь. — Что? — выдохнул Зуо зло сквозь ладонь, которой я закрыл ему рот. — Никаких сексов в этом доме, пока я полностью не исцелюсь! — заявил я уверенно. — Для этого нам и нужно это, — кивнул Зуо на банку с мазью, из которой он уже щедро зачерпнул нежно-розового крема. Я шумно сглотнул. — Только… это… Без резких движений, окей? Шаркис ничего не ответил, но его пальцы протолкнулись в меня уже через мгновение, заставив меня зашипеть от боли. Я невольно съёжился. — Нравится? — уточнил Зуо, по моему выражению лица прекрасно зная ответ. — Что-то не очень, — выдохнул я сипло. В отличие от ушибов и синяков, с внутренними повреждениями мазь справлялась медленней. Я ощущал холод и онемение, но боль пока не уходила. — А так? — продолжал невозмутимо расспрашивать меня сэмпай. При этом он слегка поменял угол проникновения, и я невольно подскочил на месте на этот раз не от боли. Ох, чёрт. Видимо, прошлой ночью Зуо куда внимательней изучал моё тело, чем мне казалось. От единственного толчка к моему паху мгновенно устремилась кровь. Нет. Погоди! Не сейчас! Если я перевозбужусь, я легко дам Шаркису, чтобы что? Чтобы потом ещё неделю передвигаться исключительно ползком? Меня такой вариант не устраивает! — Не… надо, — взмолился я, дрожа от растекающихся по телу ощущений. — Не надо что? — уточнил Зуо, вновь нажимая кончиками пальцев на место, от прикосновения к которому всё моё тело простреливали молнии экстаза. Я невольно всхлипнул. Возбуждение накрыло меня слишком быстро. Только что я трезво соображал, и вот уже лихорадочно насаживаюсь на пальцы Шаркиса, вцепившись руками в его плечи, прикрыв глаза и бесстыдно постанывая. Так как внутри меня всё опухло, даже пальцы казались чрезмерно толстыми. Лишь крем позволял им пусть и с небольшой натугой, но проскальзывать внутрь меня, вновь и вновь задевая желанное место. Странно, что Зуо дал мне карт-бланш относительно действий. Много времени мне не потребовалось. И пяти минут не прошло, как от очередного толчка я громко застонал, кончая Шаркису на живот. Волна удовольствия сперва накрыла меня с головой, а затем резко схлынула, оставив после себя усталость и тянущую боль ниже живота. Я упёрся лбом в плечо Зуо, пытаясь восстановить дыхание. У Шаркиса всё ещё стоял, и ничем хорошим мне это не сулило. — Было бы замечательно, если бы также бодро ты прыгал на моём члене, — язвительно кинул Шаркис. — И я обязательно так сделаю… потом, — выдохнул я сухо. — Мне не надо потом. Мне надо сейчас. Какой же упрямый говнюк! Если ты хочешь трахаться по несколько дней подряд, в следующий раз найди в себе силы додуматься до смазки! Я вновь завёл ноющую шарманку о том, как мне плохо, на что Зуо лишь закатил глаза и отмахнулся. — Хватит уже. Не собираюсь я тебя трогать, — раздражённо бросил он, пытаясь спихнуть меня со своих коленей. Судя по всему, со стояком он решил порешать вопросики самостоятельно. — Ты ведь не обижаешься, что я… ну… не дал тебе? — спросил я взволнованно. — Мне ничего давать и не надо. Всё, что мне нужно, я беру сам. — Получается, сейчас я тебе не нужен? — Я не это имел в виду. — Значит, нужен? — Нет! — спохватился Зуо. Он всё же спихнул меня с себя и уже встал с кровати, когда я схватил его за запястье. — Я могу сделать тебе минет, — заявил я, сам удивляясь своей дерзости. Почему-то мысль о том, что Зуо справится со своим возбуждением сам, не нравилась мне даже больше, чем мысль об анальном сексе в моём нынешнем состоянии. — Уверен? Экспертом не выглядишь. Мне тут же стало любопытно, как выглядят эксперты по минету, и я пообещал себе позже обязательно расспросить об этом Шаркиса. — Ты прав, я ни разу не отсасывал. Но такая ли это сложная наука? Тут ведь главное — представить, что член — это леденец. Его следует также облизывать, сосать, грызть. От последнего слова Зуо будто бы побледнел. — Обойдусь, — рыкнул он, вырывая свою руку из моей слабой хватки. — Почему нет? — возмутился я. — Может, потому, что я не хочу, чтобы мой член грызли, блядь?! — Может, — кивнул я с задумчивым видом. — Ладно, за начинкой не полезу, — пообещал я, но, кажется, оказался недостаточно убедителен. — Ну Зуо, ну хватит ломаться! — заканючил я, за что получил очередное «отъебись!» — Ты, кстати, знал, что сквернословие зачастую демонстрирует бедность языка. То есть, у меня начинает складываться впечатление, будто ты материшься, потому что тебе недостаёт словарного запаса. Зуо, что уже дошёл до туалета, замер в дверях. — Ёбнулся окончательно? — деловито осведомился он. — Вот опять, — торжествующе воскликнул я. — Тебе необходимо больше читать, иначе язык обеднеет вовсе и тогда… — С моим словарным запасом всё в полном порядке, — медленно процедил Шаркис сквозь зубы. Я же расплылся в дьявольской улыбке. — Спорим, ты и часа без мата не продержишься, — ехидно выдохнул я. Зуо резко развернулся ко мне: — И на что же спорим? На его губах появилась злая ухмылка. О, так сэмпай не лишён азарта. Замечательно. — Если ты выиграешь, я исполню одно твоё желание. Если выиграю я, ты исполнишь одно моё. Идёт? — протянул я Зуо руку. Сэмпай с задумчивым видом пожевал нижнюю губу, будто бы взвешивая все «за» и «против». — Почему бы и нет, насекомое, — наконец-то, решился он, пожимая мою руку. …Потому что в споре со мной выиграть неВоЗмОжНо.