Семь кругов Ада

♫ Two Steps from Hell — Moving Mountains, Two Steps From Hell — White Witch ♫

Хоспис остаётся последним местом жительства для большинства неизлечимо больных людей. Здесь умирающим предоставляют уход и стараются сделать жалкие остатки их существования менее мучительными. В хосписе ни перед кем не ставят задачу спасти жизнь. Такие учреждения существуют исключительно для облегчения страданий. После Третьей Мировой Войны люди мучились далеко не только от голода, недостатка воды, грязного воздуха и тесноты. Множество старых и новых вирусов расцветали в городах подобно весенним цветам. Эпидемии сотрясали целые кварталы. А чем больше вакцин учёны создавали для борьбы со старыми заболеваниями, тем больше появлялось новых, неизученных и ещё более смертоносных штаммов. Так что, как бы быстро общество ни прогрессировало, и насколько бы стремительно ни развивались технологии и в медицине в том числе, мир ещё никогда так остро не нуждался в хосписах, как теперь. Третья Мировая с её ядерным потенциалом и распространившейся по планете радиацией внесла большую лепту в мутацию вирусов. Теперь учёные играли в своего рода догонялки, только не с другими людьми, а с самой смертью. Лишь проявлялось новое заболевание, и разработка лекарства начиналась чуть ли не в первую минуту его обнаружения. Люди работали на износ, понимая, что человечество подступило к границе своего уничтожения слишком близко. Один неверный шаг, одна заминка, и всему придёт конец. Одним из самых страшных вирусов XXIII века считался МИЦТ — заболевание, при котором человек без видимых причин сначала слабел, а затем начинал стремительно стареть. При этом тело больного раздирала ужасающая боль, которая нарастала с каждым днём, пока сердце человека не выдерживало. Никакое обезболивающее не помогало. Лекарства не существовало. А единственным способом облегчить страдания человека являлась эвтаназия. — Сегодня у брата эвтаназия. Не мог бы ты поехать со мной к нему в хоспис? Прошу тебя. Голос Мифи дрожит. Она переминается с ноги на ногу, смотря на тебя очень внимательно большими, полными слёз глазами. Несколько слезинок блестят на её длинных ресницах. Заметив, как они мерцают в свете ламп, ты ловишь себя на мысли, что твоя подруга никогда ещё не была такой красивой. Мифи безумно идёт печаль, но стоило ли ей об этом говорить? «А может, она кажется мне симпатичной, потому что о себе наконец-то решили дать знать гормоны?» — задаёшься ты вопросом, но тут же одёргиваешь себя. Мифи поделилась с тобой сокровенным. Её дорогой брат сегодня умрёт. Не время для мыслей о гормонах. Да, ты не слишком эмпатичен, но и не так уж и туп. Даже если ты не ощущаешь грусти за подругу, это не значит, что ты не можешь эту грусть изобразить. Да, это правильное решение. Выказывание эмоций — важный аспект формирования выдуманной личности в умах окружающих людей. Чем больше эмоций ты продемонстрируешь, тем живее будешь восприниматься Мифи и другими людьми. Прямо сейчас тебе следует изобразить скорбь. Не самая простая задачка, но ты справишься. Ты всегда справляешься. На последнюю встречу с братом Мифи решает прийти во всём чёрном. Тебе этот выбор кажется логичным, но паршивым. Чёрная блузка, юбка и туфли на подруге смотрятся отвратительно. В ярких нарядах она выглядит естественно, а в этом без пяти минут похоронном костюме напоминает фарфоровую куклу: красивую, но неестественную. — Я не могу, — сухо бросаешь ты. — Это же… Всё ты можешь. И пойдёшь. Момент отказа, после которого последовало бы согласие, даёт Мифи понять, что решение это для тебя непростое. И единственная причина, по которой ты преодолеешь внутренний страх — она. Таким образом, ты стараешься подчеркнуть, что понимаешь тяжесть ситуации, пусть на самом деле это и не совсем так, а так же даёшь Мифи возможность почувствовать себя значимой, хотя на самом деле она ничего не стоит. — Я очень тебя прошу, — выдыхает Мифи дрожащим голосом. — Мне нужен кто-то… Кто-то, кто не будет плакать! Ты вздрагиваешь. Мифи смотрит тебе в глаза, и ты неожиданно осознаёшь, что она всё знает. Она видит, что тебе не грустно, не страшно и, в общем-то, на саму ситуацию плевать. Но что ещё важнее: именно эта твоя черта ей сейчас и нужна. — Я знаю, ты сильный. Ты не поддашься эмоциям, — продолжает Мифи, глотая слёзы. Что ж… возможно, твои выводы были поспешными. Нет, подруга всё ещё не знает, какой внутри тебя творится сумбур. Это не значит, что ты совсем ничего не чувствуешь. Нет. Тебя постоянно обуревают эмоции. Просто зачастую они отличаются от того, что чувствуют все вокруг. — Я пойму, если после всего этого ты больше не захочешь со мной дружить. Но только сегодня… пожалуйста. Её умоляющий взгляд не может оставить тебя равнодушным. Тебе по-прежнему плевать на судьбу её брата, но вот на подругу… её печаль волшебным образом передаётся и тебе. Внутри будто бы всё переворачивается, а желудок заполняется чем-то холодным и липким. На самом деле ехать тебе не хочется. Тебе кажется, что чужая семейная трагедия — это не твоё дело. Но Мифи умоляет, потому с твоих губ срывается тихое: — Ладно. До недавнего времени ты оставался не очень высокого мнения об интеллектуальных способностях подруги. Мифи беззаботная. Она предпочитает витать в облаках, мечтает о разного рода нанопримочках или часами выбирает на маркетплейсе новую майку. Мифи кажется тебе несерьёзной особой, которая тратит свою жизнь на всякое дерьмо, как и девяносто девять и девять десятых процентов жителей города. Она тебе кажется не человеком, а потребителем до мозга костей. Манекен, рождённый покупать и продавать. Но сегодня Мифи предстаёт перед тобой в ином амплуа. Она так отличается от себя обычной, что ты ненароком задаёшься вопросом, кто же из вас кому морочил всё это время голову: ты ей или всё же она тебе? Строгая, сдержанная, гордая девочка в чёрном костюме, которая ныне днём собиралась попрощаться с братом, слёзы показала тебе одному. На уроках она сидела прямо, словно проглотив железный прут. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице. Она позволила себе расклеиться, лишь когда вы остались наедине. Её доверие тебе льстит. — Спасибо, — шепчет она, смахивая с щёк слезы. Она делает глубокий судорожный вдох и медленный выдох, после которого резко берёт себя в руки. Слёзы высыхают. Взгляд становится колючим, но на губах Мифи расцветает улыбка, в которой таится нечто большее, чем просто благодарность. И ты внезапно почти физически чувствуешь, что вы становитесь ближе. Будто ваша дружба переходит в разряд роковой, и уже ничто и никогда не сможет её разрушить. Словно бы эта улыбка стирает ту пропасть, которая незримо пролегала между вами всё это время. Мифи была твоей отдушиной достаточно время. Она не позволила тебе потерять человечность. Следует отплатить ей тем же. После уроков под весёлый гомон сверстников вы выходите на оживлённое крыльцо. Окружающий вас смех кажется инородным. Школьники вокруг кипят жизнью, не подозревая, что кто-то совсем рядом идёт на смерть своего близкого. Правильно ли за всем этим наблюдать? Ты не знаешь ответа на свой вопрос. — Твои родители не будут против? — запоздало спрашиваешь ты, видя впереди машину семьи подруги. — Нет, — тихо бросает она, уверенно шагая вперёд. Ты поспешно следуешь за подругой, пытаясь прочувствовать ту боль, что так явно читается у неё на лице. Не выходит. Сколько бы сил ты ни прилагал, у тебя боль от гибели близкого мешается с неконтролируемой злостью и даже злорадством. Тебе даже почти стыдно чувствовать это на фоне горюющей подруги. Но как бы Мифи ни было плохо, она источает странную, до того тобой незамечаемую силу. Раньше все вокруг воспринимались тобой тупыми слабаками. Оказывается, ты привык оценивать людей поверхностно. Далеко не так окружающие слабы и глупы, как тебе кажется. Просто не всегда подобные черты они выпячивают. Плохо ли это? Нет, подход хитрый, и тебе следует взять его на вооружение. Твоё высокомерие ослепило тебя, а горе подруги заставляет прозревать. И почему-то в этот миг единственный, кто ощущается слабым и хрупким — ты сам. Вы садитесь в машину. Тихо здороваешься с родителями Мифи. Её отец — мужчина средних лет с такими же синими глазами, что и у дочери — приветствует тебя. Белая как полотно мать не издаёт ни звука. На мгновение ты даже пугаешься, что она мертва. Но минуты через три она тяжело вздыхает, давая понять, что твои подозрения ложны. Тосам располагает тремя хосписами. Два предназначены для взрослых, и только один — для детей. Места хуже на этой планете не найти. Когда-то на всю страну, на территории которой располагается нынешний Тосам, существовало всего несколько хосписов. Теперь в одном лишь городе будущего их целых три, и все они колоссальных размеров и занимают чуть ли не целые кварталы. Кварталы мертвецов. Собственно, во всех сорока четырёх мегаполисах мира имелись учреждения для смертельно больных. Сорок четыре проклятых города. Всего сорок четыре. Озвучь кто подобные цифры до Третьей Мировой, и его бы подняли на смех. Не может быть, чтобы прогрессивные люди довели цивилизацию до такого кошмара! Конечно, может. Ведь уничтожать друг друга у нас в крови. Щелчок затвора. Выстрел. Машина останавливается у кованых ворот хосписа. Вы выбираетесь из машины и шагаете по белому гравию вперёд к высокому зданию. Мифи идёт так, будто колени её почти не гнутся. Её мать еле волочит ноги. Отец поддерживает хрупкую фигуру женщины. Ты шагаешь позади остальных, с любопытством вертя головой. Твой взгляд скользит по обширной территории хосписа и гуляющим пациентам. Большинство людей выглядят измождёнными своим существованием. Чуткие медсёстры пытаются им угодить, но больным уже давно ничего не нужно. Взгляды их пусты. Глаза впали. Кожа пожелтела и покрылась преждевременными морщинами. Пересохшие губы больше никогда не растянутся даже в подобии улыбки. Какой смысл продолжать такое существование? Выстрел. Представляешь, как задаёшь этот вопрос вслух и начинаешь фантазировать, какими станут их оправдания. Семья? Долг перед обществом? Надежда? Все слова оказались бы пустыми, так как воли к жизни ты в этих людях не видишь. Нет, они давно сдались, но продолжают дышать, разрываясь между страхом перед смертью и страхом перед жизнью. Щелчок затвора. Выстрел. Ты с запозданием чувствуешь, что у тебя кружится голова. Пытаешься встряхнуться, не понимая, что с тобой происходит. Воздух застревает в горле. Тупая боль разрастается в районе груди. Что это за чувство? Страх? Но перед чем? Перед смертью. Вот уж что непостижимо и непреклонно. Щелчок затвора. Выстрел. В хосписе пахнет титрами чужих жизней. Что такое смерть? Что такое, спрашиваешь ты? Ты рАзве нЕ поМниШь? ДЖонНи мёРтв. ЕгО лицо — Вот чТо таКое смеРтЬ. Щелчок затвора. Выстрел. Джонни? Кто это? ПрОсТи… — Тери? С тобой всё в порядке? Голос Мифи выводит тебя из ступора. Ты вздрагиваешь и только теперь осознаёшь, что уже какое-то время смотришь на парня в инвалидной коляске. Парнишка играет со своей собакой. Судя по его движениям, он частично парализован и может управлять только левой рукой. Рыжий пёс заливисто лает и с большим удовольствием ловит мячик, который ему бросает парень. Собака от восторга то и дело кидается к хозяину, не замечая, скольких сил от него требует каждый жалкий бросок. И каждый раз сперва пёс приносит мячик к ногам парня, думая, что тот сможет до него дотянуться, как в старые добрые времена, и только затем перекладывает его хозяину на колени. Новый бросок, и всё повторяется. Не то чтобы пёс настолько глуп, чтобы не понимать, куда следует приносить мячик. Нет. Просто животное каждый раз надеется, что случится чудо. Только собаки в этом месте в чудо и верят. Ты невольно ёжишься. Витающие в воздухе безнадёга и отчаяние вызывают сильную тошноту. Тебя настолько впечатляет сцена прощания между собакой и хозяином, что ты замираешь, не в силах оторвать взгляда от умирающего на коляске и весёлого пушистого пса. И лишь Мифи возвращает тебя в реальность. — Да, со мной всё в порядке, — шепчешь ты пересохшими губами. Фраза звучит фальшиво, но подруга не обращает на это внимания. Она цепляется за рукав твоей вытянутой серой толстовки и тянет тебя за собой. До этого момента тебе почему-то казалось, что хоспис похож на больницу, но теперь, зайдя внутрь, ты понимаешь, что ошибался. В больнице постоянная суета, контролируемый хаос. Страх и боль мешаются с благодарностью и облегчением. В хосписе ничего подобного нет. Ни хаоса, ни суеты. Один лишь вакуум. Звуковой и эмоциональный. Тишина растекается по длинным пустым коридорам, серым лестницам и белым лифтам. Каждый твой шаг в этой пустоте подобен раскату грома. — Тут так… гнетуще, — выдыхаешь ты в пространство своё мнение. Ощущение такое, будто изданные тобою звуки тут же поглощаются невидимым чудовищем. — Хорошая звукоизоляция, чтобы больные не мешали друг другу… своими криками, — выдыхает Мифи с усилием. — Я тоже не сразу привыкла. Вы поднимаетесь на седьмой этаж. Вереница одинаковых дверей отличается лишь номерами. Когда отец Мифи хватается за ручку нужной двери и отпирает её, на тебя несётся шквал громогласных звуков: болезненные крики, суета, шуршание тканей, лязг медицинской аппаратуры. Подросток лет восемнадцати — брат Мифи — выгибается на кровати. Лицо его красное, глаза будто бы вот-вот вылезут из орбит. Из горла его вырывается сдавленный, протяжный вопль. Мифи испуганно пятится, но почти тут же берёт себя в руки и заходит в палату вслед за родителями. Ты не двигаешься с места. Тебе там делать нечего. И ты не имеешь право наблюдать чужую эвтаназию, так как она для тебя не станет ничем, кроме любопытного шоу. Ты посторонний, случайно забредший на чужую смерть. Дверь захлопывается. Звуки мгновенно растворяются в воздухе. Ты вздрагиваешь и оглядываешься по сторонам. Какое странное чувство. Щелчок затвора. Выстрел. Тебе хочется почувствовать тоску или грусть, но всепоглощающее равнодушие к мукам брата Мифи уходить не желает. Сцена на улице тебя впечатлила, а вот агония человека в этой палате твоё сердце не тронула. Сердце? ЧтО эТо? То, чЕгО мЫ лИшИлИсЬ… То, что было утеряно в день смерти Джонни. Щелчок затвора. Выстрел. Джонни, это кто? «Интересно, как скоро всё это закончится?» — возникает вопрос у тебя в голове. Причём ты и сам не понимаешь, что имеешь в виду: эвтаназию, болезни в целом, мир, человечество или что-то ещё? «Cogito, ergo sum». Мыслю, значит, существую. Слова великого Рене Декарта. «Мыслю, значит, самоуничтожаюсь», — озвучиваешь ты свою интерпретацию, расставляя руки в стороны и бредя по коридору так, чтобы не сойти со шва между напольными плитками. Ты представляешь себя канатоходцем, балансирующим на тонкой верёвке, под которой бездонная пропасть. Такие фантазии здорово будоражат тебя. Шаг за шагом ты продвигаешься глубже по коридору, проходя одну запертую дверь за другой. Хороший коридор. Он бы мог стать прототипом… Поравнявшись с очередной палатой, ты не упускаешь возможности прислушаться. А вдруг получится услышать предсмертный хрип или болезненный стон. Из тебя вырывается смешок, но даже ты сам не можешь понять, чем он вызван. Ты двигаешься дальше и останавливаешься, лишь поравнявшись с единственной приоткрытой дверью из вереницы больничных палат. Интересно, почему именно эта комната открыта? Быть может, она пуста? Сходишь с придуманной тобой верёвки и приближаешься к двери. Пытаешься что-нибудь разглядеть через тонкую щель, но не видишь ничего, кроме трубок, капельницы и прибора, считывающего ритм сердца. Чуть подумав, приоткрываешь дверь и заглядываешь внутрь. Палата светится белизной. Она идентична той, в которой прямо сейчас испускает дух брат Мифи. Такая же кровать у такого же окна. Такой же умирающий человек на фоне такого же постельного белья подключён к такому же оборудованию. Ну, почти такому же. Но пациент не кричит от боли, не изгибается в судорогах и не цепляется за спинку кровати до побелевших костяшек. Он спокойно сидит на кровати, сложив руки на коленях, и взирает в широкое окно. Услышав скрип двери, пациент оборачивается, и ты тут же себя поправляешь. Не пациент. Пациентка. Большие темно-карие глаза изучают тебя с таким же интересом, с каким ты всматриваешься в незнакомку. Она не подходит под стандарты красоты. Рот кажется нелепо большим, нос вздёрнут, светлая кожа из-за болезни кажется землистой, в глазах её ты замечаешь болезненный блеск. А ещё у неё нет волос. Совсем. Череп гладко выбрит, потому сперва ты и принимаешь её за мужчину. Виски девушки украшают толстые шрамы — доказательство того, что попытка её спасения оказалась провальной, иначе что бы ей делать в хосписе. Некоторое время вы молча смотрите друг на друга. — Привет, — бросает она, даря тебе светлую улыбку. — Привет, — вторишь ты ей. — Хочешь зайти? — Нет. Но зайду, — чуть подумав, отвечаешь ты, проходя в палату и тихонько прикрывая за собой дверь. — Ты приехал кого-то навестить? — интересуется она. — Проводить, — поправляешь ты её. — О-о-о… эвтаназия, — она не спрашивает, скорее утверждает. Ты в ответ сдержанно киваешь. — Я тебе сочувствую, — говорит она искренне. — Не надо, — качаешь ты головой, всматриваясь в пациентку. Интересно, как долго ей осталось? И если смотреть на неё очень долго и внимательно, не получится ли разглядеть тень смерти за её спиной? — Хочешь мандарин? — предлагает она, протягивая тебе фрукт в оранжевой шкурке. — Не люблю цитрусовые, — качаешь ты головой, теперь вглядываясь в нескладное лицо пациентки. — Удивляешься тому, насколько я некрасивая? — смеётся она. — Пытаюсь понять, что тебя убивает, — парируешь ты. — Ах, это! Можно не гадать, достаточно спросить, — реагирует пациентка удивительно бодро на поднятие темы её собственной скорой кончины. — Внутри меня баг. — Баг? — удивляешься ты неожиданной компьютерной аналогии. — Именно. Генетический баг, который сперва убил моего отца и старшую сестру, а теперь взялся за меня, — объясняет она, поворачиваясь обратно к окну. — Как именно он действует? — А как действует любой другой баг, будучи частью сложной системы? Приводит к её некорректной работе. — Как это проявляется? — продолжаешь ты проявлять живой интерес. Из девушки вырывается смех. — Какой ты любопытный! Позволю некоторые вещи оставить при себе. Да, разумно. Если бы ты умирал, ты бы тоже предпочёл не рассказывать, как именно. — Тебе больно? — чуть подумав, задаёшь ты следующий вопрос. При этом ты сокращаешь расстояние между вами на скромный шаг. — А тебе? — следует встречный вопрос. — Я не пациент. — Уходишь от ответа? — Констатирую факт. — У меня есть суперспособность! — неожиданно заявляет девушка. — Я читаю чужую боль по глазам так же легко, как ты текст на рекламном стенде. Этот талант проявился в момент, когда мне сказали, что я обречена. — Отвратительная способность, — заявляешь ты. — Может быть, — пожимает пациентка худыми плечами. — Какая есть. Зато тебе не скрыть от меня внутреннюю боль. Так насколько больно по шкале от одного до десяти? — Ты первая. Девушка на мгновение задумывается. — Сегодня хороший день, так что… семёрка. — А у меня день обычный, так что… — ты стучишь пальцем по подбородку, пытаясь оценить своё состояние, — думаю, даже до шестёрки не дотягивает. — Врунишка, — отмахивается пациентка. — Моя боль вызвана багом. А какова природа твоих страданий? — её тон по-прежнему ровный. Впечатление, будто вы обсуждаете новую серию популярного телешоу. — Скука. — Как скажешь… — девушка тебе не верит, но не намерена вынуждать тебя говорить правду. — Меня, кстати, зовут Вайлин. Мне двадцать два года. Я мечтала стать ветеринаром до того, как… — Зачем ты всё это мне говоришь? — Нечасто я нахожу достойного собеседника. Хочу увековечить себя в твоих воспоминаниях. — Лишь выйдя из этой палаты, я сразу же тебя забуду, — заверяешь ты девушку. — Почему? У тебя конфликт с собственной памятью? Тебе нравится подобранная ею формулировка, потому ты решаешь для разнообразия сказать правду. — Именно. Часть воспоминаний о чём-то незначительном стираются, будто никогда их и не было. — Если так, откуда тебе знать, что они стёрлись? — Внешние доказательства, — отвечаешь ты и в ответ на недоумённый взгляд Вайлин берёшься объяснять. — Предположим, я возьму мандарин, — ты подходишь к кровати девушки почти вплотную и подхватываешь мандарин. — Позже я обнаружу его в кармане. Или в своей комнате. Я не буду знать, откуда он появился, но сразу пойму, что вновь что-то забыл. — А говоришь, что не болен, — качает девушка головой. — Физически я абсолютно здоров. — Но душа твоя кровоточит. — Я не верю в душу. Не может кровоточить то, чего нет. — Может, потому ты так несчастен? — Не из-за этого, — выпаливаешь ты и тут же прикусываешь язык. А она хитрая. Умеет выуживать информацию. — Тогда из-за чего? — продолжает допытываться Вайлин. — Зачастую я… — ты спотыкаешься. — Просто не понимаю, в чём смысл моего существования. — «Просто» ничего не бывает, — возражает она. — Бывает, и намного чаще, чем тебе кажется, — фыркаешь ты. — Я тебе завидую, — неожиданно признаётся она, оборачиваясь на тебя. И только теперь ты замечаешь, почему она кажется тебе отличной от других постояльцев этого места. Она всё ещё не сдалась и на что-то надеется. Она продолжает хотеть жить, а не грезит об эвтаназии. — Если завидуешь, то почему улыбаешься? — морщишься ты. — Рада, что ты посетил меня. — Я зашёл случайно. — В этом мире нет ничего случайного. Всё предопределено. — Даже твоя смерть? — язвишь ты. — Может, смерть. А может, и неожиданное выздоровление, — смеётся она. — Неужели к тебе никто не приходит? — чуть подумав, спрашиваешь ты. — Нет. Сперва я ухаживала за отцом и сестрой, а затем заболела сама. Жизнь пролетела как единый миг, в который я не успела найти себе друзей. «Почему?» — Звучит печально. — Думаешь? «Почему ты продолжаешь хотеть жить?» — На ситуацию можно посмотреть с разных точек зрения. Отсутствие друзей обрекает меня на одиночество, зато моя смерть никого не расстроит! — Что же в этом хорошего? — А что плохого? Чужие слёзы не поднимут меня из могилы. Я бы предпочла одинокую жизнь, нежели оплаканную смерть. — Мне кажется, ты слишком переоцениваешь жизнь. — А я уверена, что ты её страшно недооцениваешь. Ничего, таким грешат многие здоровые люди. Даже говоря о смерти в этот самый момент, ты на самом деле не осознаёшь собственную смертность. — Почему ты так считаешь? — Потому что я вижу в тебе скорее печаль, чем страх. — А вдруг я просто не боюсь смерти? — Смерти боятся все. Даже те, кто выбирают эвтаназию, вынуждены к ней обратиться, но смерти они боятся и ещё как. — Ты так уверена, что… — Я не просто уверена, — качает Вайлин головой. — Я знаю. Утром по телевизору крутили трейлер нового фильма. Он выйдет через несколько месяцев. Ты не можешь себе даже представить, в какой ужас меня ввергает мысль о том, что я могу не дожить до премьеры. А мне ведь понравился трейлер. Я хочу посмотреть фильм! Но не могу! Разве это честно?! — восклицает она, всплёскивая худыми руками. — Ты не хочешь умирать из-за какого-то фильма? — не можешь ты сдержать смешка. — Это для тебя он «какой-то». А для меня это один из тех смыслов жизни, в поисках которых ты пребываешь, не видя дальше собственного носа. Да, для меня важен фильм. А тебе ничто не важно. Ну, по твоим собственным словам. Как у тебя с фантазией? — спрашивает она неожиданно. — С моей фантазией всё в порядке, — хмуришься ты. — Тогда постарайся представить, что тебе отвели неделю. Семь дней, после которых ты покинешь этот мир. Ты удивишься, сколько всего тебе захочется увидеть, прочувствовать и пережить. — А если пожеланий всё ещё нет? — Значит, ты переоценил мощь своей фантазии, — подводит она итог. — Когда ты умираешь, мир видится иначе. Например, окружающие перевоплощаются в нытиков, не осознающих своего счастья. — Это ты обо мне? — О людях в целом. Но если ты воспринял эту фразу на свой счёт, стоит поразмышлять, почему, — подмигивает тебе Вайлин. — Почему ты не любишь мандарины? — внезапно перепрыгивает она на иную тему. — Не нравится вкус. — А почему тебе не нравится вкус? — Я не знаю. — Попробуй, — кивает она на мандарин, который ты всё ещё сжимаешь в руке. — Не хочу. — Попробуй, пожалуйста! Только прежде представь, что этот день — последний в твоей жизни. Уверена, мандарин тебе понравится! — настаивает она. Ты тяжело вздыхаешь. Эта девчонка безумна и несёт чушь. Представить, что ты скоро умрёшь? Ха. Это не сложно. Вертишь в руке мандарин, медленно счищаешь кожуру, закидываешь в рот дольку. Ожидаешь омерзительного вкуса… — Ну как? — спрашивает девушка с улыбкой. — Гадость, — не оправдываешь ты её ожиданий. Тебе действительно не нравится этот фрукт. С этим ничего не поделать. — Ничего страшного. Возможно, завтра ты изменишь своё мнение, — заявляет девушка. — Ты ведь придёшь ко мне завтра? Ты хочешь сказать: «Нет», но с губ почему-то слетает твёрдое: «Да». — Я буду ждать! — ликует она. Есть ли другой человек, который бы так радовался тебе? Ощущение странное. — Ты ещё пожалеешь, — отвечаешь ты тихо. — Это угроза? — спрашивает Вайлин, не переставая улыбаться. Да уж, глупо угрожать смертельно больному человеку. — Нет. Это факт. — К чёрту факты! — отмахивается девушка. — Ты съел мой мандарин. Тебе не избавиться от меня, пока ты за него не расплатишься! — Что? Я съел всего одну дольку. И ты сама на этом настояла! — возмущаешься ты. — Какое жалкое оправдание! — наигранно негодует Вайлин. — Я дала тебе мандарин, но не говорила, что он бесплатный! — Но ты же… ладно, — сдаёшься ты, понимая, что этот спор ни о чём. — Сколько я тебе должен? — Сколько? А кто говорил, что плата за мандарин — это деньги? — Вайлин продолжает кривляться, но ты почему-то не злишься на неё. Она смешная. — Что, если не они? — подыгрываешь ты ей, невольно улыбаясь. — Я при смерти, глупый. Для меня деньги — мусор! — заявляет она и внезапно начинает хохотать на всю палату. — А говорил, что умный! Ты хмуришься, но ничего не отвечаешь. Что же этой девчонке от тебя надо? — Платой за мандарин будет твой ответ на мой вопрос. Думаю, это честно! — продолжает Вайлин отсмеявшись. — Откровенность за фрукт? — фыркаешь ты. — Сделка явно невыгодная. Вайлин в ответ лишь отмахивается, будто дело уже решённое и тебе от «платы» за мандарин не убежать. — Почему ты так несчастен? Расскажи мне, — просит девушка, открыто смотря тебе в глаза. — Я… — ты берёшься было привычно врать, но почему-то осекаешься. Пронзительный взгляд ореховых глаз будто сканирует тебя. — Присядь, — просит Вайлин, стуча рукой по свободному месту на кровати рядом с собой. Чуть помедлив, ты усаживаешься на белоснежную простыню, чувствуя лёгкое смущение. — Я внимательно тебя слушаю, — заверяет тебя девушка. — Я… — выдыхаешь ты повторно. Щелчок затвора. Выстрел. — Я провальный эксперимент… — выговариваешь ты правду, от которой пытался сбежать все эти годы. Щелчок затвора. Выстрел. Да, всё так. Щелчок затвора. Выстрел. Ты — провал, ошибка, неудача, фиаско. — Вот как, — Вайлин не выглядит удивлённой. — Расскажи больше! — просит она, но в это мгновение до твоих ушей доносится тихий плач. Ты вздрагиваешь и встаёшь с постели девушки. — Мне пора, — сообщаешь ты отстранённым голосом. Мифи нуждается в тебе. — Как скажешь. Значит, расскажешь завтра! — бодро заявила новая знакомая. — Я не приду, — кидаешь ты сухо. — Придёшь. Я в тебя верю, — доносятся до тебя тихие слова. Ты пока ещё противишься этой мысли, но где-то на подсознательном уровне знаешь, что завтра действительно вернёшься. Почему? Ты и сам не знаешь ответа на этот вопрос. Но её голос всё ещё стоит у тебя в ушах, её взгляд ты до сих пор ощущаешь спиной. За единственную встречу Вайлин умудрилась запечатлеть свой нетленный образ где-то в твоём подсознании. Мифи дрожит от сдавленных рыданий. На заднем фоне двое крепких мужчин выносят на носилках покрытое белой простыней тело. Её брат ещё не остыл. Тело, скорее всего, несут прямиком в крематорий при хосписе. Очень удобно. Очень. Удобно. Щелчок затвора. Выстрел. Родители Мифи следуют за телом. Подруга порывается пойти за ними, но ты ей не позволяешь. Поймав её за руку, ты крепко сжимаешь ладонь подруги. — Это конец, — выдыхаешь ты сухо. Мифи на секунду будто замирает, а затем кидается тебе на шею и начинает рыдать сильнее прежнего. Некоторое время вы вдвоём стоите посреди опустевшего коридора, не говоря друг другу ни слова. — Спасибо, мне стало легче, — отходя от тебя, признаётся Мифи. Она вытирает мокрые щёки и даже находит в себе силы улыбнуться тебе. — Я должна его проводить, — продолжает она, после чего шагает к двери, за которой минуту назад скрылись её родители. Ты не двигаешься с места. Ей стало легче? Щелчок затвора. Выстрел. Такое возможно? Щелчок затвора. Выстрел. Странно, но легче почему-то стало и мне. Удивительное осознание накрывает тебя с головой. Оказывается, ты умеешь не только разрушать, не только ломать во благо. Оказывается, ты способен на милосердие и поддержку. И если ты не спас себя, это ещё не значит, что у тебя не получится спасти другого человека. 🦊 🦊 🦊 🦊 Ты посещаешь Вайлин каждый божий день. Кроется в ней что-то непостижимое, нечто для тебя недоступное. Это страшно будоражит. Её жажда жить завораживает, ненароком заставляя желать жить и тебя самого. Вайлин делится своими мечтами и учит тебя созерцать жизнь, абстрагировавшись от белого шума цивилизации. Она обращает твоё внимание на пожелтевший кленовый листок и странную птицу с голубым оперением, она учит тебя правильно дышать, правильно слушать, правильно видеть. Всё, чего она касается, мгновенно обретает смысл. Вайлин так искренне радуется каждой мелочи, что поначалу вызывает у тебя зависть. К счастью, дурной пример заразителен. Вскоре ты начинаешь замечать за собой странные метаморфозы. Ты обращаешь внимание на то, что раньше для тебя не существовало. Ты думаешь о вещах, раньше никак тебя не заботивших. Ты меняешься под влиянием умирающей девушки так легко и непринуждённо, будто только и ждал человека, который бы подтолкнул твои мысли в нужное русло. Но чем больше жизнью наполняешься ты, тем меньше её угадывается в ореховых глазах Вайлин. Когда-то этот день должен был наступить, ты это прекрасно знаешь, но всё равно оказываешься шокирован. Ты всё ещё сжимаешь в руках мандарин, который Вайлин дала тебе всего час назад. Ты наблюдаешь за тем, как прибежавшие на сигнал тревоги врачи пытаются запустить остановившееся сердце девушки. Ничего не выходит. Это конец. Она уходит у тебя на глазах. А всё, что ты можешь, это сжимать треклятый мандарин. По щекам катятся слёзы. Ты вновь сталкиваешься со смертью, но ощущения другие. Если Джонни ассоциируется у тебя с гневом, то Вайлин — с досадой, потому что ты страшно сожалеешь о том, что не познакомился с ней раньше. — Спасибо, — шепчешь ты себе под нос. — Ты спасла меня. Врачи озвучивают время смерти. По твоим пальцам течёт липкий сок раздавленного мандарина. — Спасибо. Так как у Вайлин не остаётся родственников, хоронят её на кладбище при хосписе. Могила Вайлин состоит из миниатюрной надгробной плитки размером с твою ладонь. На нём указано полное имя усопшей, даты её рождения и смерти и «Послание будущим поколениям» — надпись, которую высекают на плитке согласно завещанию умершего. В день похорон ты сидишь в своей комнате и глотаешь непонятно откуда появляющиеся слёзы. Посетить свежую пародию на могилу ты решаешься только через неделю. Ты касаешься дрожащими пальцами высеченного в камне послания, которое, вероятно, адресовано тебе.

«Мой дорогой друг, я верю, ты разукрасишь этот мир в те цвета, в которые захочешь сам! Ты способен на это, как никто другой!»

К горлу подкатывает ком, но вместо всхлипа из тебя вырывается смешок. — В любой, значит? Как насчёт ядовито-розового? — предлагаешь ты. — Или лучше в голубой? Ядерная ракета голубого цвета в блёстках — звучит завораживающе, не так ли? Или всё же остановимся на пурпурном? А, нет… Я придумал. Давай в оранжевый, — ты кладёшь ладонь на холодный камень. — Кстати… тот последний мандарин, что ты мне дала. Он оказался очень вкусным. Странно, правда? Кажется, ты умудрилась перевернуть вверх ногами не только всё моё сознательное и бессознательное, но залезла даже в мои вкусовые предпочтения. Какими будут твои оправдания? — Кхм, — неожиданно раздаётся за твоей спиной. Ты оборачиваешься и видишь в метре от себя немолодого мужчину в белом халате. — Вы, молодой человек, тот самый Териал Фелини? «Тот самый?» — Не знаю, тот ли, но Териал Фелини — однозначно, — отвечаешь ты слегка запутанно. — Я лечащий врач этой милой девушки, — кивает он на надгробие. — Вайлин просила меня передать вам кое-что, если я увижу вас у её надгробной плиты после её смерти, — поясняет мужчина, протягивая тебе небольшой свёрток. Ты тут же расправляешься с мятой подарочной обёрткой и взираешь на письмо и помятую толстую тетрадь. — Спасибо, — бросаешь ты мужчине, даже не взглянув на него. Тебя куда больше заботит содержание письма.

«Тери, я рада, что ты осознал ценность своей жизни, и всё же… На случай если ты вновь заскучаешь, я оставляю тебе свои пожелания. Всё, что я не успела сделать при жизни, я завещаю совершить тебе. И никаких отговорок. Это последняя воля усопшего. Ты же знаешь, насколько это ценно, правда? Мои пожелания подробно описаны в тетради, которую тебе должны были передать вместе с этим письмом. Целую, но не прощаюсь! Уверена, мы ещё встретимся в одной из следующих жизней и вместе покорим гору, завоюем королевство и оторвёмся по полной программе! До встречи, мой дорогой друг!

P.S. Не забывай есть мандарины!»

Ты улыбаешься, читая письмо, но мрачнеешь, как только открываешь тетрадь Вайлин. В ней не меньше сотни страниц, и каждая испещрена мелким шрифтом с обеих сторон. Пожеланий у Вайлин набралось не просто много… Катастрофически до хрена! — Ты издеваешься?! — выпаливаешь ты, взирая на плиту. — Да мне десяти жизней не хватит для исполнения всего этого! — всплёскиваешь ты руками. Проклятое надгробие хранит интригующее молчание. Тебе ничего не остаётся кроме как взяться вчитываться в пожелания подруги. — «Попробовать зелёное мороженое». Окей, это мне по силам… — бормочешь ты, расшифровывая кривой почерк Вайлин. — И не лень тебе было писать всю эту муть, а?! «Сходить на мужской стриптиз». Да ты сбрендила. Я не хочу. Давай, я просто станцую у зеркала, договорились? А это что за хрень? Как я, по-твоему, должен родить мальчика? Каким местом?! Ладно. Спокойно. Если пару твоих желаний я не исполню, я не виноват. Что тут дальше. «Завести тараканов». Так… сушёные подойдут? За живых мама с меня три шкуры сдерёт. «Сходить в парк развлечений и покататься на самом большом в мире Тосамском колесе обозрения». Губа не дура, скажу я тебе. Ты хоть знаешь, сколько это стоит? Напоминаю, я нищий школьник, алё. «Клёво потрахаться». Рад, что ты обо мне столь высокого мнения и правда думаешь, что мне что-то светит. «Круто потрахаться с парнем». Иди на хер, окей? «Круто потрахаться с двумя парнями». Так, а ты не перебарщиваешь? С раем можешь распрощаться. Святоши тебя за ворота не пустят. «Заняться оральным сексом с однокурсником». …Это уже настолько смешно, что вообще не смешно. Не разочаровывай меня, Вайлин. «Спасти мир от инопланетного вторжения». О, ну это легко. Каждый день это делаю. Вайлин, тебе очень повезло, что ты уже мертва, иначе бы прямо сейчас я бы придушил тебя голыми руками! 🦊 …Ты разбираешь желания Вайлин до позднего вечера, не забывая делиться с подругой мнением о некоторых её странных хотелках. Ты не замечаешь, как летит время. И понимаешь, что сильно припозднился, лишь когда охранник хосписа указывает тебе на дверь. Этим вечером ты отказываешься от той злобы, что сидела в тебе всё это время. Ты отпускаешь её, желая двигаться дальше. Ярость по имени Лис замолкает. Ты позволяешь себе стать цельным. И единственным. Ты сам решишь, как будешь выстраивать свою жизнь, и больше не позволишь тленным мыслям воровать у тебя время и силы. К чёрту скорбь! 🦊 🦊 🦊 🦊 В класс я летел на крыльях любви, счастья и торжества. Даже лёгкая боль в пострадавшей накануне пятой точке не испортила мне впечатление. Я выиграл! Выиграл! И не у кого-нибудь, а у великого и ужасного Зуо Шаркиса! Теперь в моём распоряжении имелось целых два желания! Надеюсь, прямо сейчас сэмпай тоже об этом думает и прожигает горящей жопой сидение своего любимого мотоцикла! — Ми-и-и-фи-и-и-и! — протянул я, вбегая в класс и кидаясь к своей парте. — Фелини, вы опоздали. Прошу вас в следующий раз избавить нас от чрезмерной активности с вашей стороны, — задребезжал у меня в ушах голос учительницы. — Выйдите из класса и войдите нормально. Я понуро вернулся в коридор, после чего постучался в дверь и заглянул в класс. — Простите за опоздание, — пробубнил я монотонно. — Могу я войти? — Заходите, — кивнула высокая женщина, окидывая меня недовольным взглядом. Вот и ладненько! Я вприпрыжку добрался до парты и плюхнулся на своё место. Мифи с подозрительной сосредоточенностью пялилась в экран компьютера, то хмурясь, то слегка краснея, то откровенно злясь. Вообще-то, она часто вела себя странно (чья бы корова мычала), но сегодня подруга ещё и странно выглядела! Точнее, странными показались мне её волосы. Они внезапно приобрели красный цвет. Мифи обожала менять цвет и длину волос с помощью наноусовершенствований, но предпочитала она различные оттенки синего и зелёного цветов. И никогда красный. Так с чего бы вдруг такие перемены? — Что с твоими волосами? С их помощью ты пытаешься сообщить мне про свои менструации? — изящно поинтересовался я. Давно заметил, что девчонки часто злятся, если их настроение или странное поведение связывают с регулами. Очень зря. Будь я девчонкой, менструации были бы моим главным оружием, оправданием и поводом! — Иди убейся, — благодушно посоветовала мне подруга. — Я занята, — монотонно бросила она, как минимум половину внимания отдавая печатанью какого-то текста. — Убиться я всегда успею, и всё-таки… С чего вдруг такие перемены в цвете волос, и с каких это пор ты печатаешь в минуту больше десяти слов? — Отвали по-хорошему, — посоветовала мне Мифи, от усердия то и дело покусывая нижнюю губу. — …в любви моей ты без сомненья… — пробормотала она себе под нос. Я хотел уже поинтересоваться, а как отваливать по-плохому, но споткнулся о следующие слова подруги. Она что, пишет любовные стихи?! Я нагло уставился в монитор подруги. Мифи и правда писала стихотворение. На мой скромный вкус, отвратительно сопливое. — Что. За. Хератень? — только и смог я выдавить из себя. — Не хератень, а признание в любви, — ответила Мифи на автомате, после чего осознала сказанное и тут же покраснела от смущения. — Признание кому? — насторожился я. Да, мне следовало беспокоиться о цвете волос подруги и её внезапной тяге к стихам, но согласитесь, ещё жутче было узнать причину таких метаморфоз. Неужели подруга вновь влюбилась?! Как бы холодно я ни относился к Лурне, но так быстро менять объект любви мне кажется ненормальным. И эти стихи… Стихи! Я невольно прыснул в кулак, и уже через мгновение пожалел об этом. Оскорблённые чувства Мифи достигли меня в лице клавиатуры, врезавшейся мне в левую скулу. Удар оказался несильный, но древней школьной техники хватило и этого. Клавиатура Мифи разломилась надвое прямо в руках у подруги. — НЕ-Е-ЕТ! — завопила Мифи. — Тери сломал мою клавиатуру! — пустое обвинение подруга подкрепила кусками панели, полетевшими мне в голову. — Фелини! — заорала учительница. — Вы снова за своё?! Снова? Да я никогда… — Хотите быть отлучены от школы ещё на месяц? А, так она мне припоминает взлом школьного архива, которого я не совершал, на фоне сломанной клавиатуры, к которой я не прикасался? Обожаю свою жизнь. Хотя официальная версия моего временного исключения звучала, как ломка имущества. Какого именно школьным руководством не уточнялось. За последние дни я успел понять, что подобные недомолвки родили десятки теорий. Кто-то уверял, что поломанные на тридцать первом этаже унитазы в западном туалете — моих рук дела. Другие считали, что я колупал плитку на девятнадцатом этаже. Третьи не сомневались, что именно я в туалете на втором этаже написал говном: «Директор — пидор». Последнее предположение мне нравится больше всех. — Извините, — проблеял я в сторону учительницы. Пришлось выждать, когда она отвернётся к доске, и только затем обратиться к подруге. — Сдурела? — выдохнул я еле слышно, потирая ушибленную голову. В последнее время ей здорово достаётся. Впрочем, ещё хуже заднице. Вспомнив о пятой точке, я нервно поёрзал на жёстком стуле, что от зоркой Мифи не укрылось. — Что с твоей задницей? — выдохнула она прищурившись. Из меня вырвался идиотский «гы», но я одёрнул себя. — Отвечу сразу после того, как расскажешь, кому предназначены твои стихи. — Лурне, кому же ещё, — пожала Мифи плечами. Я уставился на подругу, как на полоумную. Это дерьмо мы уже проходили! Можно на этот раз обойтись без целенаправленного повторения своих ошибок? — Не смотри так на меня, — нахмурилась Мифи. — Она мне очень нравится. И даже если она неизлечимо больна… Напомню, она больна псориазом. Следует ли мне на всякий случай рассказать Мифи о том, что это заболевание неприятное, но абсолютно не смертельное? — …сам знаешь, как я отношусь к такому после смерти брата. Я не готова вновь хоронить человека, которого люблю. Но и от Лурны я отказаться не могу! — Псориаз не смертелен, — процедил я сквозь зубы. — Поэтому я решила увековечить свою любовь в… Стоп, что?! — встрепенулась Мифи. — Так Лурна не умирает?! — Если и умирает, то явно не от заболевания, которое огласила, — фыркнул я. — Напоминаю, цель её жизни — заразиться каким-нибудь дерьмом и подарить это своему партнёру. Например, тебе. Давай-ка ты ещё раз подумаешь, прежде чем… — Тогда я тем более должна перед ней извиниться! — воскликнула подруга, вытягивая из-под стола запасную клавиатуру. Я хотел было оспорить выводы подруги, но по её горящим глазам понял, что всё бесполезно. Сейчас она на адекватный разговор неспособна. Уж лучше бы у неё были регулы, честное слово. В этом случае её можно задобрить, позволив немного меня подушить. А что делать, если она влюбилась в сектантку? — Так что приключилось с твоим задом? — кинула Мифи, параллельно с тем строча не очень складные строчки. — С ним приключился секс с Шаркисом, — ответил я шёпотом. — А, окей… Чт?.. — Мифи очень медленно повернулась ко мне. — Ну-ка повтори. — Тебе не послышалось. Повторять не буду, — проговорил я тихо, озираясь по сторонам. Есть вещи, которые мне бы хотелось оставить втайне от школьной общественности. — Ах… у… е! Чёрт! — вырвалось из Мифи. — Лэйри! — окликнула подругу хмурая учительница. Судя по выражению её лица, мы с Мифи за какие-то пять минут урока здорово её достали. — Да! — подруга вскочила со своего места, всё ещё потрясённая моими словами. — Ещё один звук, и я выгоню обоих! — пригрозила женщина. — Да! Хорошо! Кхм… То есть! Извините! Мы больше так не будем! Мифи плюхнулась на своё место. Следующие десять минут под надзором учительницы мы прилежно записывали лекцию, но лишь преподавательница отвлеклась на демонстрационный материал, как подруга тут же потребовала: — Рассказывай! Всё! В подробностях! Вплоть до поз и децибел стонов! — Я, эм… Ну… Это было ужасно! Естественно, ни о каких подробностях не могло быть и речи. Я сам ещё не до конца поверил в произошедшее и не был готов обмусоливать грязные подробности даже с лучшей подругой. К тому же сам я почти ничего не делал, а описывать, как Зуо меня поимел, мне не особенно хотелось. — Охренеть! Это же просто охренеть! — Мифи даже из тех мелочей, которые я огласил, сформировала полноценную картину произошедшего. — Вы переспали! С ума сойти! — искренне радовалась Мифи. — Мой мальчик вырос! Я так тобой горжусь! — заявила она, смахивая с глаз невидимые слёзы. — Не издевайся… — фыркнул я в ответ. — Значит, теперь вы встречаетесь? — Ах, если бы… Моё настроение тут же пробило дно. — Нет? Но почему? — не поняла Мифи. — Потому что он не особо во мне заинтересован. — Не особо? Вы же потрахались! — Да, но только потому, что он заскучал. — За дуру меня считаешь? Я же вижу, что даже ты сам не веришь в ту чушь, которую говоришь. Окей, ладно, Мифи права! Я слишком классный, чтобы Зуо устоял перед моей харизмой! — Просто я считаю, что ещё не всё потеряно, — подмигнул я Мифи, после чего рассказал про два выигранных мной спора. — Загадаешь яростный секс на всю следующую неделю?! — вдохновенно предположила Мифи. — Уверена, после такого марафона Шаркис уже никуда от тебя не денется! — Спасибо, я ещё хочу пожить, — остудил я пыл подруги. — Тогда что? — Хочу попросить Зуо сводить меня в парк развлечений и покататься на колесе обозрения! — выпалил я со счастливой улыбкой. Улыбка Мифи, напротив, увяла. — Какой-то детский сад, — заявила она. «Зато одним желанием Вайлин станет меньше», — подумал я.