из двух зол он выбрал большее

***

А с утра все будет не так, как происходит в сопливых мелодрамах. Никто не будет просыпаться с первыми лучами солнца, никто не будет готовить другому завтрак и никто не принесет кофе в постель. Это нахер никому не нужно. Оба проснутся с разрывающей голову болью, проснутся, кстати говоря, вечером. За окном уже темно, поезд увез за собой последнюю надежду никогда не встречаться глазами с другим человеком в этой комнате. Нет, Гена не чувствует сожаления о проведенной ночи. Он чувствует лишь стыд. «Так нельзя» — вторит ему подсознание. «Мне похуй» — отвечает сам Гена, вглядываясь в свое отражение на дисплее телефона. Картину в доме, как говорю я, а не какие-то там великие люди, можно обрисовать одним словом — н е у ю т н о. Это слово слишком часто начало встречаться в их жизни. Слишком часто. Гена по жизни ценит комфорт, но сейчас все его приоритеты летят нахуй со скоростью света. Гена ценит чужое внимание, когда Слава интересуется его состоянием, Гена ценит заботу, но еще, он ценит и личную свободу, личное пространство и личную независимость. Маленький мальчик внутри него так и кричит, что «пора бы остановить все это, тебе не нужны люди, тебе не нужен человек рядом, который будет оберегать тебя. Все люди способны на подлость, если предаст не он, то это сделаешь ты.». Мальчик внутри Гены требует съебаться с этой квартиры. Требует то, просит другое, а Гена не может отказывать, внутри он воет, ему не дают покоя. Мальчик хочет, чтобы Гена нашел девчушку Соню и был несчастен всю жизнь, чтобы боль в гниющем сердце не давала спокойно дышать даже ночью, чтобы руки были похожи на головешки. Он хочет — он получает. А Гена так не хочет, но сил сопротивляться уже нет. Он всегда делал то, что требовали другие. «Помощь другим — благое дело», «Ты должен сделать все, ради других людей», «Папа хочет, чтобы ты занялся математикой, завтра ты идешь к репетитору, не хнычь», «Ты должен знать, что желания других — это немного поважнее твоих собственных, ты в приличном обществе, так что будь добр» — говорили они. Однажды он попытался идти наперекор судьбе, но сейчас он даже пытаться не будет. А зачем? Ему самому не нужны чужие заботы, просто сам уже нахер себе не нужен, но суицид — не выход, как бы он себя не ненавидел. Слабость внутри — утомленный вид снаружи. Да, Гена так заебался за последние два года, что ему определенно хочется наконец-то уюта и какую-нибудь Соню под боком, лишь бы сердце успокоилось и тату на руке перестали гореть пламенем в моменты полной безнадежности. Славе тоже все это надоело, но он держится. Копит все в себе, а на баттлах выплескивает. Неплохая схемка, согласитесь. У Славы тоже нет сил сражаться со своей противоречивой личностью внутри, он тоже смирился, а хотя с чем ему нужно было смириться? Он и так уже знает, что Геннадий Рики Ф — его судьба-судьбинушка, которой он, кажется, абсолютно не нужен. За такими мыслями оба проводили свое недоутро. Бывают в жизни такие неловкие моменты молчания, мы все рано или поздно с этим столкнемся. Эту же создавшуюся неловкость можно определить, как Вселенную. Казалось бы, нет предела, но конец когда-нибудь наступит. Вселенная, может быть, и бесконечна, но терпение людей на тесной кухонке в Санкт-Петербурге предел знает. Тихие, размеренные шаги Карелина буквально тормошат Гену, его будто бы окатывают из ведра холодной водой, он наконец-то начинает приходить в свое привычное состояние, и только спустя пару минут непрерывного мутного взгляда куда-то вдаль он обнаруживает перед собой чай. «А когда я успел оказаться на кухне? Говорил же им, что пить мне не надо. Связался с дебилами, блять, за что?» Его все еще подташнивает, пытается залить свое желание выблевать все свои внутренние органы чаем, чай вроде бы и гасит это ощущение, а вроде бы и усиливает. Гена держится. А Слава… Слава продолжает метаться по кухне в поиске кошачьей миски, которую кошка хрен знает, куда отперла. Слава не знает, о чем говорить с ним. Сейчас тем для разговоров нет абсолютно, а ведь когда-то они могли часами зависать в сети и писать друг другу полнейший идиотизм. За который им даже по прошествии времени не стыдно, ни капельки, нет. Если только Гене. Да, он перечитывает свои старые переписки, и что? Но ему стыдно лишь за некоторые сообщения, в основном они оставляют приятный осадок, который протягивает ручонки к душе и пытается задушить ее. Такое приятное прошлое (это и про вчерашнюю ночь), такое странное настоящее. Вечер спокойствия это, конечно, хорошо, но обсудить ситуацию надо. Но никто не желает завести разговор первым. После череды таких нелепых встреч глазами, каких-то странных фраз, которые без заикания оба не могут произнести…ничего не происходит. И Гена давно бы забил на это, заказал такси, взял билет на ближайший поезд и умчался бы в известном направлении. Вот только, жаль, что у Фарафонова совесть все-таки имеется (хотя совесть ни при чем, простое нежелание скорее), и он не планирует покидать эту квартиру, как минимум, еще несколько часов. — Слав? От неожиданности Карелин даже подпрыгнул на стуле, а кошка, что лежала у него на коленях и мирно похрапывала, так испугалась и вцепилась когтями в своего хозяина. Слава, конечно, мужик, но когда кошечка царапается тут уж грех не заорать об адской боли. — Слава, прости, извини, тебе сильно больно? — Бывало и похуже. — улыбка чеширского кота немного пугает. — Тебе не рассказывали, как меня отпиздили в одной из подворотен? — Гена лишь мотает головой и думает, что здорово же его там побили, смеется и думает о том, какой же Карелин милый маленький мальчик. — Я тогда пьяный возвращался домой после тусы и орал песни Летова, ну, ко мне и подошел мужик или парень, не разобрал, и спрашивает: «Ты спортсмен?», я не въезжаю, про себя думаю, как бы сбежать, но мой пропитый мозг выдает, мне кажется, лучший ответ на все случаи жизни — «Пошел на хуй». Мне по ебальнику и прилетело. Не смотри на меня так, мне не стыдно. — Да, бывают в жизни сложные ситуации, ничего не скажешь. — А тебя когда-нибудь избивали? — Блять, было пару раз. Но это не то чтобы избиение, мне просто один раз в университете по лицу съездили за мое ненадлежащее, недостойное поведение. Сейчас вспоминаю и смеяться хочется, такой абсурд. — Фарафонов откидывает голову и закрывает глаза. Снова воспоминания, снова боль. Это было после прекращения общения со Славой, прошло уже много времени, но Гена ходил злой, постоянно огрызался и был готов наброситься на первого встречного. Зол он был прежде всего на себя. — Ого, ты ничего не рассказывал. — Гена потупил взгляд, и зачем он только открыл рот. — Мы перестали к тому моменту уже общаться. — Карелинская улыбка сползает с лица, оно принимает вид безразличия. — И сильно тебе досталось? — Не особо. — пытался отмахнуться, но настойчивый взгляд не давал такой возможности. — Так, кулаками помахали, у меня потом еще что-то с ребром было, но, как видишь — жив, здоров. Здоров был только до вчерашнего вечера, пиздец, это была не водяра, а будто бы настоящий дедушкин самогон. Ты пробовал когда-нибудь самогон? — хорошая тема для беседы, молодец, Гена. — Однажды мы с Ваней попробовали антифриз. Блять, хватит моргать, взлетишь. Вот знаешь, мне кажется, это попизже будет. — Слава самодовольно улыбается, так и не понимая, почему Гена сидит с наитупейшим лицом и почему он такое милое солнышко. — А что ты не пробовал? — вопрос даже не требует размышления. — Практически все. — твои губы на вкус не пробовал, но это поправимо. — Тебе правда хреново? — Сегодня моей смерти ты уж точно не дождешься, все нормально. Тема себя исчерпала. Снова молчание. И каждый снова думает о своем, и хоть в квартире все еще ощущается дух чего-то неправильного, но обоим все нравится и они готовы провести так не один час. Мысли Славы лишь об одном: как бы так придумать и оставить около себя этого котика, навсегда желательно. Потому что сил гнаться за этим ебанным толстым бегуном уже нет и хочется просто родное плечо рядом. А вот Гена думает только о себе: как ему быть? Слава — самый странный и самый прекрасный человек в его жизни. Но кто-то не желает видеть Славу в качестве дорогого и любимого человека. Их снова прерывает звонок в дверь. Оба не знают, кто там, но уже мысленно ненавидят за прерванную идиллию (семейной жизни, кхм). Слава надеется, что это не его легендарная флейва в полном составе, ибо Гена в его шмотках и с юношеским румянцем на пухлых щеках выглядит подозрительно. Но туса у него понимающая, и все давно уже знают о его второй половинке (Ваня, болтливая ты шалава). Даже благодарят всех богов, что на небесах Славику подобрали Фарафонова. Это такая замечательная партия для него, каждый бы сам замутил с ним, если не фит, то что-нибудь погрязнее. Однажды кто-то на вписке сказал, что выебал бы Геннадия за его чудесную челочку, и отправился в больницу со сломанной рукой. Слишком ревнивый Слава в ярости — практически машина для убийств. За дверью, слава богу, оказывается всего лишь доставщик еды и, получив деньги за заказ, уходит, так и не понимая, что там, в квартирке, почти что любовь. Бесчувственное создание. — Точно! Совсем забыл, что заказывал пожрать, ой, голова дырявая. — спокойно, Гена, не время шутить про такую же жопу, ты разве не видишь, что он никому не даст, кроме тебя? — Хорошо хоть не узнали. — Кому ты нужен? — «мне». — Замаю. — Ну да, Андрею ты сдался, конечно. — Тебе тогда. — Мне уж тем более — Врешь. — Вру. Они долго смотрят друг другу в глаза, пытаются найти ответ на вопрос, который мучает их давно, не давая спокойно жить на протяжении уже нескольких лет, пытаются заглянуть в душу, отыскать самое сокровенное, вытащить то самое, что так необходимо обоим. Первым сдается Карелин. Он готов прыгать от счастья, когда Рики отвечает на его поцелуй, он даже не приходит в недоумение или тупик, а считает, что это самый правильный выход из ситуации. Слава прижимает его к стене и целует, пытаясь вложить в поцелуй все свои горькие чувства, целует страстно, Фарафонов готов завыть от приятных ощущений, переполняющих все его тело. Слава целует нежно, аккуратно прикасаясь к чужим губам, хочет показать, что без Гены он никуда, а тот в свою очередь охотно отвечает. Дыхание учащается, в голове пробоины, хочется не останаваливаться. Но приходится. То самое чувство неуютности не возвращается, как будто бы так все и должно быть. Наверное, должно. Но помните, как раньше говорили? Должно, но не обязано. Возможно, это ощущение почти любви внутри, ибо лицо Фарафонова преображается, сияет счастьем. Карелин улыбается ему в ответ. Мир дерьмом уже не кажется. Но вот же незадача, оба перерыли огромное количество ресурсов, но так и не нашли ответа на вопрос о существовании любви между двумя взрослыми баттл-рэперами. Или они плохо искали? Все-таки существует, наверное, или нет. Такое знать подвластно лишь героям данной истории. Но они уже и сами запутались. Гена берет за руку Славу и ведет вглубь комнаты. Они долго думают, спорят о том, что же посмотреть, чтобы скрасить эту ночь. Кто-то из них предлагает пересмотреть сериал, который поистине оба считали лучшим по сравнению с другими. И все складывается хорошо. Теплый вечер в компании вроде бы любимого человека, который улыбается тебе во все тридцать два, кормит пиццей и целует то в нос, то в щеку, то в лоб. — Ты ведь знаешь, что в лоб целуют только покойников? — на это он лишь тянется за поцелуем в губы, но ты суешь ему в рот свой кусочек пиццы. Смех, крепкие объятия и поцелуи в волосы. Идиллия. Но ее, наверное, все же не существует.