из двух зол он выбрал большее

***

Да, наверное, ничего в нашей жизни не идеально, а скорее даже наоборот — всe крайне уродливо. Разве Вы не замечаете людей кривых душой, но на носик — словно ангелы? Таких полно. Наверное, это самая заезженная тема, но в мире нет ничего идеальней взаимопонимания людей. Когда ты смотришь на человека и понимаешь, что вот он — тот самый. Или когда вы лежите на полу двухкомнатной квартиры в самом отдаленном районе города Санкт-Петербурга и просто смотрите друг на друга, поедая на двоих одну большую пиццу. Вот это вот идеально, наверное. Но, знаете, всему ведь приходит конец. Мало таких исключений из правил. Проходит несколько дней, но он все еще с тобой. Он никуда не уехал, остался с тобой делить постель и остатки запасов еды в холодильнике, потому что тебя не отпускают ни на шаг, постоянно рядом, лежит на твоих коленях, листает твиттер и иногда отводит взгляд от экрана, но тут же прячет свое лицо, ведь, оказывается, мальчик-то очень застенчивый. Недаром Кто-то на небесах наделил тебя такими бровками, это для того, чтобы смущать молодых московских мальчиков. Любовь у всех разная, проявления любви тоже разные. Но тут не любовь, нет. Они просто целуются по ночам, курят на балконе в пять утра и готовы провести так, если не всю жизнь, то хотя бы половину. Общение со Славой на пользу Гене никогда не шло. То Гена очень много грустит из-за за него, то пить приходится, то вот теперь курить начал, хотя до этого везде и всегда твердил, что курение и алкоголь — это не его. И как тут не закурить, когда рядом с тобой стоит горячий парень с Дальнего Востока в одних лишь боксерах и в рубашке нараспашку; который так изящно подносит сигарету к губам, вдыхая и выпуская табачный дым ровными кольцами, которые окутывают тебя с ног до головы. Он всегда предлагал разделить с ним сигарету, а позже и постель. А ты никогда не умел отказывать. Его губы влажные, прокуренные напрочь дешевыми сигаретами, на вкус, как тот самый коньяк за сто пятьдесят рублей в ближайшем ларьке, который вы пили вчера, запах резкий, противный. Но, наверное, именно из-за этого Гене так быстро сносит голову, и он медленно пьянеет от прикосновений этих самых губ, которые всегда сухие, но такие манящие. Гена практически всегда целовал первый, он был готов лезть за поцелуем даже тогда, когда Слава, весь сонный и уже заебанный, вставал с кровати, потому что находиться весь день в ней с человеком, который тебя использует, — невыносимо. Фарафонов никогда бы не подумал, что может быть таким романтичным, когда подкрадывался сзади к Славе и втыкал ему за ворот рубашки сделанную самостоятельно, из найденной бумаги почти аккуратную розочку, обнимал его, чувствуя, что он дрожит от немой истерики внутри себя. Это было так неожиданно, и в то же время ожидаемо. Слава все еще не верит в искренность намерений уважаемого Геннадия Витальевича. Так он его звал особенно расстроенным. — Геннадий Витальевич, отчего Вы такой ебанат? — а Геннадий Витальевич улыбался, обнажая свои острые клыки. Картина достаточно страшная, ведь Гена похож с ними на ебучего кровососа, с каждым днем высасывающего у Славы все желание жить и большую часть энергии. Гена чувствовал недоверие единственного человека, с которым он ежедневно общался вот уже на протяжении целой недели. Он понимал, в чем заключается недоверие. Гена — человек хороший, как говорит Вано, но непостоянный. Безумно трудно жить, не зная, куда он пизданет дальше. Сегодня он с тобой, а завтра цепляет девочку где-нибудь на Ленинградке. Но в конце концов обоим нравилось, что происходит между ними. Это не любовь, нет. Когда нормальные люди любят друг друга, они не проводят все время вместе, прижимаясь как можно ближе, они не целуются на незастекленном балконе в ливневый дождь, а потом не лечат друг друга, все так же поцелуем проверяя температуру. Так себя не ведут любящие люди, так себя ведут только они. Нет, это не любовь. И оба это понимают. Слава знает, что полюбить человека, когда твое сердце в поиске слишком эфемерной Софьи — практически невозможно. Слава принимает это, сердце свыкнется, ум поймет. А, может, он вообще сгоряча решил, что вот это вот уральский паренек — тот самый. Слава думает, что совсем скоро объявится настоящий Геннадий и спасет от этого, пригреет и никогда не отпустит. Но сейчас его не отпускает лишь Фарафонов, а Слава почти и не брыкается.

Главное — ты поближе будь. И целуй меня в русые волосы. Но ты ответь на пару вопросов, Что случилось, солнце? Почему ты сегодня так озабочен? Ты уйдешь и даже не вспомнишь. Главное — ты спокоен будь. Ведь мне не забыть те бессонные ночи И свет луны, что освещают твой путь. Гена уходит. В одну прекрасную ночь. Не попрощавшись. По-английски. Уходит, вытирая слезы. Тешит себя мыслями, что все будет хорошо, так и надо. Идет долго, не понимая куда. Останавливается около заброшенной советской остановки, почти на самой окраине Петербурга. Дороги точно нет назад. Впереди Нева, свет фонарей на другом берегу слепит глаза. Что же это такое? Зачем все это? Случайного прохожего заинтересует странный паренек, сидящий на холодном бордюре в 7 часов утра в ебаное воскресенье, его содрогающиеся плечи так сильно манят, что незнакомец не может пройти мимо. — Эй, парень, замерзнешь! В ответ тишина, доносятся лишь всхлипывания, Гена пытается что-то сказать, но щемящая боль в руке не дает ему это сделать. Слава проснулся, Слава беспокоится, может, тоже плачет. Гена чувствует его херовое состояние. Человек, который пиздует на свою смену этим ранним утром, почему-то не может пройти мимо. — Чувак, ты как? — Все нормально. — на самом деле Гена сохраняет свое достоинство и пытается встать на ноги, но ничего не выходит. (жалко-то как) Помогающий всем бедным и убогим в семь утра мужик помогает подняться, поднимает руки ввысь и шепчет что-то про «какого хуя, господь». — Что с тобой не так? — Я уже и сам не знаю. — Куда тебя проводить? — Я хотел уехать в Москву. — Чувак, поезда здесь не ходят, самолеты не летают. Еще бы пару минут и ты нарвался на каких-нибудь синих мужиков. — У тебя знакомый голос. — Спасибо, ебать. — аккуратно придерживает своего нового знакомого, чтобы тот не сиганул куда-нибудь в реку. — Ало, Василий Николаевич, я сегодня не смогу. — из динамика послышались отборные маты, русский язык — великий язык. — Да, понял. Ко мне брат из другого города на один день приехал, тыщщу лет не виделись. — в ответ бурчание, будто из котелка, что на гербе Кронштадта. — Спасибо большое, завтра буду. — он сбросил вызов и повернулся лицом к лицу к бедно (й)му Лизе Геннадию. — Пойдем. Лицо незнакомца кажется очень знакомым, вроде бы видел его где-то в районе «1703», а вроде бомж какой-то, так что точно нет. — А как тебя зовут? — Гене было слишком любопытно, насколько этот человек отбитый, что пригласил тебя к себе домой. «А вдруг ебаный маньяк, да не.» — Эй, не молчи? — Денис. Руку пожимать не дам. — Я где-то тебя видел. — Гена останавливается. — собеседник тоже останавливается, разворачивается на носочках и твердым шагом направляется к Гене. — Знал, что узнаешь. — Черт, спасибо большое, мне пора.— кладет руки в карманы, быстрым шагом сматывается с места. Это было весьма неожиданно и охуительно странно. А, может, это всего лишь иллюзия? Гена сам уже не понимает, куда несут его собственные ноги: вот он идет по набережной, вот промелькнул Петр, там гаражи, здесь снова мост. Стоит и смотрит на тот самый дом. Свет не горит, окна зашторены. Признаков жизни нет.

***

Прошла неделя, Слава так и не позвонил. И вроде бы не должен, потому что все понимает, нахер он никому не сдался. А Гена написал смс-ку, что прибыл в Москву, неожиданно-то как. На душе у вечно молодого и относительно веселого Славика скребли кошки, а может, это и из-за Кохи, которая лежит на нем и хоть как-то пытается привлечь внимание хозяина, а может, это внутренний голос хочет вырваться наружу и дать пиздюлей одному молодому и красивому. Слава вроде бы жив и здоров, но цвет лица ухудшился, синяки размером с галактику, постоянно в очках даже дома, не соглашается ни на какие вписки — тихо сидит дома и даже не хочет выходить за продуктами. Поэтому-то после того, как он не ответил уже на четвертый звонок, Ваня начал беспокоиться и на первом же пазике примчался спасать Андрюхиного Дейла. Не зря. Он обнаружил его на полу возле окна. Когда Светло попытался посмотреть ему в глаза, то ужаснулся: на него смотрели абсолютно пустые, безмолвные глаза, они не смотрят на тебя, смотрят сквозь тебя, сквозь стены и время. У него перед глазами те вечера, те теплые поцелуи в шею, тот самый раз. Все было хорошо. Но трусом быть плохо. Слава не знает, почему тот бегает. Точнее, зачем? Нельзя ли просто принять действительность, просто заглотить огромный хер фатума, а не плевать в душу своей практически второй половинке. Это чистой воды хамство. Ваня понимает все, нет в мире вещей, которые бы не понимал Ваня. Вот только что с его другом сделал это емкий Геннадий Рики Ф — Ваня почему-то не понимал. Ну, да, судьба и тыры-пыры. А нельзя ли нахуй послать и найти себе бабень без седой прядки? Ваня не понимал, что так нельзя. Он списывался с Фарафоновым. Переписки в основном были содержания: «Ты пидор/Прикольно/Слава плачет/Утешь/Приезжай/Нет» Ваню тоже уже подзаебал и он решил хоть что-то предпринять. Все ебанутые идеи приходят спонтанно, но не у него. Он решил, что нет ничего лучше, чем ебаные вписки со всеми андерграундскими рэперами Петербурга. И Славу почти что вытянули из омута, если бы обратно не толкнули на дно. Он отчаянно старается выбраться, но руки помощи все еще нет, вряд ли когда-либо будет. Слава и сам уже в это не верит. Зачем вся эта чертовщина, если человек, тот самый, который нужен тебе все двадцать четыре часа в сутки, делает вид, что вы никогда не были знакомы, сидит чуть поодаль и редко кидает на тебя соблазнительные взгляды, ну-ну, Слав, это лишь твои фантазии, он разговаривает о чем-то с Букером. Как позже выяснилось: о фрешбладе. Слава не ревнует, но если привести в ход свои шестеренки, то да. Он хочет всего его к себе, но подойти не может. Слава — сука понимающая. И если так угодно Фарафонову, то он нарушать его комфортное состояние не будет. Хотя однажды он все же ворвался в его жизнь, изменив ее до основания. Гена теперь не настолько сильно любит уют, теперь ему даже порой нравится находиться вот в таких местах с теплым приемом Андрюши Замая. Слава много пьет и иногда выходит покурить на балкон. Слава курит мало, но сбегать от взгляда таких родных и в то же время абсолютно чужих глаз необходимо. Он снова вышел покурить. Когда курил, был похож на очень красивого человека, так однажды сказал Гена, хотя он думал, что когда тот не курит, то все равно выглядит слишком привлекательным. Курить так, как курит Слава — почти искусство. Его тонкие изящные пальцы спокойными, полными отчаяния движения подносят сигарету к губам, Слава медленно вдыхает и наслаждается никотином, которые разливается по всему организму. Хорошо. Гена не может больше наблюдать и в очередной раз идет за ним. До этого он предпринимал еще несколько попыток, но около балконной двери он внезапно останавливался и шел обратно на свое место. Все старались не замечать, но видели, как оба страдают, непонятно отчего. Хотя, Слава, ладно, отвергнула любовь и все дела. А Гена? Муки совести? Проснулись чувства, которые и не засыпали? Или ты недостаточно принес страданий? Молча стоят на балконе, глядя на весеннее небо. И сейчас тоже вроде бы хорошо, нет той неловкости, и Гене даже комфортно больше обычного. Он кладет голову на плечо Славе, тихо вздыхает, смотрит снизу вверх и, кажется, начинает расцветать. Весна. А чем так характерно это время года? Это время перемен, не так ли? Время любви? Что-то было про разочарование и расставание? Нет? Ну, хорошо. — Мы с Оксидом решили альбом намутить. Заценишь? — Конечно. — и Славе этого достаточно. Они стоят долго, вместе, слишком рядом. И Ваня уже выдыхает и хочет найти им свободную комнату, но видит, как между ними завязывается о разговор, и судя по лицу Славы, не очень приятный. Ваня не знает, что там происходит, но это ему уже не нравится. Какие нахер секреты, я выпроводил какую-то парочку, чтобы вы наконец-то в первый раз потрахались. Слава, конечно, рассказывал многое своей подружке, но о первом разе всегда нужно умалчивать, что, собственно, он и сделал. Они выходят и расходятся по разным сторонам. Ваня очень недоволен, руки сжимаются в кулаки, скидывает с себя какую-то девушку, которая что-то шептала ему на ухо, раздражающе улыбаясь и хлопая ресницами. «Улети нахуй, я хочу выполнить свой долг» — думает Ваня, выражение лица как у отважного героя, который идет спасать мир. Мир Славы, разумеется. Он подходит к Славе, когда тот уже собирается выходить (не в окно, к сожалению). Ваня кладет руку ему на плечо и лишь с жалостью качает головой, его Славик выглядит ужасно: красные глаза, которым не удалось сдержать слез, подрагивающие губы. Только сейчас Светло замечает, как сильно постарел его друг за последние два года, хоть он все еще и выглядит, как взрослый подросток. Ваня понимает все без слов. — Ничего, Слав. Все — хуйня. Все пройдет. — он отходит от него и направляется в комнату. Он ищет глазами того самого, долго и тщетно. — Да, где этот выблядок?! Я оставлю ему на попечительство Славу на всю жизнь, если он сейчас же не объявится! — Да хули ты орешь? Пойдем. — напротив него стоит сам Рики Фи приглашает его в пустую комнату. — Надеюсь, Слава не убьет нас в порыве ревности. — Светло хихикает и думает, что Гена не такой уж и уебок. Слава стоит неподалеку и мало что понимает. А зачем это все? Можно ведь принять пару таблеток, которые так старательно прячет от него и Андрей, давно смирившейся с ориентацией друга, он даже иногда помогает, зовет «подышать свежим воздухом, смотри, погода какая классная», (лучше слово, конечно, «пить» употребить, но ладно), заставляет писать будущие хиты, всячески оберегает от прогулки в окно, и Ваня, он давно уже стал ему маменькой. Слава даже порой думал, что пора бы их самих свести и поженить. Но сердце Андрея принадлежало только лишь гениального рэперу — Вите СД. А Ваня тайно вздыхал по чудесному Феденьке, который таскался везде за своей Фаиной. — Геннадий, что вы творите? Что опять у вас случилось? Все ведь как по маслу шло. — Ваня играет бровями, не подозревая, что выглядит отвратительно. — Вань, не могу я так. Просто не могу. — он постучал по карманам, но не нашел того, что собирался найти. — Есть сигареты? — ЗОЖ, душенька моя, как же ЗОЖ? — но все-таки отдает пачку. — Тут и бухать начнешь. — Светло из вежливости даже предложил прикурить, а тот охотно согласился. Повисла тишина. За стеной играет очередной трек из 00-х, да, тусовки андеграунда ебать, и вправду — вещь, причем очень даже хорошая. Слава лежит на кресле и дергает головой в так музыки. На глазах темные очки, пиво в руках, разбитое сердце внутри. Это, наверное, из-за убийства последней надежды быть с тем, с кем хочется, с кем предназначен судьбой. Гена пресек всё, абсолютно всё. — Вань, а что я сделаю? Не могу. Ты ведь знаешь, как это бороться с самим собой. Ты либо победил свои страхи, либо остался в дураках с прежним укладом жизни. Вань, борьба внутри — это пиздец. Ты хочешь одного, а другой, тоже ты, хочет другого. Слава действительно прекрасный, я готов быть рядом с ним. А чего стоят его глаза? Вань, ты вглядывался когда-нибудь в них? — Фарафонов уставился на своего собеседника, мол «не ври мне, я тут душу тебе изливаю». — Они потухшие, но только не с тобой. — Именно. Я ведь понимаю, что должен быть с ним, он такой счастливый, когда его обнимаешь. Но… знаешь, не могу. — Внутри ты против? — Да. Я не хочу делить постель с мужчиной, хоть тот охренительно красивый с утра. Ну, ты знаешь, наверное. — Гена хочет припомнить ту ситуацию, рассказанную Славой. Один раз эти вот друзья проснулись рядом, лишь в нижнем белье, женском почему-то, и носках. Славе было безумно стыдно, и он решил признаться Гене, а тот никак не воспринял: «Лол, ну бывает». — Бля. — Ну вот. Не могу, просто не могу. Да, та неделя — лучшее, что было, наверное. Слава, повторюсь, чудесный. Но… — слишком грустно вздыхает. — Мне стоит уехать, пожалуй. Вань, позаботься о нем, пусть раньше тридцати в окно не выйдет. А там., если я совершенно точно его судьба, то сам прибегу, потому что выхода не будет, прибегу с искусанными запястьями и, может, с более умной головой. А сейчас, пока есть силы и время, то поищу-ка я ту самую, хорошенькую девочку. — он собирается подать Ване руку, но Светло прижимает его к себе с силой, возможно, даже в несколько десятков Ньютонов. — Береги его, Вань, пожалуйста. — Ты же никогда не казался мне таким сентиментальным. Эх, Гена, стареешь, прядка больше становится. — тянется к волосам, но никто не может трогать Гену за волосы, кроме Славы, это Рики уже давно уяснил. Слава всегда с нежностью относился к его волосам, он слишком уж бережно трогал их, гладил, пока Гена спал, любил целовать, и он так привык к такому, что было абсолютно неприятно, когда кто-то прикасался к ним. — Так, а вот это уже переходит границы. Давай, Светло, продолжайте писать новые релизы и пиздеть на Федорова. Всего хорошего. — До встречи, солнце. Гена уходит, хочет найти Славу, но сразу понимает, что его нет. «Блюет уже где-нибудь» — думает он. А Ваня ничего не говорит о разговоре, лишь утешительно хлопает по плечу и говорит, что все будет нормально, чувак, это жизнь. Слава не верит. Он уже никому не верит. Человек, которым он буквально живет, уходит, даже не попрощавшись (тот поцелуй на память, пока никто не видит, не считается). Слава хочет выдохнуть, жаль, что дышать больше не хочется.